Песня моей души (гет)

На третий день вьюги Дорнас поверил всем рассказам изанахов о лютых зимах, какие бывают у них порой. Сам он, как и в минувший год, наглухо закрыл окно и дверь — все равно никто не придет, ведь изанахи никогда не покидают своих жилищ зимой, дожидаясь весны. Прошлая зима была скучной, но еще радовала новизной. Нынешняя же не радовала вовсе, как и грядущие празднества по ее исходе.

В очаге тихо тлели дрова, чтобы похлебка в котелке не кипела слишком сильно. Зато в душе Дорнаса по-прежнему клокотала неведомая тревога: помешивая варево деревянной ложкой, он едва не уронил ее, а потом чуть не угодил подолом прямо в огонь. С трудом сдержав невольную брань, Дорнас тяжко выдохнул и вернулся на застеленную шкурой корягу, служившую лавкой, откинулся к бревенчатой стене. И тогда он услышал.

Визгливое пение вьюги за окном сделалось почти привычным. Сейчас же в него ворвались иные звуки, каких не могло быть здесь, — словно плач младенца, едва слышный, замирающий, как будто ребенок кричал из последних сил. Дорнас подпрыгнул на своем убогом сиденье, бросился со всех ног к двери, прислушался: померещилось или нет? Он стоял долго, зажмурив глаза и затаив дыхание, хотя все в нем взывало пойти прямо сейчас и проверить. Взревела, точно от боли и злобы, вьюга — и на рев отозвался детский плач, отозвался и стих.

В один миг Дорнас оделся и сбросил с двери тяжелый засов. Лучину было бы бесполезно брать — ветер вмиг загасит, но как разглядеть что-то в такой темноте и в такой буре? Дорнас воззвал к ветрам, повел рукой — тучи снежинок вокруг него вмиг разлетелись прочь — и затопал по рыхлым сугробам, то и дело проваливаясь почти по пояс.

Ребенок вновь закричал, почти застонал. Это разом придало Дорнасу сил и заодно направило — чуть поодаль он разглядел на белом свежем снегу странный темный ворох, будто груду меха, уже наполовину заметенную. Шагать Дорнас больше не пытался, он просто двинулся напролом, пробивая в сугробах ногами и тяжелыми полами свиты тропинку. Подойдя к темной груде, он вновь повел рукой и засветил в ночной черноте крохотный колдовской огонек, что надежнее любого светильника. В этом свете он и увидел ее.

Раука лежала без чувств, белая и холодная, и как будто уже не дышала. У груди ее в свертке из шкур слабо шевелилось что-то и порой кряхтело. «Боги, это ребенок… правда ребенок… Но как, откуда… Что она здесь делает?»

Он тут же обругал себя последним дураком: женщина с малым дитем погибают от холода, а он стоит и раздумывает, что да как. Направив огонек вперед движением ладони, Дорнас поднял Рауку на руки — с ее закоченевших ног свалились сапоги, но подбирать их он уже не стал. Кое-как устроив младенца на ее груди, Дорнас в свете волшебного огонька осторожно зашагал обратно к дому — благо, пробитую им тропинку еще не успело замести.

У двери Дорнас погасил огонек и внес Рауку в дом. Отряхнув ее от снега, он положил ее на постель, а сам бросился за дровами — слишком мало было тепла, чтобы отогреть замерзшую женщину. Сняв с огня котелок и подложив побольше дров, Дорнас заодно собрал все шкуры и меха, которыми столь щедро снабдили его изанахи. Свита Рауки заледенела так, что он с трудом сумел снять ее, — не рвать же и не резать хорошую одежду. Ребенок завозился, запищал — должно быть, голоден или промок, решил Дорнас. Развернув мягкие шкуры, он взял было младенца на руки, но тотчас отдернул их.

«Боги, у него светлые глаза! Это мой сын!»

Ребенок, вправду мокрый, сучил ножками и хныкал. Спохватившись, Дорнас взялся за кадку с водой и мягкое полотно, кое-как завернул ребенка и положил подле Рауки. Младенец тотчас уткнулся личиком в нее, зачмокал губками. «Он голоден — но ведь она без сознания! Не могу же я… хотя почему же не могу? Ведь я прикоснусь к ней не как к женщине, а как к обычному человеку, которому нужна помощь…»

Стараясь отбросить невольный стыд, Дорнас чуть повернул Рауку набок и раскрыл ворот ее рубахи. Ребенок тут же отыскал грудь, а он все стоял и смотрел на них, пока не вспомнил, для чего принес шкуры. Укутав обоих потеплее, он сел на край постели, чтобы не потревожить их, но по-прежнему не мог отвести от них глаз.

«Видно, так судили боги… Это мое дитя — и его мать. Я не могу оставить их, что бы ни случилось, и я не оставлю. Но все же как она оказалась здесь, зимой, в такую вьюгу, да еще с ребенком?»

Гадать можно было сколько угодно. Как ни терзало Дорнаса любопытство пополам с тревогой, он решил поумерить их и дождаться, пока Раука очнется и сама расскажет. «Если только она захочет рассказать мне…» — с невольной горечью прибавил он.

Младенец насытился и уснул, приоткрыв крошечный рот. Дорнас поправил рубаху Рауки, прогнав ложный стыд, и с радостью заметил, что тело ее уже не так холодно, а на лицо как будто вернулись краски. Смерзшиеся ресницы оттаяли, и вода стекала по щекам, точно слезы. Дорнас бережно отер их платком, но, как ни старался он быть осторожнее, Раука дернулась и со слабым стоном распахнула глаза.

Взор ее был мутным: казалось, она не понимает, где очутилась и как. Спустя миг лицо ее исказилось, она зашарила рукой около себя. Нащупав ребенка, она тяжело уронила руку, и по щекам ее побежали слезы. Она просто плакала, словно не могла остановиться; расспросить же ее Дорнас не решился. Вместо этого он опустился на колени у постели и, когда Раука наконец выплакалась, мягко повернул к себе ее лицо.

— Прости меня… — само собой вырвалось у него.

Она посмотрела на него и вновь всхлипнула, так и не ответив. Дорнас молча протянул ей платок, не зная, что еще сделать и чем утешить ее, — прикоснуться к ней и тем более обнять, просто по-братски, он не мог. Тогда он попросту велел ей сесть и принес деревянную миску с горячей похлебкой, которая как раз поспела и загустела, как надо. Раука одолела едва половину миски и вернула ее Дорнасу.

— Спасибо, — прошептала она.

Ничего больше она так и не прибавила, хотя Дорнас ждал упреков — вполне заслуженных. Молча он убрал миску, поправил шкуру на ногах Рауки и укрыл получше ребенка. Раука с нежностью коснулась пальцем маленькой щечки, потом подняла взор: взгляд ее темных, чуть припухших глаз был теперь ясен. И тогда Дорнас решился.

— Что с тобой случилось? — спросил он, хотя не слишком ждал ответа. — Почему ты оказалась здесь в такую вьюгу?

Раука вновь поникла, губы ее и подбородок задрожали — совсем как тогда, перед ее свадьбой, когда он взял ее за руку и повел к себе, в этот самый дом.

— Я не знала, куда иду… — тихо ответила она. — Бунар прогнал меня… и отец с матерью тоже… Не знаю, почему, других никто никогда не прогонял… Как мне быть теперь… я же не могу остаться…

— Почему? — Дорнас невольно подался вперед. — Что, если ваши предки сами привели тебя сюда? Все верно, так и должно быть, ведь это мое дитя. А ты… ты пострадала из-за меня…

— Нет. — Раука мотнула головой, так, что невысохшие слезы брызнули с ее щек дождем. — Ты не виноват, никто не виноват… Мы всего лишь исполнили тогда волю старейшин, и так получилось… А ты не виноват, ведь ты помог нам с урожаем, и мы должны были…

— Много ли она стоит, моя помощь, — бросил в сердцах Дорнас, — если она разрушила твою жизнь…

Он осекся, сам потрясенный собственными словами. Раука приподнялась на локте, но тут же упала обратно. На Дорнаса она так и не глядела, даже прикрыла глаза. Молчание тяготило, давило, точно снежный сугроб. И Дорнас не выдержал.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.

Раука медленно открыла глаза, быстро глянула на него, будто с опаской, но все же ответила:

— Не знаю. — Она вздохнула, судорожно всхлипнула. — У нас никогда не случалось такого. Не знаю, что скажут старейшины… если только я доживу до весны и услышу их слово…

— Не говори так! — Дорнас вновь подался ближе к ней. — Конечно, ты доживешь. Я помогу тебе, я не выгоню тебя… Все, что есть в моем доме, — твое. И я… — он смутился, тихо кашлянул, — ничего не потребую от тебя… Клянусь в том моими богами, небесными владыками, которые дали мне силу.

— Это правда? — Раука вновь всхлипнула, но исхудавшее лицо ее будто просияло. — Я… мы можем остаться? Но что скажут потом…

— Неважно. — Дорнас улыбнулся, и она робко ответила. — Мое призвание — служить и помогать людям, там, где это понадобится. Сейчас моя помощь нужна тебе. Значит, ты получишь ее. А теперь хватит разговаривать, ты утомлена, спи. Не бойся, я буду поддерживать огонь. И, если ты не возражаешь, присмотрю за малышом.

Раука молча сложила руки у рта и, уронив их, почти сразу провалилась в сон. Ребенок тихо посапывал рядом, порой морщась, а один раз улыбнулся невесть чему. Дорнас не сводил с него глаз, лишь изредка отвлекаясь, чтобы подложить дров в очаг, — сон как рукой сняло, хотя, должно быть, уже миновала полночь.

Он думал о странном промысле богов, которые привели эту женщину, невольную мать его сына, к нему на порог, и о недавней своей горячности, когда он предложил ей помощь. «Придется быть осторожнее, — сказал он себе. — Пускай мы очутились под одним кровом, она по-прежнему жена Бунара… Боги весть, что же произошло промеж них и почему он так сделал… Хотя что тут гадать: он попросту приревновал. Но что станется с его ревностью за зиму? И что скажут изанахи, когда узнают о его поступке?»

Пока Раука спала, Дорнас успел еще раз подложить в огонь поленья и заодно поесть — за всеми нынешними заботами он и думать забыл о телесных нуждах. Перелив остатки похлебки в большую миску, он наполнил вымытый котелок свежей водой и поставил кипятиться: когда Раука проснется, ей будет приятнее отведать теплого напитка. Да и что за радость ребенку, когда его обмывают холодной водой?

Вода почти закипела, когда ребенок проснулся и закричал. Раука тотчас подскочила, вся сжавшись, но тут же расслабилась, лишь только увидела рядом Дорнаса. Он же подложил ей под спину и плечи свернутую шкуру, чтобы она могла сесть, перепеленал младенца — уже ловчее, чем в первый раз, — и подал его Рауке.

Она и не подумала отвернуться или прикрыться, пока раскрывала рубаху и давала ребенку грудь. Дорнас молча смотрел на розовое личико сына, смотрел на склоненную голову Рауки, на то, как сама она глядит на свое дитя, и сердце его наполнилось неведомой прежде нежностью. На него самого никто в отчем доме не смотрел так с тех пор, как стало ясно, что он родился левшой.

— Как ты назвала его? — спросил Дорнас вполголоса, словно боялся потревожить ребенка и спугнуть эту странную нежность в собственной душе.

— Еще никак. — Раука склонилась проверить, не уснул ли малыш, но тот вновь принялся сосать. — По нашим обычаям имя дает отец… в знак того, что признает дитя и благодарит предков за продолжение рода…

Она осеклась, лицо ее вновь омрачилось, а из груди вырвался тяжелый вздох. Дорнас смутился на миг, а потом заговорил, осененный очередной нежданной мыслью:

— Послушай… — Он тоже глубоко вздохнул. — Раз твой муж… не дал ему имени, а ребенок мой по крови, то я вправе сам назвать его. Как ты думаешь?

Раука вскинула глаза — должно быть, никогда прежде ей не задавали столь важных вопросов.

— Наверное… — прошептала она. — Предки завещали, чтобы отец нарекал имя…

— Вот я и нареку. — Дорнас старался говорить как можно бодрее, но голос все равно прозвучал почти торжественно. — Соединим наши имена. Пусть его зовут Раунас.

* * *

Вьюга наконец утихла, хотя мороз стоял такой, что слышно было, как трещат в лесу деревья. Дорнас внес в дом очередную охапку нарубленных дров, закрыл и запер дверь, притопывая ногами и потирая озябшие ладони. Его тотчас будто окатило ледяной водой — как бы малыш не раскричался от такого грохота. Напрасно: спящий ребенок не издал ни звука, тогда как его мать, похоже, проснулась, пока Дорнас ходил за дровами.

Раука, с унылым видом лежащая в постели, едва глянула на него. Который день она порывалась встать, но Дорнас не позволял. Вот и сейчас, бухнув на пол в дальнем углу свою ношу, он сделал Рауке знак лежать и подал ей миску варева из грубо смолотого зерна, заправленного сушеным мясом.

— В Большом Мире так делается? — спросила вдруг Раука, оторвавшись от еды.

Дорнас отряхнул руки от снеговой каши, что покрывала дрова.

— Как делается?

— Чтобы родившая женщина лежала в постели, как дряхлая старуха, — пояснила Раука. — У нас не так. Наши женщины сильны, они трудятся всегда.

— Если они здоровы, — ответил Дорнас и подошел ближе. — Но ведь ты угодила в такую лютую стужу, вся перемерзла, обессилела. Я понимаю, ты не привыкла лежать без дела. Хотя… один мой знакомый чародей, целитель, говорил, что больной должен прислушиваться к своему телу. Если ты уверена, что в силах встать, попробуй. Но таскать дрова я тебе не дам.

На лице Рауки, более живом, чем у ее соплеменников, появилось непонятное выражение — не то усмешка, не то тень давнего раздумья. Бросив быстрый взгляд на спящего в корзинке-люльке Раунаса, она повернулась набок, встала сперва на четвереньки, а потом на ноги.

— Ох, качает… — вырвалось у нее, в глазах мелькнул страх. — Это духи леса гневаются…

— Никакие не духи. — Дорнас после мига колебаний бросился к ней и поддержал. — Ходхан говорил, что они спят зимой. Просто когда ты долго лежишь, всегда так бывает. Походи, и все пройдет.

Раука вырвалась было, но словно передумала и сама оперлась на локоть Дорнаса. Он осторожно повел ее по комнате и вскоре убедился, что она права — видимо, изанахские женщины впрямь отличались выносливостью. Наконец, Раука отпустила его и, подойдя к бадье с питьевой водой, зачерпнула ее ковшом.

— Спасибо тебе, колдун, — тихо сказала она, отводя взор. — Ты… Будь живы оба моих брата, они не могли бы заботиться обо мне лучше тебя…

Дорнас не нашел ответа, лишь пожалел, сам не понимая, почему, о том, что она не смотрит на него. «Неужели до сих пор боится? — подумал он. — Боится, что теперь, когда она поправилась, я могу… О боги и все здешние духи, как же мне убедить ее? Или она просто такова сама по себе — не доверяет никому? Что ж, неудивительно, с таким-то мужем и такой родней…»

Раука, напившись, попросила Дорнаса отвернуться. Пока за его спиной шелестели шкуры и слабо плескала вода, он смотрел на спящего сына, мельком отметив, что ему давно пора проснуться. Разрумянившееся личико тоже показалось ему странным, и едва Раука закончила с умыванием, он обернулся к ней.

— Послушай… — осторожно начал он. — Взгляни на ребенка. Тебе не кажется, что он спит слишком долго? И его щеки — погляди, какие красные…

— Не знаю. — Раука вмиг помертвела, глаза ее будто погасли. — Я никогда не ходила за малыми детьми, ведь это мое первое дитя… А когда родилась моя сестра, я сама была мала…

С этими словами она бросилась к корзинке, устланной шкурами, Дорнас поспешил следом, чуя недоброе. Раука дотронулась до щеки сына — и тотчас с воплем схватила его на руки. Ребенок даже не шелохнулся.

— Он горячий, просто пылает, смотри! И губы белые!

Дорнас едва не протянул руки, чтобы взять дитя, но понял, что Раука не отдаст. Склонившись над сыном, он долго прислушивался, прежде чем услышал судорожное, хриплое дыхание, что с трудом вырывалось из обметанных белым губ.

— Я проклята… — выдавила Раука и разрыдалась.

— Перестань! — Дорнас выхватил у нее ребенка, уложил на постель и принялся разворачивать пеленки. — Еще бы ему не заболеть, вспомни ту вьюгу — а ведь ему было всего несколько дней от роду! Не бойся, все дети болеют, даже такие маленькие… Он поправится, непременно…

— Ты исцелишь его?

Раука вцепилась в Дорнаса, развернула к себе, посмотрела прямо в глаза. Невольно он поежился от ее взгляда, сердце заледенело, и противно заныли поджилки. Он резко выдохнул и взял ее за плечи, отстраняя.

— Я не владею исцеляющими чарами, — честно сказал Дорнас. — Но знаю, что обычно делают при горячке. Раздень его, и надо будет растереть… Я сейчас.

Со всех ног Дорнас кинулся к висящей на стене сумке, с которой пришел в урочище Изанах. Из сумки вмиг появилась темная склянка, плотно закупоренная. Он вытащил зубами пробку, в доме резко запахло перегнанной брагой.

— Разотри его, только много не лей, — сказал Дорнас. — А потом заверни в тонкую пеленку и держи у груди. Я пока подогрею воду, будем поить его. Если он попросит есть, дай.

Раука справилась быстро. Слезы на ее глазах вмиг высохли, и руки не дрожали. Взяв сына, она так и стояла близ очага, глядя то на пламя, то на воду в котелке, то на Дорнаса, сидящего рядом. Он же старался не смотреть на нее — и не думать о том, что будет, если дитя не выживет.

«О небесные владыки, отчего вы не дали мне хоть каплю целительского дара? — взывал он с горечью. — Бывают же на свете такие люди, которые пускай и не чародеи, но могут снять жар или облегчить боль наложением рук. Если бы я сейчас мог так… Ведь это не чужое дитя, а мое, кровное… И что будет с его матерью…»

— Готово, — сказал он, подавив невольную дрожь в голосе, и взял деревянную ложку.

Половину воды они пролили, но малыш глотал, даже чмокал пересохшими губками, будто просил еще. Раука обмыла водой его лицо и покосилась на Дорнаса, словно боялась или сомневалась.

— Мне кажется, — робко начала она, — или он уже не такой горячий?

Дорнас осторожно коснулся ладонью лба сына.

— Может быть, — сказал он. — Наверное, теперь можно снова его закутать. А ты не стой, устанешь — садись на постель, а потом я сменю тебя.

Раука вскинула на него полные недоумения глаза.

— Ты? — вырвалось у нее. — Но ведь мужчинам не полагается ходить за младенцами, это женское дело. Не ходят ведь женщины на охоту…

— Я тоже не хожу. — Дорнас попытался улыбнуться, хотя наверняка получилось криво. — Так что буду помогать тебе, чем смогу. Ведь это и мой сын тоже.

О последних словах Дорнас вмиг пожалел, глядя, как омрачилась Раука. «Ей сейчас не до горьких дум, и так есть о чем горевать и чего страшиться. Дела здесь помогут лучше слов, хотя не все зависит от нас. О боги, покарайте меня, если я заслужил, но пощадите это бедное дитя… их обоих…»

Следующие несколько дней показались Дорнасу одним сплошным злым сновидением, черным и жгучим, как ворожба ведьмы. Как ни уговаривал он Рауку, она не доверяла ему сына, разве что ненадолго — ее очищение еще не закончилось. Днем и ночью она ходила по дому или сидела на постели, прижав к себе младенца, который то пылал жаром, словно каменка в натопленной бане, то замирал, обессиленный. Днем и ночью Дорнас поддерживал в доме жаркий огонь, грел воду, стирал, варил похлебку — и заставлял Рауку есть ради ребенка. С нетерпением и тайным страхом он ждал обильного пота, верного знака, что хворь отступает. Но тело малыша, даже когда жар ненадолго спадал, оставалось сухим.

«Здесь что-то не так!» — понял Дорнас на четвертый день, устав слушать хрипы Раунаса и тихий плач Рауки. На дворе по-прежнему стояли трескучие морозы, и к ним вскоре прибавилась вьюга, не слабее той самой, и страшно было даже приоткрыть дверь, чтобы выйти за дровами. И все же Дорнас вышел — и воззвал к морозу, ветрам и лесу.

И они ответили — так, как он и ожидал.

На Рауку страшно было смотреть — даже Бунар, должно быть, прослезился бы, увидев ее сейчас. Раунас, вновь пылающий жаром, с засохшими на ресницах чешуйками зеленоватого гноя, хрипел у ее груди, не в силах даже есть, а она в ужасе впилась помертвевшим взглядом в Дорнаса, словно он был не то божеством, последней ее надеждой, не то злым духом, причиной всех бед.

— Он умирает… — прошептала Раука, губы ее скривились, и на красное лицо ребенка полились слезы.

— Не болезнь тому причиной, — ответил Дорнас, решив говорить прямо. — Над ним тяготеют чьи-то злые желания. Кто-то хочет смерти твоему сыну. Так сказали мне ветра и лес, а они не лгут.

— Это Бунар… — Раука помертвела еще сильнее, судорожно схватила ртом воздух. — Предки всегда слушали его… Если он желает, значит…

— Ничего это не значит. — Дорнас резко шагнул вперед, ближе к Рауке, сжал ее локти, так, что ребенок очутился между их тел, словно под двойной защитой. — Посмотрим, кто кого. Ты — мать, а я — отец, и вины нашей в этом нет, значит, правда с нами и с нашим сыном. Наше слово победит чужую злую волю.

— Но как? — Раука хлопнула глазами, вспыхнувшими робкой надеждой. — Ты же говорил, что не целитель…

— Зато я говорю с силами природы, и они слушают меня, — ответил Дорнас, тщетно борясь с неистовым жаром в груди, от которого хотелось воспарить в небеса. — Наш Раунас родился в начале зимы, значит, он — ей родной. Я попрошу ее, чтобы она не позволила ему умереть из-за жестокой прихоти… неважно, чьей. Не надо бороться с ним, надо защитить дитя. В битве побеждают не те, кто сражается против врагов, но те, кто бьется за правду, за свою землю и свою семью.

— Что я должна сделать? — спросила Раука — похоже, она едва поняла речь Дорнаса, зато усвоила главное.

— Держи его и не отпускай, — сказал он в ответ. — Представь, что твоя забота окутывает его, как мягкая шкура. Предки мудры, они знают, что незачем приходить в мир и покидать его, ничего не сделав. Они же благословили тебя, значит, дитя родилось не напрасно. Думай об этом и не бойся ничего. А я поговорю с теми, кто меня услышит.

* * *

Зима услышала Дорнаса. Она ответила почти сразу, хотя он успел изрядно продрогнуть на сухом, колючем морозном ветру. Ответом был утихший ветер, ответом было робкое солнце, блеснувшее на миг из-за низких туч цвета золы, будто промельк взгляда из-под ресниц, ответом был дружный звон деревьев в лесу и резкий голос одинокой птицы — Дорнас не знал, как она зовется у изанахов. Но в этих голосах не было угрозы — было молчаливое согласие, дружеский кивок и улыбка.

На негнущихся ногах Дорнас вернулся в дом, дрожа вовсе не от холода. Как ни убеждал он Рауку не бояться, сам он не находил себе места от тайного ужаса. Осторожно затворив дверь и стараясь выбросить из головы ненужные думы и тревоги, он обошел Рауку, сидевшую сгорбившись, спиной к нему.

Молча она подняла на него глаза, молча протянула закутанного в шкуры Раунаса. Нижняя полотняная пеленка была мокра насквозь, хоть отжимай, длинные черные волосы тоже слиплись. Зато болезненный румянец пропал, будто и не было, и вместо надсадного хрипа слышалось тихое посапывание. Дорнас протянул к сыну дрожащую руку, чуть коснулся щечки — и малыш улыбнулся во сне.

— Давай подождем, — едва слышно шепнула Раука, по-прежнему глядя на Дорнаса. — Убедимся, что беда миновала…

— Миновала, не тревожься. — Дорнас улыбнулся ей, убрал с ее лица спутанные пряди волос, и она не отдернулась, как бывало в первые дни. — Тебе нужно поесть и отдохнуть. Ты нужна ему, без тебя он бы не выжил. Только не бойся…

Дорнас не договорил. Раука передала ему ребенка и тотчас рухнула на пол, как подкошенная, без стона, без единого звука. Позабыв об осторожности, Дорнас перехватил ребенка одной рукой и склонился над Раукой: она спала, мирно и крепко, после пяти страшных дней и ночей. Дорнас посмотрел на нее, перевел взгляд на сына и будто впервые заметил, как они похожи. Даже спят одинаково.

Уложив закутанного Раунаса в корзинку-люльку и вновь убедившись, что хворь отступила и не вернется, Дорнас отнес Рауку на постель и тоже укрыл шкурой. Дел у него хватало — огонь в очаге прогорал, и пора было готовить пищу, да и прибраться бы не помешало. И все же он стоял неподвижно, глядя на своего сына, вырванного у смерти, и на его мать.

«Зима не вечна, — билось в голове, точно мотылек, залетевший в короб. — Настанет весна, и мне придется отпустить их. Но, боги, я не смогу — тем более, к такому мужу, как Бунар…»