По первому требованию (гет)

Гермиона сидела за кухонным столом, положив перед собой стопку пергамента. Официальный бланк Министерства лежал сверху и наводил уныние своей пустотой. На кафельном полу валялось несколько скомканных листов с формулировками, которые не устраивали Гермиону.

Никак.

Отчёт никак не хотел писаться, а слова — складываться в удобоваримые предложения. Совсем. Первую часть она уже заполнила: дату, время прибытия. И всё. Дальше перо её зависло над бумагой, и она бездумно смотрела на пустой лист перед собой.

Строчка «Зафиксировать действия поднадзорного», и на ней Гермиона зависла. Она прокручивала в голове утренние события.

Он завтракал. Он сидел. Он проверял корреспонденцию. Он говорил.

И он её выгнал.

Всё это легко укладывалось в строки отчёта.

Кроме последнего.

Он. Её. Выгнал.

Подняв глаза к потолку, Гермиона вздохнула. Её взгляд прошёлся от маленькой трёхрожковой люстры к углу над холодильником, рядом с окном, и задержался там, заметив паутину, уютно сплетённую не замечаемым ранее жильцом. Рука её потянулась за палочкой, машинально, чтобы это убрать. Но… что-то заставило её передумать.

Его голос в голове продолжал гудеть: «Вон!». Гермиона ощутила укол в груди.

Да и потом, пауки не такая уж и большая беда. Это Рон их всегда боялся, а она нет.

Губы Гермионы сжались, она никого не боялась. Ни пауков, ни ЕГО. Особенно его. Пальцы крепче ухватили перо, она обмакнула кончик в чернильницу, занесла руку над пергаментом и…

Вновь тяжело вздохнула.

«В течение отчётного периода поднадзорный находился по месту временного проживания, нарушений условий изгнания не выявлено», — вывела она идеально ровными буквами и остановилась.

Это было правдой? Почти. Это было не ложью, что самое главное. Он не был груб, но и вежливости не проявлял. Он не сотрудничал, но и не препятствовал.

И он её выгнал.

«Поднадзорный выгнал куратора…» — нет, так она написать не могла. Ведь тогда нужно пояснить, на основании чего он выгнал куратора аж на второй день. Откуда куратор столько знает о нём и, самое важное, — почему куратор не передала эту информацию в Министерство, а стала заниматься самодеятельностью?

Это нужно было включать не в отчёт, с этим надо было идти к Кингсли, к Фаджу, но вместо этого Гермиона сидела на кухне в своей маленькой квартирке и занималась самоедством, пытаясь выдавить из себя пару строк для отчёта.

Она перечитала первую строчку. Безупречная формулировка и абсолютно пустая. Перо в пальцах дрогнуло, будто собиралось сорваться и продолжить писать. Только предложение начиналось бы не с обезличенного «поднадзорный», а с уничижительного и полного скрытой обиды «ОН». Обиды к нему. И это бы читалось.

Закусив губу, она снова перечитала формулировку.

Мало. Чертовски мало, адски сухо.

Но…

— В следующем отчёте распишу подробнее, — произнесла вслух она.

Как оправдание. Наверное, перед самой собой, а не перед Министерством, вынудившим её контактировать с этим субъектом. Слово «мужчина» вертелось в её мыслях, но оно делало бы Волдеморта ещё более похожим на настоящего человека. А признавать в нём это ей не хотелось.

* * *

Утром Гермиона шла к дому Волдеморта. Настроение было в упадке, и небо хмурилось вместе с ней. Первые крупные капли упали на бледные щёки, заставляя ускорить шаг — не было желания промокнуть, как и не было желания по такому пустяку доставать палочку. Да и район маггловский, так что осторожность лишней не была.

И о чём Фадж думал, когда согласился поселить Волдеморта здесь?

О том, что он наконец от него избавился и утихомирил.

А Гермиона ловила себя на мысли, что уже сейчас в голове прокручивает нужные формулировки для пресловутого вечернего отчёта. Не фразы для разговора, а безжизненные и сухие канцеляризмы, не дающие повода проявить лишние эмоции.

И это раздражало.

Дождь закапал сильнее, листва деревьев зашумела, принимая на себя точечные удары капель. И Гермиона, вторя ему, быстрее пошла по асфальтированной широкой дороге, ведущей к особняку.

Влажные отполированные ступени едва не стали препятствием, когда Гермиона неловко поскользнулась на них, но с трудом удержала равновесие. В этот момент ей показалось, что штора на окне чуть колыхнулась. Эти окна относились к гостиной.

Машинально Гермиона подняла руку и посмотрела на наручные часы, которые теперь стала носить. Времени было без двух минут восемь, она не опаздывала.

Входная дверь открылась раньше, чем Гермиона поднесла руку к молотку в форме головы змеи. Дом встретил её той же показной тишиной. Ни звука шагов, ни голосов — только мягкий, слишком ровный свет в холле. Дверь открыл всё тот же эльф, безукоризненно одетый, с той же вежливой пустотой во взгляде.

— Хозяин ожидает вас в гостиной, — сообщил он.

Ожидает.

Как формально. Это слово неприятно царапало слух. Нет, скорее скребло где-то внутри, под рёбрами.

В гостиной всё выглядело так же, как и в прошлый раз. И это почему-то настораживало сильнее, чем если бы что-то изменилось.

Волдеморт стоял у окна, спиной к ней, заложив руки за спину. Всё в той же чёрной мантии, идеально струящейся вдоль высокой фигуры. Поза его казалась расслабленной, хоть осанка его была абсолютно прямой. Он даже не обернулся сразу, словно бы она была частью этой гостиной и просто вернулась на своё положенное место.

— Доброе утро, мисс Грейнджер, — произнёс он ровно, почти учтиво. — Прошу, присаживайтесь.

Без насмешки. Без улыбки.

Гермиона остановилась на пороге. Значит, то, что штора колыхнулась, ей не почудилось. Он высматривал её на улице и… ждал?

Она всё же прошла к дивану и села, машинально выпрямив спину. Спокойствие Волдеморта было неправильным — оно не соответствовало ни вчерашнему «Вон», ни её ожиданиям. Возможно ли, что он приготовил западню? Скорее порцию новых издёвок.

— Полагаю, первый отчёт уже отправлен, — продолжил он тем же тоном, не глядя на неё.

У Гермионы едва заметно дёрнулись пальцы.

— Да, — ответила она после короткой паузы. — Вчера вечером.

Он кивнул, словно подтверждая собственные мысли, и только тогда повернулся к ней. Взгляд был спокойный. Слишком.

— Замечательно, — сказал Волдеморт. — Всегда ценил аккуратность в формулировках.

Гермиона замерла. Даже задержала дыхание. Он сейчас почти с идеальной точностью повторял ход её размышлений, когда она писала этот треклятый отчёт. Склонив голову набок, она повернула её чуть заметно в сторону. Нет, не было ощущения тяжести или тумана в голове, какое бывает, когда попадаешь под действие легилименции.

Он её просто читал. По лицу.

Волдеморт медленно прошёл к креслу и сел, неторопливо расправил полы мантии, закинул ногу на ногу, словно давая ей время понять, что именно сейчас происходит. Алые глаза внимательно следили за ней, за тем, как она чуть заёрзала на диване и сжала подол узкой серой юбки.

— Особенно, — добавил он, — когда человек точно знает, что именно он решил НЕ писать.

Фраза была произнесена без нажима. Почти рассеянно.

Гермиона медленно выдохнула через нос.

Конечно. Разумеется. Он не спрашивал — ему и не нужно было. Он просто констатировал, будто речь шла о погоде или расписании поездов.

И это бесило куда сильнее, чем если бы он начал язвить или угрожать.

— Вы это сейчас говорите как человек, который прочитал мой отчёт, — произнесла она, — или как человек, который вообразил себе, каким он должен быть?

Волдеморт не улыбнулся. Но уголок губ едва заметно дёрнулся вверх, как при спазме.

— Как человек, — ответил он, — который слишком много читал чужие отчёты. В первом отчёте, — спокойно продолжил он, — обычно пишут то, за что потом не придётся объясняться.

Вот это уже было неожиданно. И неприятно — потому что не вязалось с образом, который Гермиона старательно держала в голове.

Она щёлкнула ручкой, машинально, просто чтобы руки чем-то занять. И посмотрела на него. Прямо. Без вызова, но и без привычного опускания глаз.

— Ну, вы вот вчера не объяснялись, — сказала Гермиона, и в её голосе всё равно скользнула капля обиды. — Вы просто указали на дверь.

Однако он держал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы его дальнейшие слова не выглядели вспышкой внезапного гнева. Всё же, когда он хотел, то мог быть очень сдержанным. Он поднялся из кресла, вальяжно, а затем неторопливо обошёл кофейный столик, обогнул диван и остановился ровно у Гермионы за спиной. Его длинные пальцы легли на спинку ровно в дюйме от её головы.

— Потому что вы заглянули туда, куда вас ПОКА не звали, — прошептал он, возвышаясь над ней.

Это было до чёртиков опасно, но Гермиона зацепилась не за исходящую от Волдеморта угрозу, а за слово, которое он выделил в своей речи.

— Пока? — Это слово заставило её резко поднять голову. Против воли. Тело само подалось к нему, а глаза встретились с лукавым и оценивающим взглядом Волдеморта.

Он умел подвесить в воздухе интригу, как никто. Этого отрицать было невозможно.

— Если бы никогда, — он склонился чуть, так что дыхание защекотало шею, — вы бы здесь не сидели, Гермиона.

Его ногти впились в кожаную обивку так, что она скрипнула. Гермиона не шелохнулась, продолжая, как заворожённая, смотреть в его алые глаза. Жадные. Бездонные. Волдеморт наклонился ещё ближе, повернул голову, чтобы видеть лицо Гермионы.

— Вы знаете, что пункт… — начал снова он и…

Внезапный стук в окно оборвал его на полуслове. Гермиона резко подскочила с дивана и шагнула в сторону камина, для чего-то делая вид, что не она только что сидела и боролась со странной смесью чувств.

Сова.

В окно гостиной ломилась чёртова сова. Из Министерства.

Раздражённо хмыкнув, Волдеморт подошёл к окну, чтобы впустить гостью. Та швырнула письмо на стол и стала важно прохаживаться по столешнице, ожидая награды. Волдеморт махнул на птицу рукой и принялся за конверт, не обращая внимания на раздосадованные вопли совы.

Знакомый красный сургуч и серая бумага из канцелярии.

Сердце ёкнуло. Так хотелось в Министерство назад.

— Свободна, — холодно повелел он, одним мановением руки распахнув настежь окно. — У меня не постоялый двор.

Чтение письма настроение его не улучшило. Точнее, он повёл себя неожиданно. Сначала нахмурился так, что на переносице образовались две глубоких складки, а затем усмехнулся.

— Вы тоже свободны, Гермиона, — он помахал письмом в воздухе.

Сначала она не поняла. Совсем свободна? Контракт отозвали?

Но затем быстро взяла себя в руки. Ну, кто стал бы его отзывать? Да и зачем?

— Ещё только утро, — ответила Гермиона, облокотившись о каминную полку. Тоном она старалась подражать Волдеморту, напустив той же холодности.

— Меня вызывают, — сухо произнёс он.

Гермиона скосила глаза на дверь в холл. Вызывать его могли только в одно место. По договорённости, если Волдеморт и мог покидать дом, то только по делам в…

— Снова дементоры?

— Догадливы, — губы Волдеморта растянулись в ухмылке. — Можете идти, на сегодня ваша слежка не понадобится.

Руки сами сжались в кулаки. Гермиона отступила от камина и, вздёрнув подбородок, решительно посмотрела на Волдеморта.

Дудки!

Он наблюдал за её бравадой, опершись бедром о стол, слишком вальяжно. Глаза его были полуприкрыты и лениво следили за тем, как она подошла к дивану, чтобы забрать блокнот, ручку, сложить всё это в сумку.

— Я иду с вами, — твёрдо заявила Гермиона.

И твёрдость её чуть убавилась, когда он медленно к ней подошёл. Каким же он был высоким по сравнению с ней, он возвышался подобно огромному бледному изваянию. Откинув полы тяжёлой чёрной мантии, Волдеморт достал волшебную палочку, очертил ею в воздухе символ, похожий на знак сигмы, а затем протянул Гермионе руку.

— Потом не жалуйтесь, — предупредил он.

В тот миг, когда её пальцы стиснули его холодную узкую ладонь, — всё померкло.

* * *

Перемещение оказалось на удивление плавным, Гермиона почти не ощутила знакомого толчка, которым сопровождалась аппарация. Это было больше похоже на шаг через плотную воздушную завесу. Гермиона даже не сразу осознала, что уже несколько секунд они находятся в вестибюле странной формы и что она всё ещё держит руку Волдеморта. Судорожно.

Выдохнув, она быстро разомкнула пальцы.

Волдеморт остался стоять так же, как и стоял, не шелохнувшись. Он задрал голову вверх и внимательно стал вглядываться во тьму, густившуюся наверху.

Гермиона поёжилась. Кожу внезапно обдало волной холода. Знакомого, покалывающего, горло саднило от плотной ледяной пелены.

— Впервые в Азкабане? — задал вопрос Волдеморт, не глядя на неё.

В ответ она слабо кивнула. Только читала про это место, но ни разу не посещала.

Чёрные стены, будто вытесанные из единого куска камня, были чуть влажными, а пол уже выщерблен посетителями и временем. Всё казалось нереальным, потусторонним даже для магического мира. С трудом верилось, что некогда здесь кто-то мог жить, да ещё и по собственной воле. Ведь Азкабан Министерство не строило, оно его всего лишь нашло, как и дементоров, обитавших здесь.

— Почему они слушают вас? — неуверенно спросила Гермиона.

Ей казалось, что тогда, на третьем курсе, она с лихвой познала прелести общения с дементорами, но тут было... стократ хуже. Если в школе появление дементоров сопровождалось ощущением безнадёжности и упадка, то тут сам воздух казался пронизанным давящей атмосферой тревоги, безжизненности и отчаянья.

Машинально она сделала шаг к Волдеморту.

— Я умею с ними общаться, — Волдеморт запахнул свою чёрную мантию, под которую, должно быть, тоже пробирался холод. Ему тоже было некомфортно.

— А Фадж говорил, что ваше заключение было больше похоже на курорт, — не думая, пробормотала Гермиона.

— Давайте я договорюсь, чтобы вас на недельку поселили на нижние этажи для хороших девочек, — неприятно ухмыльнулся Волдеморт. — И вы сами оцените всё гостеприимство этого места.

Ведь он мог это устроить. Труда бы не составило заселить Гермиону на нижний ярус для мелких нарушителей.

Сглотнув, она замотала головой.

И спохватилась слишком поздно, что он заметил её страх.

А ещё ей показалось, что тут как-то слишком пусто. Она ожидала, что хотя бы на первом этаже будут надсмотрщики-волшебники, но не было никого. Даже дементоров. Может быть, люди куда-то спрятались?

Волдеморт двинулся к каменной лестнице без перил, уходящей наверх. И Гермиона за ним, держась ближе, чтобы не отставать. Ей совсем не хотелось встретиться с основными обитателями Азкабана наедине. Тем более разгневанными чем-либо.

Может быть, зря она увязалась?

Вдруг он решит скормить её дементорам, чтобы отомстить, а потом всё спишут на обычную ошибку… ему ведь ничего за это не будет.

И всё равно она почти прилипла к его спине, потому что, как только Гермиона делала хотя бы шаг в сторону, — тут же накатывала волна отчаянья и неконтролируемого страха. От такого недолго и с ума сойти.

— Поч-чему они бунтуют? — тихо спросила она, глядя вниз на каменные ступени и стараясь не оступиться.

Волдеморт чуть замедлил шаг.

— Разные причины, — он вновь устремил взгляд наверх, удивительно, но на этот раз в его тоне не было и капли издёвки. — В прошлый они возмущались отменой казни через поцелуй.

Он резко остановился и, наклонившись, прошептал ей в ухо, обдав тёплым дыханием шею:

— У них отобрали десерт, Гермиона.

Это звучало так… интимно. Вопреки обстановке, что она почувствовала, как краска заливает щёки.

Ступени вели их всё выше, и чем дальше они поднимались, тем тоскливее и невыносимее становилась атмосфера. Если на нижних этажах ещё можно было различить людей за решётками камер, то тут все прятались по углам, старались не смотреть в коридор лишний раз.

Появление Волдеморта не улучшало ситуацию. На него тоже старались не смотреть, но скорее по иной причине — многие из заключённых до сих пор были преданы старым идеям, отринутым публично Волдемортом. Он спасся, отказавшись от прежних идеалов, а они нет, оставшись им верны.

Гермиона тоже не хотела смотреть на заключённых. Она вдоволь ими налюбовалась во время судов, которые шли до сих пор.

Чем дальше они поднимались, тем сильнее менялся воздух. Он не просто холодел — он густел, словно наполнялся чем-то вязким и липким. Дышать становилось труднее, каждый вдох отдавался тупой болью где-то под рёбрами. Гермиона поймала себя на том, что идёт всё медленнее, считая ступени, чтобы не думать ни о чём другом.

Здесь было почти тихо.

Звуки доносились так, будто Гермиона находилась под толщей воды. Даже собственные шаги были приглушёнными, словно стены растворяли в себе звуки.

Чем выше — тем сильнее накатывало ощущение пустоты. Не воспоминания, не образы — просто зияющая, ледяная тьма внутри, как если бы из неё постепенно вытягивали всё, что делало её живой. Гермиона крепче сжала пальцы, чтобы убедиться, что всё ещё чувствует себя.

Волдеморт шёл впереди. Его шаги оставались ровными, размеренными, словно этот подъём не требовал от него никаких усилий. Мантия скользила по ступеням, не цепляясь за камень, и в этом было что-то пугающе естественное.

Гермиона почти не осознавала, когда перестала идти рядом и оказалась на ступень ниже. Ноги стали ватными, колени подогнулись, и дальше тело отказывалось подчиняться, как бы она ни приказывала себе двигаться.

Она остановилась.

Холод накрыл волной — резкой, обжигающей. В груди сжалось так, что на мгновение показалось: сердце просто встанет. Мысли расползались, цеплялись друг за друга, теряя смысл.

Волдеморт обернулся не сразу. Он сделал ещё несколько шагов и лишь потом остановился. Медленно, почти лениво, повернул голову, словно заранее знал, где именно Гермиона остановится.

— Дальше не стоит, — произнёс он тихо.

Это не казалось ни приказом, ни заботой.

Наверх он медленно пошёл один.

Гермиона осталась стоять, вцепившись рукой в холодный камень стены. Снизу поднималась давящая тьма. Она почувствовала их раньше, чем увидела. Множество. Давящее, бесформенное, лишённое индивидуальности.

Дементоры.

Они не появлялись внезапно и не вылетали из темноты или стен. Они просто были. Скользили в воздухе, не касаясь пола, собираясь плотнее там, где стоял наверху Волдеморт. Их присутствие давило на сознание, вытягивало тепло, смысл, саму волю к сопротивлению.

Гермиона судорожно втянула воздух и зажмурилась, но это не помогло.

Волдеморт остановился посреди этого сгущающегося мрака. Он не поднимал палочку. Не произносил заклинаний. Не делал резких жестов.

Просто стоял.

Выпрямился, чуть расправив плечи, и поднял голову, глядя прямо в сгущённую над ним тьму. Его дыхание оставалось ровным. Спокойным.

Дементоры приблизились.

Один — был поодаль от остальных и ближе к Гермионе. Его капюшон качнулся, словно он наклонился, чтобы прислушаться. А затем медленно развернулся к ней, он парил над каменным полом, и его, словно течением, потоками воздуха, неторопливо относило в сторону Гермионы. Холод усилился, так что у неё едва не потемнело в глазах.

Чёрная иссохшая рука показалась из-под обрывков одежды, скрюченные узловатые пальцы сжали воздух почти рядом с ней. А Гермиона не могла вздохнуть, от ужаса грудную клетку будто что-то стянуло, и из приоткрытого рта вырвался только сдавленный всхлип.

Взгляд в панике метнулся к Волдеморту, который… даже не смотрел в её сторону.

Только его худая рука лениво поднялась в воздух, в немом призыве остановиться, и дальше последовал короткий приказ. Не слова, а как будто резко выдохнули воздух из груди, пропустив его сквозь стиснутые зубы.

Дементор замер в нескольких шагах от Гермионы. Он поднял голову кверху и посмотрел туда, где стоял Волдеморт. С тихим, почти беззвучным шипением он поплыл по лестнице вверх, туда, где собрались остальные.

И тогда Волдеморт заговорил.

Негромко и ровно. На языке, который она не сразу смогла узнать.

Звук был шипящий, искажённый, будто слова проходили сквозь толстую преграду. Это не был парселтанг в привычном виде — скорее его древний, грубый излом, лишённый мелодики.

Его речь была не похожа на приказы, скорее на напоминание. Или так казалось со стороны.

Дементоры замерли, но не отпрянули. Остановились, словно наткнулись на невидимую преграду. Воздух стал теплее, давление ослабло — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Гермиона смогла сделать полноценный вдох.

Волдеморт умолк.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом тьма начала медленно отступать. Неохотно, возвращаясь на прежние места, расслаиваясь, растворяясь в пространстве Азкабана.

Он опустил голову и повернулся спиной к ним.

— Им не нравятся перемены и то, что заключённых стало меньше, чем прежде, как и казней, — сказал он уже обычным голосом, будто речь шла о погоде. — Не любят, когда их лишают привычного.

Гермиона не сразу поняла, что может снова двигаться. Когда она сделала шаг вперёд, ноги всё ещё дрожали, но страх уже не сжимал горло так беспощадно.

Волдеморт подошёл ближе. Остановился рядом, не глядя на неё.

— Вот и всё, — произнёс он. — Пойдёмте.

И только сейчас, спускаясь обратно, Гермиона с пугающей ясностью поняла:

Азкабан подчинялся не Министерству. И уж точно — не закону.

Он подчинялся ему.

Спуск дался легче, чем подъём. От стен всё ещё тянуло холодом, воздух оставался спёртым, но давление на сознание исчезло, перестало грызть. Страх отступил, оставив после себя вязкую усталость — такую, какая приходит во время изнурительной болезни. Гермиона ловила себя на том, что снова может думать. Это было странное, почти неловкое ощущение.

Она шла следом за Волдемортом, уже не прижимаясь к его спине. Между ними возникло расстояние, удобное и выверенное, словно они двигались так не первый раз.

Азкабан не отпускал сразу.

Даже когда стены начали светлеть, а ступени — расширяться, ощущение присутствия не исчезало. Дементоры не следовали за ними, но холод словно впитался в кожу, остался под одеждой. Гермиона машинально потёрла запястья, будто это могло помочь.

Вестибюль теперь показался неожиданно пустым и… обычным. Слишком обычным после того, что было наверху.

Волдеморт остановился. На мгновение — ровно настолько, чтобы она тоже замедлила шаг.

— Вам следовало остаться внизу, — произнёс он, не оборачиваясь. — Азкабан не место для прогулок.

— Я бы… не смогла такое пропустить, — произнесла Гермиона тихо. Как она могла бы пропустить это — сам Волдеморт, говорящий с дементорами. Да это… целый пласт непознанного и повод изучать их и его…

Он чуть повернул голову. Не к ней — в сторону, словно слова были обращены не к нему, а к самому месту.

— Любопытство иногда может дорого стоить, — ответил он после паузы. — Хотя это не порок.

Эльфов, надсмотрщиков всё так же не было видно. Как будто тюрьма жила по собственному расписанию, не нуждаясь в свидетелях.

Волдеморт протянул руку. На этот раз — без жеста, без предупреждения. Просто ладонь, раскрытая, ожидающая.

Гермиона посмотрела на неё всего секунду. Потом вложила свою.

Аппарация на этот раз вышла резкой.

Воздух свернулся, пространство сжалось, но с ним это всё равно ощущалось иначе. Как выныривание из ледяной воды. Гермиона резко вдохнула и только потом поняла, что они уже стоят в гостиной.

Тёплый воздух гостиной, обнявший лицо и тело, резко контрастировал с пронизывающим холодом Азкабана.

Камин потрескивал. Свет был мягким, золотистым, почти домашним. Запах дерева, старых книг и — внезапно — чая. Поэтому Волдеморт выбрал себе именно такой дом? Настолько сильно отличавшийся от ледяного величия особняков чистокровных волшебников?

После посещения тюрьмы хотелось тепла.

Гермиона пошатнулась.

Она бы не упала, но равновесие подвело на мгновение. Волдеморт не поддержал её явно, не обнял, не притянул — просто его рука всё ещё была выставлена подобно опоре, и этого оказалось достаточно.

Она выпрямилась сама и тут же отдёрнула ладонь.

Сердце колотилось слишком быстро. В висках пульсировало.

— Вам не следовало вообще туда идти, — сказал он спокойно.

— Мне там ничего не угрожало, — ответила она, попытавшись улыбнуться.

Волдеморт чуть склонился к её лицу и посмотрел на неё внимательнее. Не оценивающе — проверяюще.

— Возможно, — произнёс он тихо, а губы его растянула странная усмешка. — Но только пока я был рядом.

Гермиона сглотнула.

Она об этом не подумала, что в месте, кишащем недовольными дементорами, безопасно было только рядом с Волдемортом. А он мог в любой момент её отдать на растерзание. Забавы ради. Или из вредности.

Тишина в гостиной была другой. Живой. Без давления. Даже уютной — и от этого особенно неуместной после Азкабана.

Может, он именно поэтому выбрал такой дом? Не претенциозно-холодный, как у Малфоев или Ноттов, а такой, в котором камень серых стен не напоминает лишний раз о ледяной тюрьме посреди моря?

Глаза её расширились от осознания. И лучшим выходом было…

Молча забрав сумку, накинуть ремешок на плечо. Движения её были чересчур резкими — как у того, кто боится передумать, если задержится ещё на секунду. Она прошла к двери и только там остановилась, положив ладонь на холодную изогнутую ручку.

— До завтра, — сказала она, не оборачиваясь. Хоть она и старалась говорить ровно, но вышло слишком напряжённо, чтобы это можно было принять за спокойствие.

За спиной раздался тихий смешок — короткий, почти беззвучный.

— Разумеется, — ответил Волдеморт. — Вы ведь не из тех, кто исчезает, не доведя дело до конца.

Она обернулась. На мгновение — всего на одно — их взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. И это пугало куда сильнее.

— Не обольщайтесь, — бросила Гермиона. — Я здесь по работе.

— Конечно, — кивнул он. — Все самые интересные вещи всегда начинаются именно с этих слов.

Она хлопнула дверью сильнее, чем собиралась. Уже на крыльце Гермиона резко выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди. Холодный вечер ударил в лицо, привёл в чувство — но не остудил.

Уходя, она чувствовала это почти физически: Волдеморт её не отпустил.