Лихорадка (гет)

Двадцать второе января 1843 года. Вечер.

Два дня пролетели в размеренной суете. Жар у Александра Николаевича, к счастью, не разгорелся вновь по-настоящему, а лишь напомнил о себе лёгкой дрожью, которую Катя с отцом укротили отваром и строгим покоем.

После вечернего визита к больному, который оказался чересчур болтлив, у Кати выпал час свободного времени. Иван Алексеевич ненадолго уехал, а выполнять поручения по дому ей не дозволялось — она была всё-таки дочерью доктора, а не прислугой. Её пригласила в маленькую, но уютную людскую горничная, с которой Катя познакомилась по приезде и иногда обменивалась парой слов.

Комната была тёплой, пахла хлебом и воском от свечей. На столе, под лампой, лежали пяльцы с узорной каймой.

— Вот так, Катерина Ивановна, не натягивайте сильно, — мягко поправила Нина, касаясь её руки. — Что же вы.. Палец уколите!

Катя вздохнула и отложила работу.

— У меня, видно, к этому делу способностей нет. Пяльцы меня побеждают.

— Пустяки. Каждому своё ведь, — махнула рукой Нина. — Вы отвары свои варите, дурно пухнущие, склянки натираете до блеска.. А я вот, к примеру, узор для сундучка вышиваю. Приданое.

Она сказала это с такой гордостью, что Катя невольно улыбнулась.

— Замуж выходите?

— Ох, нет же, — Нина засмеялась, но глаза её заблестели. — Жених-то… он ещё должен меня найти, заметить. Должен подъехать на лихом коне и влюбиться с первого взгляда в веснушки мои, волосы пышные, улыбку ласковую.. И я в него влюбиться должна так же! В голос его томный, в речи жаркие… И чтобы стихи мне писал тайком, на встречи звал.

Катя слушала, слегка склонив голову.

— И много таких на лихих конях по нашим дорогам ездит?

— Ну, Катерина, что вы! — Нина отмахнулась, смущённо улыбнувшись. — Это я воображаю так, чтобы вам понятней было! Вот, слушайте дальше.. Он должен быть смелый, добрый. Смотреть на меня так, будто я роза в ромашковом поле! Понимаете? Чтобы, будто воды выпить хочет, в самый знойный день.. Чтобы в глазах темнело у нас обоих, от любви такой.

— В глазах темнеет от болезни скорой да от головокружения, — тихо сказала Катя, снова беря в руки иголку.

— Ну, что вы такое говорите! — Нина надула губы. — Это вы всё.. по-докторски. А любовь — она ведь не про болезни. Любовь — это другое..

Игла снова замерла в пальцах Кати.

— Да, другое.., — наконец ответила она. — Только у нас с вами, Нина, не та доля, чтобы по любви жить. Радоваться будете, если он вас бить не станет, да в запой не уйдёт.. — Катя на миг запнулась. — Или на стороне себе не сыщет кого-нибудь, как это обычно бывает.

Нина слушала, широко раскрыв глаза.

— Вы ведь ещё такая молодая! — вырвалось у девушки. Теперь в её голосе слышалась растерянность. — Неужели совсем не верите, что может найтись человек, который полюбит?

Катя не ответила сразу. Глубоко задумалась.

— Верить-то можно, — сказала она наконец. — Но я видела, как эта вера и любовь рожает голодные рты, синяки и бесконечное, мужское.. распутство.

— Простите, — тихо добавила Катя, отводя взгляд. — Не хотела.. вот так.

— Нет, ничего… — тихо пробормотала Нина, уставившись в свою вышивку. — Просто… вы так говорите, словно Александр Николаевич на рояли бренчит. Красиво, по-настоящему, но.. Страшно как-то.. от музыки такой проникновенной.

Катя удивлённо взглянула на девушку.

— Что же, Александр Николаевич играть умеет?

— Конечно. И французский знает, — Нина призадумалась и добавила: — Он же барский сын как-никак.

Катя дёрнула щекой и снова склонилась над пяльцами.

Ну, конечно же.

Александр обучен грамоте, этикету, наукам, да игре на музыкальных инструментах. Всё, что полагается образованному дворянину. Только вот этого благородного лоска днём с огнём не сыщешь под слоем цинизма и барского высокомерия. Он сколько угодно может цитировать французских философов, а на деле ведь — дальше собственного носа не видит.

Катя ткнула иголку в ткань слишком резко, и на белой канве появилась маленькая алая точка.

— Вот видите, — сказала девушка, сунув палец в рот. — Не моё это дело. Моё — помогать больным. У каждой твари, как говорится, своя нора.

— Страшно вы живёте, Катерина Ивановна, — выдохнула Нина. — Всё насквозь видите, всему цену знаете.

— Не страшно, — спокойно возразила Катя, присматриваясь к крохотной ранке на пальце. — Спокойно. Когда ничего не ждёшь — не разочаруешься.

— А я всё же ещё немного помечтаю.. О женихе на лихом коне. — Нина мягко улыбнулась и прижала к груди почти законченный узор. — И вы попробуйте когда-нибудь, как от дел оторвётесь… О любви, о доме тёплом, о руках крепких, которые покой дарят. Ничего же не случится страшного. Верно? Тихая мечта позволит уснуть крепче любого отвара.

Нина встала и, взяв со стола чистый носовой платок, приложила его к кровоточащему пальцу Кати, аккуратно перевязав.

— Иногда и дочери доктора помощь надобна. Вы же тоже из крови и плоти состоите, а совсем забыли об этом.

«Действительно», — подумала Катя, вдруг взглянув на служанку по-другому, осознав, что в её словах есть неоспоримая искра мудрости.

Тихий разговор прервал стук в дверь и появившийся на пороге Тимофей Иваныч. Он слегка поклонился с уважением к девушке.

— Катерина Ивановна, отец ваш вернулся. У конюшни лошадей распрягают.

— Спасибо, Тимофей Иванович. — Катя быстро встала, отложив пяльцы. — Иду.

Она обернулась к Нине, на мгновение задержав взгляд на её лице. — Спасибо вам за беседу. И за… совет. Я подумаю.

— Пустяки, — смущённо улыбнулась Нина, махнув рукой. — Заходите ещё, когда время будет.

Катя кивнула и вышла вслед за камердинером.

Увидев дочь, Иван Алексеевич махнул рукой, и они вместе направились к своему углу — небольшой, но отдельной комнате, выделенной для них в одном из флигелей.

Комната была простой: две кровати, стол, заваленный книгами и склянками, сундук с пожитками. Пахло лекарственными травами, воском.

Иван Алексеевич сбросил сюртук, сел на табурет и тяжко вздохнул.

— Ну что, Катюша? Как наш барин?

— Жар не поднялся, — ответила Катя, наливая отцу воды из графина. — Слаб, раздражителен, но это от болезни. Пьёт, что прописали. — Девушка поставила на место отцовский саквояж, отряхнула и повесила сюртук. — Как Радилов? Неужто сердце снова?

— Живёт пока. Старость, Катя, не лечится. — Иван Алексеевич вздохнул, потирая переносицу. — Помоги снедь разобрать, что привезли. Лекарства нужные нашлись в городе.

Катя принялась развязывать узел с аптечными свёртками, пока отец умывался водой из кувшина.

— В городе что? — спросила она, не оборачиваясь, выкладывая на стол банки с мазями и пакеты с сушёными травами.

— В городе… — Иван Алексеевич вытер лицо полотенцем. — Воспаление, Катя. Не простуда. С кашлем кровавым, с таким жаром, что с человека пот ручьём льёт. — Иван Алексеевич покачал головой. — У купца Дикова двое ребятишек… оба сегодня к полудню… — Он не договорил. — У другого жена… сегодня уже не встаёт. Чахнет на глазах.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Катя слушала, бросая взгляд на уколотый палец. Недавний разговор о любовных мечтах казался теперь ничтожным перед лицом настоящей, ощутимой беды.

— Что это? Чахотка?

— Не знаю, — честно признался отец. — Не знаю..

Они помолчали. Тяжесть невидимой угрозы висела в воздухе.

— Поздно уже, спать пора, — мягче сказал отец. — И ты ложись, не читай до упаду, свет глаза портит.

Катя кивнула без слов. Она помогла отцу разложить постель, поправила одеяло и только потом погасила лампу, устроившись на своей узкой кровати.

Отец заснул почти сразу — тяжёлым сном уставшего человека. А Катя лежала, уставившись в потолок. Книга, которую она взяла для успокоения, покоилась нетронутой на груди. Мысли путались, роясь в голове: страшная болезнь в городе, отец, который едет навстречу ей.. Чем это всё закончится? Придётся ли бросить дом и укрыться там, где безопасно? И есть ли вообще это безопасное место?

-

Утро выдалось тихим. Ещё вчера колкий воздух теперь был влажным и мягким. Снег на крышах подтаял, с длинных сосулек капало. Этот день января выдался на удивление тёплым и приятным.

Катя вышла из флигеля и прищурилась от слепящего солнца. Она несла к колодцу пустое ведёрко. Мысли её были далеко. Девушка старалась гнать последние воспоминания и разговоры с отцом прочь, но они упрямо возвращались в голову. К тому же Иван Алексеевич уехал ещё до рассвета, и это прибавило тревоги в сердце.

Не успела Катя сделать и десяти шагов, как что-то белое и рыхлое упало ей прямо на ногу.

Катя вздрогнула и подняла глаза.

Из-за угла дома, прислонившись к резному столбу, стоял Александр Николаевич. Он был одет в добротный тулуп, тёплые сапоги и шапку, из-под которой выглядывали тёмные волосы. Лицо было ещё бледным, но карие глаза горели знакомой ехидной искрой. В руках он перекатывал новый снежок.

— Промах, — без тени сожаления заявил он. — Целился в плечо.

Катя посмотрела на разбившийся о её башмак снежок, потом на него. Внутри что-то ёкнуло — раздражение. Ей хотелось тихого утра, а тут снова..

— Вы чего на улице? Снова пойдёте в сугроб? Я более за вами не пойду, ноги отморозила в прошлый раз.

— Иван Алексеевич велел из комнаты выбираться. Коли температуры нет, надо расхаживаться, — парировал Александр, подбрасывая снежок и ловя его. — «Свежий воздух, — сказал, — лечит». Так что я, можно сказать, исполняю предписание.

— Гулять и дышать, Александр Николаевич. А не скакать в снегу и снежную бабу лепить.

— Ну вот, я и собираюсь гулять, — он оттолкнулся от столба и сделал шаг вперёд.

Катя инстинктивно отступила.

— К пруду. Говорят, лёд отличный, и погода хорошая. Пойдёте со мной? А то я, знаете, ещё слаб.

Он опять это делал — превращал предложение в обузу для неё же самой.

Раздражение внутри Кати нарастало. С детьми было проще.

— Идите-идите… — Девушка развернулась и решила пройти к колодцу другой дорогой, по непротоптанной тропинке. — С Богом, Александр Николаевич.

— Я вас не задержу надолго, — настаивал Александр. — И представляете, какая там картина сейчас? Лёд, солнце… Будет на что посмотреть, кроме моей физиономии.

Уголок её губ почему-то дрогнул против воли, плечи опустились… в невольной уступке.

Этот человек был как муха — от него нельзя было просто… отмахнуться.

— Чего там смотреть-то? — спросила наконец Катя, обернувшись.

— Всё! — оживился Александр. — Это, конечно, не светский вечер с шампанским в руках, но уж лучше, чем сидеть в четырёх стенах. — Он сделал паузу. — И мне… признаться, не очень-то хочется идти туда одному.

— Пять минут, — выдохнула девушка, поражаясь самой себе. — И если вы хоть раз поскользнётесь или начнёте кашлять — сразу поставлю вам банки на икры.

— Прямо там? На пруду? — усмехнулся Александр, но когда увидел серьёзное лицо Кати, тут же исправился. — Понял я, понял, фельдшерица..

Катя поставила пустое ведёрко на крыльцо, стараясь не думать о том, как глупо это выглядит. Бросить дело ради прогулки с барином. Вздор чистой воды.

Александр зашагал к тропинке, ведущей к пруду, и Катя пошла следом, держа дистанцию в три шага. Снег под её башмаками скрипел иначе, чем под его сапогами — выше, тоньше.

— Вы всегда такая? — спросил он вдруг тихо.

— Какая?

— Серьёзная.

Он чуть не споткнулся о корягу, вовремя переведя взгляд под ноги.

— Смотрите под ноги и не задавайте странных вопросов, — строго сказала Катя.

— А вы смотрите за мной лучше, — парировал он. — Я же говорил: слаб ещё. Могу упасть.

— И будете лежать в сугробе, пока не замёрзнете, — вздохнула Катя. — Не спасу вас больше, оставлю воронью на растерзание.

— Не оставите. Вы не такая.

Она не ответила, только тихо поджала губы, приподнимая подол своего платья, чтобы переступить через очередную корягу. Не просила подать руку, не ждала, что ей уступят дорогу. Просто шла.

Тропинка вильнула меж стволов, и впереди блеснул пруд. Катя невольно замерла. Солнце заливало лёд золотистым светом, снег искрился так сильно, что глазам было больно. Дети катались на льду, оставляя длинные изогнутые следы.

— Катались когда-нибудь? — вдруг спросил Александр, и Катя подняла на него глаза, блеснувшие искрой любопытства.

— Нет. Девушкам не место на льду. Только мальчишкам было позволено так резвиться. — покачала она головой. — А вы? — спросила Катя. — Вы, верно, с детства умеете?

— Да, — ответил Александр. — В Петербурге каждую зиму на катке. Там коньки.. Ух! Сталь — как бритва. А здесь… — Он усмехнулся. — Идёмте, я вам покажу.

— Вы с ума сошли, — автоматически ответила Катя, отступая на шаг. — Я упаду. И к тому же коньков у меня нет.

Она взглянула на свои потёртые, но тёплые сапожки на шнурках. Добротная обувь, привычная к долгим переходам по скверным дорогам, — но не для льда, конечно.

— Все падают, — Александр проследил за её взглядом. — А в сапогах даже лучше. Скользить по льду всё равно будете. Меньше соблазна лихачить.

— Я и не собираюсь лихачить, — отрезала Катя. — Я вообще не собираюсь на лёд. Я воду шла набирать.

— Вода никуда не денется, — терпеливо сказал Александр, протягивая девушке свою раскрытую ладонь. — Идёмте. Я вас за руку буду держать.

Он сказал это просто, без привычной игры, и Катя вдруг поймала себя на том, что… не находит немедленного отказа.

Его предложение было безумным. Неприличным. Опасным. Но внутри шевельнулось почти детское любопытство.

— Вы и держать-то не умеете, — буркнула она. — Сами едва стоите.

— Не говорите раньше времени, — усмехнулся Александр. — Вот когда уроню вас, тогда слова будут вправду честные.

— Вы нарочно меня испытываете?

— А вы — нарочно отказываетесь?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Безнадёжный, — заключила Катя, а потом протянула ему свою ладонь, крепко схватившись. — Но не безнадёжно.

Мир качнулся, но рука Александра на удивление оказалась надёжной опорой.

— Смотрите вперёд, — сказал Александр.

— Смотрю.

— На меня смотреть — это не вперёд.

Катя хмыкнула, но ничего не ответила. А Александр незаметно, но довольно улыбнулся, победив в этой маленькой схватке.

Они поехали. Медленно, неуклюже, то и дело теряя равновесие. Катя сбивала дыхание, хватала ртом морозный воздух и никак не могла понять, отчего ей так легко и страшно одновременно.

Александр ловко взял её под локоть, отпустив ладони.

— Не бойтесь, не бойтесь. Ноги чуть шире. Скользите, а не шагайте. Вы же не дерево, Катя!

— Напомните больше никогда не доверять вам.. Ах! — ноги Кати снова разошлись в стороны. — Нет, я, пожалуй, это даже запишу!

— Вы же ещё ни разу не упали! — буркнул барин.

— Глупое.. Глупое, предательское стекло!

Через пару минут Александр отпустил её руку и отошёл назад, чтобы наблюдать. Он скользил легко и почти не заваливался в стороны. — Вот видите, получается!

Она подняла на него глаза. Раскрасневшаяся, сбившая дыхание, она поняла, что он оказался впервые прав — у неё и правда получалось.

— Получается! — звонко, на всю округу, крикнула Катя, вдруг расхохотавшись. Смех вырвался из неё сам, совершенно неуместный для дочери лекаря. Она смеялась и не могла остановиться, отъезжая от Александра всё дальше.

А он смотрел на неё с нескрываемым восторгом и любовался. Как любовался бы льдом на солнце, как любовался бы заснеженными деревьями, как любовался бы всем этим миром, объятым снегом, в котором расцветал один единственный, зимний цветок. Это была не только её победа — это была и его победа тоже.

— Осторожно! — раздалось вдруг совсем рядом, и прежде чем Катя успела сообразить, что происходит, в неё со всего размаху врезалась чья-то фигура. Мир закружился вновь. Плечо болезненно заныло.

Она пошатнулась, ноги разъехались в стороны, но сильные руки мгновенно подхватили её под локти, удерживая от падения. Катя вскинула голову и уткнулась взглядом в незнакомое лицо — молодое, открытое, с весёлыми глазами.

— Катя! — вскрикнул где-то рядом Александр, стараясь быстрее добраться до девушки.

— Простите! — выпалил юноша, так бесцеремонно сбивший её, всё ещё не выпуская Катю из рук. — Загляделся, ей-богу! Не ушиблись?

— Я… нет, — выдохнула Катя, приходя в себя. — Цела.

— Ну слава Господи! — Юноша широко улыбнулся. — А я уж думал, сейчас оба в сугроб полетим. Меня, кстати, Алексеем звать. А вас?

Он говорил легко и свободно.

— Катя, — ответила она, высвобождаясь из его рук. — Екатерина Ивановна.

— Катя, — повторил Алексей. — А вы, видать, не здешняя? Я тут всех знаю, а вас не припомню.

— Я с отцом, доктором. Мы у Волконских временно.

— А-а, докторская дочка! — Алексей понимающе кивнул. — Слыхал, барина нашего на ноги ставите. Это вы, выходит, спасительница?

— Помощница, — поправила Катя.

— Алексей Владимирович Щебрин, и тебе доброго утра. — Александр появился через долгую минуту, обхватив невольно локоть Кати, чтобы та не упала.

— Александр Николаевич Волконский, здравствуйте. — с усмешкой произнёс молодой человек, с некой долей иронии склонив голову. — На ногах уже? А говорят, захворали сильно, на стены лезли.

— Вы, Алексей Владимирович, — процедил он, — как всегда, изволите острить.

— А что мне ещё изволить, Александр Николаевич? — Щебрин развёл руками. — Погода хорошая, лёд отличный, девушка прекрасная. Не изволить же мне, право, рыдать.

При слове «девушка» он бросил быстрый взгляд на Катю.

Александр стиснул зубы. Локоть Кати под его пальцами был тонким, тёплым, спускающим его накатившую ярость на землю.

— Нам уже пора, — чётко скомандовал Александр.

— А! Хворь даёт о себе знать? — с напускным удивлением поинтересовался Алексей. — Ну тогда идите, конечно. Не смею задерживать.

Он отступил на шаг, но взгляда от Кати не отвёл.

— Екатерина Ивановна, — сказал он вдруг, обращаясь прямо к ней, словно Александра и не существовало. — А вы завтра будете на пруду?

Катя подняла на него глаза. Спокойные, серые.

— Нет, — сказала она просто. — Дел много.

Алексей замер. Улыбка на его лице дрогнула.

— Дела, оно конечно, — кивнул он. — Уважаю. Мой батюшка всегда говорит: праздность — мать всех пороков. А вы, стало быть, порокам не предаётесь?

— Не предаюсь, — ответила Катя.

— Вам бы поучиться, Александр Николаевич, — вздохнул Алексей, с усмешкой смотря на барина. — Вон, говорят, вы в прошлом году в Петербурге такого натворили..

— Алексей Владимирович, вы забываетесь.. — прошипел Александр. Катя почувствовала, как его пальцы на её локте сжались с такой силой, что стало больно. — Что было в Петербурге — осталось в Петербурге.

— Осталось ли? — Щебрин поднял брови. — Я слышал, кое-что всё же приехало с вами. Например, ваша репутация. Или вы думали, она осталась ждать вас на Невском проспекте?

— Хватит, не собираюсь терпеть этого нахала. — Александр развернулся, и вместе с ним заскользила Катя, едва удерживаясь на ногах.

Она вцепилась в его руку — потому что боялась упасть.

— Александр Николаевич, — тихо сказала Катя. — Остановитесь.

Он не слышал, двигаясь вперёд.

— Простите, Екатерина Ивановна. Не хотел портить вам прогулку. — крикнул Алексей, махнув рукой, наблюдая, как Катя и Александр покидают лёд.

Катя обернулась на мгновение, встретилась с ним взглядом — и ничего не ответила. Александр тянул её вперёд, к берегу, и она позволяла себя вести, потому что спорить сейчас было бесполезно. Он не слышал. Не видел ничего, кроме своей ярости.

— Александр Николаевич, — повторила она, когда лёд сменился снегом. — Остановитесь. Вы делаете мне больно.

Он замер. Разжал пальцы — медленно, словно очнувшись от сна.

— Простите, — выдохнул барин.

— Кто он? Алексей этот? — Катя почувствовала себя лучше, когда смогла стоять без помощи на твёрдой земле и когда ноги не разъезжались в разные стороны.

— Вам интересно? — Александр вскинул бровь, выходя на тропинку, ведущую к поместью. — Понравился? — собственные слова кольнули его в область груди, но барин быстро отмахнулся от этого странного чувства.

— Вы сейчас серьёзно? — спросила Катя.

— Не очень, — хмыкнул Александр. — Он сын помещика. Образованный, смышлёный. Слышал, невесту себе подыскивает. А отец его хотел дочь свою на мне сватать.

Катя подняла бровь.

— Сестру его, Анастасию Владимировну, — пояснил Александр. — Два года назад. Съездили к ним в имение, посмотрели друг на друга, посидели за одним столом. Она всё на меня смотрела, а я — в окно.

— Не сложилось?

— Я сказал, что не готов. Отец сказал, что я дурак. Анастасия Владимировна была опечалена. Понравился я ей.

Катя прикусила щёку и взглянула себе под ноги. Интересно было бы посмотреть на ту барышню, которая хотела быть рядом с Александром Волконским… Всю жизнь.

Мысль пришла некстати, и Катя попыталась её отогнать, но отчего-то не выходило.

Смогла бы она сама прожить рядом с таким человеком? Упрямым, язвительным, вечно мечущимся между гордостью и отчаянием? Который может сделать больно — и тут же смотреть затравленным зверем? Который бросается снежками и при этом говорит такие вещи, от которых сердце замирает?

Смогла бы?

— О чём задумались, Катерина Ивановна? — тихо спросил Александр.

Катя подняла голову.

— О том, что Анастасия Владимировна, видно, смелая девушка, — сказала она. — Раз решилась полюбить человека, который сам не знает, чего хочет.

Александр усмехнулся.

— Или глупая.

— Или глупая, — согласилась Катя. — Но глупость и смелость часто ходят рядом.

— А вы смелая, Катерина Ивановна? — Александр вдруг остановился на полпути и взглянул на неё с неким откровением.

Неожиданный вопрос повис в воздухе.

— Смелая? — переспросила она, останавливаясь и выигрывая время, чтобы подумать.

— Да. Вы смелая?

Она смотрела на него. На его глаза — тёмные, не похожие на её, серовато-голубые. На чёрные волосы, торчащие из-под шапки, растрёпанные ветром. На его потрескавшиеся от холода губы, всё ещё слегка бледные. Она смотрела на него — и не могла отвести взгляд.

Всё в этом человеке было неправильно. Не вовремя. Не по чину. Он был избалованным, капризным, с дурным характером. Он был трудным. Невозможным.

И сейчас он стоял перед ней и смотрел так, будто она была не дочерью лекаря в поношенном платье, а чем-то большим. Чем-то, чему он не смел дать имя.

— Вы на меня смотрите, — тихо сказал Александр.

— Да, — ответила Катя. — Смотрю.

— И что вы видите?

Катя помолчала. Снег вдруг начал падать между ними — белый, тихий, невесомый. Он ложился на его шапку, на плечи, на ресницы. Он ложился на её платок, на рукава, на руки, которые она сжимала перед собой.

Она хотела что-то сказать, но не могла разлепить пересохшие на холоде губы и просто смотрела на него. Её взгляд, подобно снегу, ложился на его черты лица и таял…

Это было странно. Неправильно. Она никогда не позволяла себе так долго рассматривать людей. Пациентов — да, изучала, искала признаки болезни. Но это было другое. Это было не для лечения. Это было — для себя.

— Катя, — сказал он тихо. — Вы меня пугаете.

Она моргнула, возвращаясь в реальность.

— Чем?

— Тем, как смотрите. Я не понимаю, что вы там видите. Шапка накренилась, что ли? — Александр поправил головной убор пальцами.

Катя медленно, очень медленно улыбнулась.

— Я вижу человека, — сказала она.

Александр сглотнул.

— И какой я человек?

Она помолчала. Снег всё падал, и время, казалось, остановилось.

— Упрямый, — сказала она. — И добрый. Хотя очень стараетесь казаться злым.

Он хмыкнул непонимающе.

— Это… хороший портрет?

— Честный, — ответила Катя. — А это важнее. Пойдёмте, Александр Николаевич, — добавила девушка, пряча улыбку в уголках губ. — Я и так уже задержалась, а обещала вам всего пять минут своего времени.

— Пять минут? — переспросил он. — Мне показалось, прошла вечность.

— Значит, вам уже вечность и двадцать пять лет. — усмехнулась Катя и прошла впереди него.

Александр улыбнулся и последовал за ней.

Он смотрел, как она идёт по узкой тропинке — уверенно, не оглядываясь. Снег скрипел под её сапогами, полы плаща и платья касались сугробов.

Александр думал о том, что в ней нет ни капли той жеманной грации, к которой он привык. Она не умела красиво падать и изящно подниматься. Она не знала, как томно опустить ресницы и сделать вид, что ей скучно. Она не играла.

И от этого смотреть на неё было почему-то важнее, чем на всех петербургских красавиц, вместе взятых.