По первому требованию (гет)

— Да вы с ума посходили, что ли?

Гарри, которого только-только выписали из Больницы святого Мунго, где он провалялся почти месяц без сознания и ещё два приходил в себя, ошарашенно смотрел на лист, лежавший перед ним.

— Пожалуйста, скажите, что мне это снится, — он поднял глаза на Кингсли, но тот отвёл взгляд. — Перси, ну хоть ты!

Перси, стоявший, прислонившись спиной к деревянной панели, украшавшей кабинет нынешнего министра магии — вернувшегося на свой пост Корнелиуса Фаджа, — опустил голову. Сам министр сидел за столом и, сложив губы в куриную гузку, пытался осторожно пододвинуть лист к себе. Но ладонь мальчика-который-выжил легла чётко посередине документа, припечатав его к месту.

Это всё казалось странным фарсом.

В кабинете собрались не самые глупые и не самые последние волшебники Британии и пытались сейчас втолковать Гарри, что всё хорошо и ничего страшного не произошло. Никакого конфуза, всё так, как и должно быть.

По их мнению.

Гарри вырвал листок и, встряхнув его в воздухе, как салфетку, в которую кто-то высморкался, уселся в кресло, закинув ногу на ногу.

Он глубоко вздохнул.

Итак, второго мая Волдеморт пришёл под стены школы. Вызвал Гарри на дуэль в запретный лес… пятнадцатого сентября его выписали из больницы, и он ринулся в Министерство. Все два месяца ни одна живая душа не решалась сообщить ему эту новость.

— Почему он не в Азкабане? — тихо спросил он.

— Гарри, он пошёл на сделку, — отозвался Перси, неловко почесав переносицу. — Он сдался и согласился на…

— На эту клоунаду!

— На суд, мистер Поттер! — рявкнул вдруг Фадж. — Сами-знаете-кто согласился, чтобы его судили!

Похоже, он был до определённого момента безмерно счастлив, что ему удалось устроить весёлое судилище над самым тёмным волшебником столетия. До определённого момента. До момента, пока к нему не прискакал злой, как соплохвост, Гарри Поттер.

Который сейчас, прищурившись, читал постановление суда.

— После возвращения из продолжительного путешествия за границей Лорд Волдеморт лично не лишил жизни ни одного лица, — прочитал Гарри. — Чего, блядь? Да по его приказу десятки…

— Это в следующем пункте будет, — мрачно заметил Кигсли. — Применение Круциатуса и Империуса он не отрицает, кстати.

— Ах, какой сознательный гражданин, — саркастично усмехнулся Гарри. — Вопрос о преступлениях, совершённых последователями… бла-бла-бла… Слова подзащитного были истолкованы исполнителями чрезмерно буквально. Намерение причинения смертельного вреда не было сформулировано. Кто эту чушь нёс?

— Люциус Малфой, — выплюнул брезгливо Перси.

— Ну конечно, — глаза закатились к потолку. — Святой человек. И родителей моих он…

— Это дальше будет, — так же сухо ответил Кингсли.

Гарри медленно выдохнул и перевернул страницу, чтобы продолжить вчитываться в печатный шрифт.

— Убийство Джеймса и Лили Поттер совершено лицом, идентифицированным как Том Марволо Реддл. — У Гарри задёргался глаз. — Указанное лицо признано юридически мёртвым. Связывать вышеуказанное преступление с Лордом Волдемортом некорректно. Он — иное магическое лицо, с иным именем, статусом и историей. Предположение…

Гарри поперхнулся, читая эти слова.

— Предположение, что он также опустился бы до попытки убийства ребёнка, носит характер эмоциональной спекуляции… — голос чуть дрогнул. — Суд признаёт довод убедительным ввиду отсутствия прямых доказательств…

Лист опустился к нему на колени. Он перевёл взгляд на Фаджа. Глаза казались совершенно остекленевшими, не верящими.

— Нет доказательств? У вас нет доказательств?

Вскочив, он зашагал по комнате. Он мерил квадратный кабинет от края до края, восемь шагов в одну сторону и ровно столько же в другую.

Он, наверное, всё ещё спал!

— И всё равно… — прошептал он. — Одного использования Империуса и Круциатуса достаточно для пожизненной прописки в Азкабане.

— Ты всё ещё не понимаешь, — вздохнул Кингсли. Он подошёл к Гарри и положил руку ему на плечо. Мягко, по-отечески, сжал. — Дементоры всё ещё на его стороне. Нет никакого смысла в Азкабане. Мы даже не знаем, какими заклинаниями его удержать. По сути он остаётся в изоляции, пока…

— Пока сам этого хочет, — выдохнул Гарри, всё осознав.

Чёртов изворотливый гад. Даже свой проигрыш он сумел обернуть победой. Пусть и небольшой.

— Но мы тоже не лыком шиты, мистер Поттер, — уверенно и веско заявил вдруг Фадж, поднявшись из-за стола. Его плотная фигура с трудом выбралась из западни между креслом и столешницей. — К нему приставлен куратор, который следит за каждым его шагом.

— Вы только забыли сказать, КОГО он потребовал в свои кураторы, — недовольно встрял Перси.

— Кого? — тут же повернулся к нему Гарри.

— С кем ты путешествовал? Самая разыскиваемая волшебница после тебя, Гарри.

Повисло молчание. Неловкое.

В этой тихой паузе, казалось бы, застыло время, и Гарри слышал только, как его сердце быстро отсчитывает ритм в груди. Он надеялся, что никто не услышит его сдавленного:

— С-су-у-ука…

* * *

Гермиона сидела на совершенно неуютном ярко-розовом диване в кабинете, убранном в той же жевательной гамме, погрузившись в чтение многостраничного документа. Её тонкий палец шёл вдоль строчек, чтобы не упустить ничего важного. Она нервно покусывала нижнюю губу.

С так называемой «победы» прошло несколько месяцев, но у неё всё ещё не укладывалось в голове, каким образом Волдеморт всё это обстряпал? Юридически он был практически чист и из «благородства» согласился на изгнание на окраину Лондона... в один из самых престижных маггловских районов. Десять спален, восемь ванных комнат. Она фыркнула негромко.

— Ему бы хватило и квартирки в Пекхэме, — пробормотала она. — Но нет, ему подавай Хампстед...

— Что вы там бормочете, милочка? — Долорес Амбридж, оставленная при министерстве на должности руководителя команды по связям с общественностью, нетерпеливо постукивала розовым ногтем по чашке чая.

И эта жаба выкрутилась. Как?

Ещё и снова при должности, при личном кабинете, обставленном ровно так же, как её кабинет в Хогвартсе. Всё те же салфеточки, рюшечки, блюдечки с милейшими котятами, развешенные вдоль стен. И посреди всего этого безумия — сама Долорес, как громоздкая маггловская кукла Барби. Только чуть с приветом.

— И правда, мисс Грейнджер, давайте уже быстрее, — Фоули, этот низенький старичок, тоже заметно нервничал.

— Я же должна изучить то, что буду подписывать, — не поднимая головы, ответила Гермиона.

— А-а-а... Это... Всего лишь формальность, — Фоули натянуто улыбнулся. — Министерство уже подписало всё за вас.

— Что вы сказали? — она подняла на него ошарашенный взгляд. — Я ослышалась, наверное?

Она ощутила, как в пальцах занялась мелкая дрожь, переходящая на всё тело. Негодование. Оно вспыхнуло у неё в груди, как жаркое пламя, сжирая и ломая.

— Вы подписали за меня?

— О-он не оставил нам выбора... — Фоули поспешил отступить от Гермионы, рука которой потянулась за палочкой, на шаг. — И потом... Ну что тут такого, ну будете к нему наведываться... Иногда.

— Два раза в день! — воскликнула Гермиона. — Два раза в день мне придётся приходить к Волдеморту!

От звука этого имени пунцовая чашка, которую Амбридж подносила к губам, чтобы отпить чая, звякнула о блюдце.

— Это не так часто, — стушевался Фоули.

— Именно, он мог вообще потребовать, чтобы вы жили при нём, — поддержала его Амбридж. — Но, милочка, потерпеть его пару часов в день — не такая большая плата за общее спокойствие и благополучие. Иначе он грозится распустить всех дементоров Азкабана, а вы сами знаете, что...

— Вы не понимаете?! — в голосе Гермионы звенело отчаяние. — Я его враг номер два! Он сам это объявил! Это я догадалась, где искать последний...

Она закусила губу, поняв, что может наболтать лишнего.

— Он уверил, что вам ничего не угрожает, — Фоули примирительно поднял руки, но снова отступил назад. Будто успокаивал разъярившуюся львицу на арене цирка.

Гермиона фыркнула. Доверять этому чудовищу.

— Хорошо, допустим, — дрожащие пальцы сжали жёлтый пергамент. — Поясните, что это за пункт тридцать пять?

— Появляться по первому требованию? — Амбридж заглянула в контракт. — Очевидно, милочка, что он будет иногда вас вызывать, если ему что-то понадобится.

— Хорошо, а номер тридцать шесть?

Фоули и Амбридж переглянулись быстро. Фоули побледнел.

— Номер тридцать шесть, — повторила Гермиона, голос её чуть дрогнул, — доступ к телу по первому требованию. Что это значит?

— Э-э-это... Да это неважно, наверное, — промямлил Фоули.

— Милочка, он уже не молод, — Амбридж зыркнула на Фоули недовольно. — Вряд ли вообще стоит обращать внимание на такие мелочи.

— Про моего дядю Эндрю тоже так говорили, — мрачно процедила Гермиона, — однако иск от его сиделки доказал нам обратное.

В кабинете повисло молчание. Даже Амбридж на секунду потеряла дар речи, её розовые губы округлились. Фоули сглотнул, глядя на пергамент в руках Гермионы, как на тикающую бомбу замедленного действия. Этот пункт был здесь. Они его подписали. И теперь он лежал между ними, как обвинительный акт против них всех.

Гермиона медленно поднялась. Документ больше не дрожал в её руке. Её взгляд перешёл с Фоули на Амбридж и обратно.

— Значит, вот он — официальный документ Министерства магии, с печатями и подписями, разрешающий насилие, — горькая усмешка коснулась побледневших губ. — Поздравляю. Вы только что узаконили преступление.

Она положила контракт на стол.

Замечательно. Всё решили без неё и за неё. И отказаться она не может.

— Надо было идти в стоматологи, — чуть слышно пробормотала она.

Высоко подняв голову, гордо вздёрнув подбородок, она вышла из ненавистного розового кабинета. Ладно Амбридж, у неё не было ни принципов, ни совести. Но Фоули… Как он мог?

Гермиона была уверена, что если бы Волдеморт не оглушил Гарри так, что он всё это время пролежал в больнице — ничего этого бы не случилось. К нему бы прислушались. А так… сейчас уже никто и слушать не будет, всё забыли. Всем живётся тихо, мирно и спокойно.

Но оказывается, что за спокойствие порой приходится платить. Другим людям.

Она вновь негромко фыркнула.

За её спиной хлопнула дверь, по коридору зазвучала торопливая поступь.

— Мисс Грейнджер! — это Фоули выбежал вслед за ней. — Мисс Грейнджер, ну давайте не будем рубить с плеча!

Он едва поспевал, догнал её, уже подхватив одышку и держась рукой за бок. Гермиона остановилась и развернулась к нему на каблуках. Глаза её горели таким негодованием, что если бы человека можно было убить взглядом — Фоули уже был бы мёртв. Как и Амбридж, выглянувшая вслед за ним из кабинета.

— Мы всё равно уже не можем ничего сделать, — развёл руками Гектор.

Гермиона смерила его ледяным взглядом.

— Мы можем отозвать контракт, — сквозь зубы проговорила она.

— Н-не м-можем… — отчего-то запинаясь, пробормотал Фоули.

Гермиона застыла. Её верхняя губа дёрнулась, как от тика, глаза округлились.

— То е-есть к-как это «не можем»?

* * *

Это всё было утром, это всё происходило в министерстве. Первый визит должен был состояться вечером, и Гермиона, как на иголках, ходила по отделу. Её позвали в Отдел по регулированию магических популяций, но… она понятия не имела, что ей придётся вести контроль за самим Волдемортом. Да и как он относился к магическим популяциям?

Он, конечно, изменил себя весьма сильно, но не до такой степени, чтобы его считали существом. Или до такой?

В последний раз она его видела на суде. Он сидел посреди зала, в окружении своих дорогущих юристов, проплаченных Люциусом. И он даже не ухмылялся. Его лицо казалось абсолютно спокойным и непроницаемым, только алые глаза горели странным пламенем. А когда Гермиона случайно пересеклась с ним взглядами, то у неё по спине пробежали мурашки.

До сих пор ощущение, будто ледяная рука касается её выпрямленной спины, не покидало её. А ведь она сидела далеко от него.

И вот с этим мужчиной ей предстоит проводить каждый день. Сколько? Месяц? Год?

Вздохнув, Гермиона принялась собирать бумаги, которые ей теперь следовало передать Марджори Мармонинг. И её планы касательно кентавров и эльфов тоже.

Поджав губы, она с силой закинула в коробку очередную папку.

И даже обращение к Фаджу ничего не дало. Тот просто похлопал её по плечу и сказал нечто вроде: «Ну, милочка, каждый из нас несёт свой крест».

Она заскрежетала зубами против воли. Пальцы сжали очередную папку так, что обложка хрустнула. Гермиона так старалась тут всё упорядочить, разложить, и теперь всё шло прахом.

Из-за него.

Он Гарри жизнь испортил, теперь вторгся в её.

Часы в отделе пробили четыре. Осталось всего два часа. Всего два.

Гермиона села на стул в изнеможении и обхватила голову руками. Нужно будет поизучать этот контракт. Поискать лазейки, пути. Может быть, есть возможность его разорвать, отказаться. Или спихнуть на кого-то ещё…

Она тряхнула головой. Нет. Кого-то другого он может прогнуть под себя, заставить плясать под свою дудку. С ней ему будет сложнее.

Вздохнув, она поднялась и принялась собирать бумаги дальше.

Когда она, разделавшись с передачей дел, шла уже по министерскому атриуму, то её быстро догнал Гектор Фоули. Гермиона встрепенулась. В ней вдруг затеплилась надежда, что всё это ошибка. Но…

— Мисс Грейнджер, — переминаясь с ноги на ногу, начал Гектор, — вы же будете в Камдене? Не могли бы вы по пути заглянуть к мистеру Пларксу? Его дом как раз рядом с Белсайз-парком.

Гермиона вздохнула. А она-то надеялась…

— Он забыл кое-какие бумаги, — папка уже была протянута Гермионе, почти впихнута в руки. Как будто он и не сомневался в её согласии. Да-да, прогнули тут, прогнут во всём.

Сжав губы, Гермиона молча взяла папку, скорее даже вырвала её из узловатых пальцев. Не говоря ни слова, она развернулась на каблуках и быстро направилась к каминам.

* * *

Хампстед. Большой дом, окнами, выходящий на пруды Хампстед-Хит, поросшие буками и дубами. Вздохнув, Гермиона двинулась к кованой ограде. Не настолько вычурной, как она опасалась. На табличке значилось просто «Резиденция», без имён, инициалов.

Она застыла перед воротами, думая, стоит ли ей оповестить как-то о своём приходе или войти так и постучать уже непосредственно в дверь.

Было уже почти шесть вечера. И она всё же решила попробовать пройти на территорию. Толкнув ворота, она протиснулась в узкий проём и прошла за них. Перед внушительным трёхэтажным домом был сад. Не огромный, но достаточно ухоженный. Конечно, ни клумб, усаженных цветами, ни каких-то замысловатых фигур, выстриженных из кустов, тут не было. Может быть, хозяину дома это было неинтересно, а может быть, прошло ещё слишком мало времени, и он не успел переделать всё под свой вкус.

Гермиона шла по широкой подъездной дороге, ведшей прямо от ворот к парадному крыльцу дома. Пять ступеней вверх, и она уже стояла возле массивных деревянных дверей.

Взглядом она искала звонок, как во всех маггловских домах, но наткнулась на бронзовый молоток в форме змеиной головы.

— Ну конечно, — закатила она глаза. — Как же тут без змей?

Ей стало интересно, завёл ли Волдеморт себе новую холоднокровную любимицу или жил тут один. Хотя нет, не один. По контракту ему полагался домовой эльф.

И именно он открыл перед ней дверь, когда Гермиона всё же решилась постучать.

На удивление перед ней предстал не жалкий эльф в заношенной наволочке, а лощёный молодой домовик в чёрном костюме. Он смерил Гермиону взглядом, затем отступил на несколько шагов вглубь дома и, поклонившись, предложил войти.

Пару секунд она стояла всё же на пороге, закусив губу. Заглянув внутрь, чтобы убедиться, что прямо за дверью, кроме эльфа, её поджидает только безвкусная лепнина на потолке да стандартная для такого дома отделка дорогими деревянными панелями, Гермиона шагнула внутрь.

Дверь за ней тут же закрылась.

Она быстро оглянулась на неё. Но, сделав над собой усилие, сжала пальцы в кулаки и шагнула в холл. Просторный и светлый. Совсем не вязавшийся с хозяином дома.

Тут вообще с ним ничего не ассоциировалось.

— Мисс Грейнджер, — раздался высокий, чуть недовольный голос из большой комнаты, справа от холла. — Долго вы будете там топтаться?

Гермиона вздрогнула. Она и раньше слышала, как он говорит: во время битвы, на суде, он произнёс одну приветственную реплику, глядя в зал своими алыми холодными глазами.

Теперь ей предстояло встретиться с ним лицом к лицу, наедине.

Гермиона сглотнула.

— Я жду уже десять минут, — чуть более раздражённо напомнил он.

Она застыла на пороге гостиной. Тоже светлой, не тёмной, как она рисовала себе в воображении. Слева от входа располагался большой камин, на который падали косые лучи вечернего солнца, пробивавшиеся из высоких окон напротив.

Хозяин дома тонкой длинной статуей стоял у кресла, положив длинные пальцы на кожаную спинку. Его прямая спина, обтянутая чёрной мантией, казалась вытянутой струной. Он был единственным неправильным элементом в комнате. Словно его силуэт вырезали из угольной бумаги и приклеили к яркой картинке в журнале.

— Положите бумаги туда, — ленивым взмахом руки указал он на небольшой секретер у окна.

— Д-добрый вечер, сэр, — Гермиона всё ещё оставалась в холле, не решаясь войти.

Волдеморт повернулся к ней, его алые глаза почти безразлично скользнули по побледневшему лицу.

— Долго.

Всё, что он сказал, и сжал губы в тонкую нитку.

Гермиона не понимала, как к нему обращаться? Достаточно ли просто «сэр» или надо звать его по имени? Тогда по какому имени — по новому или… Или он затребует, чтобы его звали мой Лорд?

Она не стала оправдываться за опоздание, тем более что этикету опоздание на встречу в доме на пять-десять минут вполне приветствовалось. Но он, видимо, не любил, когда его заставляли ждать.

— На светские встречи принято приходить на пятнадцать минут позже, — тихо произнёс Волдеморт, словно прочтя мысли Гермионы. — Но этот визит — сугубо деловой. Вам не приходило в голову, что после вашего визита у меня назначены ещё встречи?

Гермиона замерла перед столиком, занеся руку с бумагами над столешницей.

Каков…

Шмякнув папку о стол, она мигом достала блокнот из кармана мантии и перо.

— О, правда? — она повернулась к нему и приподняла бровь. — Тогда вам нужно сказать, с кем у вас встреча, чтобы я могла включить это в вечерний отчёт.

— Вы приступаете к обязанностям с завтрашнего утра, — спокойно продолжил Волдеморт. — Не с сегодняшнего вечера. Сегодня — инструкции.

— И всё же? — она начинала чувствовать себя полной дурой, но не отступала.

— Всё, что происходит сегодня, — вас не касается, — он скучающе посмотрел на неё. — Садитесь на диван.

Это было не приглашение. Скорее приказ.

Гермиона поёжилась. Ей совсем не хотелось исполнять даже самую невинную и маленькую его просьбу. Однако их контракт именно это и подразумевал в дальнейшем. Так что…

В её руках вновь была папка с контрактом, а сама она направилась к дивану, перед которым стоял низенький кофейный столик на кривых ножках. Натуральная кожа скрипнула под её весом.

Волдеморт опустился в кресло напротив, положил ногу на ногу.

На его тонких губах играла снисходительная усмешка. Будто он сейчас будет объяснять нерадивой ученице элементарные вещи. Гермиона даже не заметила, как мелко тряслись её пальцы, пока не начала распаковывать бумаги.

— Вы должны будете приходить два раза в день, — начал Волдеморт. Он подцепил пальцем один из листов и медленно, нехотя поднёс его к алым глазам. — В восемь утра и в шесть вечера, составлять отчёт для министерства о… — его змеиные черты чуть исказились в презрении.

— О ваших делах в течение дня и планах, — закончила за него Гермиона, удосужившись прищуренного взгляда. — Это значит, что вы будете мне всё рассказывать и…

— С чего бы это? — перебил её Волдеморт.

Он подался чуть вперёд, его цепкий взгляд впился в побелевшее лицо Гермионы.

— А как же я узнаю для отчёта?

— Не моя забота, — он поджал губы, а затем щёлкнул пальцами.

Перед ним из воздуха появилась чашка ароматного чая, которую он неторопливо взял за ручку двумя пальцами. Своей гостье он и не подумал предложить угощение. Сделав небольшой глоток, он поставил чашку на столик.

— Сами придумаете, что писать в отчётах.

— Следящие заклинания, — Гермиона задумчиво прикусила кончик пера, которым делала пометки в блокноте, но, споткнувшись о его взгляд, решила попробовать другой путь. — Видеокамеры…

— Исключено, — отрезал Волдеморт.

Она кивнула, поставив галочку, что без личного присутствия узнавать о его делах не будет представляться возможным. Хоть он и был связан обязательствами контракта, которые давали некоторые гарантии, запрещали собирать новых последователей… Гермиона не была уверена, что простая подпись сработает.

— А что будет, если контракт нарушить? — этот вопрос, как и другой, волнующий её едва ли не больше, она выяснить не успела у Амбридж с Фоули.

Волдеморт усмехнулся. Впервые беззлобно.

Он вдруг выпрямился, встал с кресла, тихо скрипнувшего под ним, и, обогнув журнальный столик, сел на диван. Гермионе захотелось отодвинуться, но она сдержала порыв, оставшись на месте.

А он между тем внимательно посмотрел на неё, и, когда её карие глаза встретились с его алыми, она ощутила, как по спине побежал холод. Точно такой же, как в министерстве во время суда над ним.

— Я связан им, — начал он, его рука медленно двинулась к ней, — и вы связаны им, Гермиона. — Ладонь легла на спинку дивана в дюйме от её плеча. — Эффект будет такой же, как от нарушения Непреложного обета. Вы же знаете, что такое Непреложный обет, Гермиона? — Волдеморт склонил голову набок.

В ответ она кивнула. Конечно, ей было известно о Непреложном обете и последствиях, ожидавших того, кто его нарушит. Было ли это слишком жестоко? В отношении Волдеморта — однозначно нет. В отношении Гермионы — конечно, да!

— У вас остались ещё вопросы? — голос его звучал уже не так высоко, как при её появлении. Мягче.

— Да… — она быстро поправила вьющийся локон за ухо, чтобы скрыть смятение. — Номер тридцать пять. Я… обязана являться по первому требованию?

Его длинные пальцы медленно спускались вниз, очерчивая рисунок обивки.

— Всё как написано, — губы вновь тронула усмешка. — Неужели этот простой пункт не нашёл понимания? Или вопросы не по нему?

Она облизнула губы.

— В контракте есть пункт, он… — как же ей сложно было говорить, когда он смотрел на неё так, будто не выучившая урок студентка. — Он не имеет временных рамок, критериев исполнения…

— Вы читали внимательно. Это радует, — рука спустилась ещё ниже. — Какой пункт, Гермиона? — Волдеморт вновь произнёс её имя. Тихо, почти шёпотом. Пугающе интимно.

— Пункт тридцать шестой. Доступ к телу по первому требованию, — она произнесла это. И не опустила голову.

Безволосые брови Волдеморта взметнулись вверх. Притворно.

— Там всё кристально ясно, — он наклонился чуть вперёд. — Интересно, какая трактовка пришла вам в голову первой?

— Я ожидаю вашей трактовки, как стороны, включившей этот пункт в контракт, — твёрдо ответила она и вздрогнула.

Его холодные пальцы обхватили её тонкое запястье. Она хотела было одёрнуть руку, но заметила, как он защёлкнул тонкий серебряный браслет. Украшение, но со странными рунами, растянувшимися по кругу.

— Этот пункт не о доступе, — тихо произнёс Волдеморт. — Он об отсутствии запрета.

— И вы собираетесь его… — у неё перехватило дыхание, — использовать?

Улыбка стала чуть шире, обнажив довольно ровные зубы.

— Все пункты контракта могут быть исполнены, Гермиона, — ей показалось на мгновение, что он говорил это с нескрываемым удовольствием. Почти удовлетворением от её смятения. Кровь прилила против воли к её щекам, и ей показалось, что он ещё шире улыбнулся. — Вопрос лишь в том… что я получу за свою щедрую сдержанность?

— Я не могу поверить, что они с тобой так поступили! — Джинни допила остатки пива в кружке и с размаху поставила её на массивный деревянный стол.

За это на неё недовольно покосился Аберфорт Дамблдор, в заведении которого они решили встретиться. Иногда они наведывались, чтобы хоть как-то поднять ему выручку и отблагодарить за помощь во время войны. Без него они бы…

Гермиона сделала несколько глотков ячменного пива и откинулась на спинку стула.

Обстановка здесь была та ещё: почти ничего не изменилось со времени их последнего визита — те же заляпанные стены, тот же стойкий запах стухшего солода и хлева. И тот же недовольный хозяин, глядящий на посетителей так, словно они задолжали ему миллион галеонов и вообще крайне надоели ему.

— И они ещё это преподнесли так, что я радоваться должна, понимаешь? — пальцами она нервно постукивала по выщербленной столешнице. — Радоваться…

Она качнулась на стуле и положила голову на руки.

Опустошение.

Полное.

— Да уж… — Джинни привстала и сделала жест Аберфорту, чтобы он повторил заказ. — А что Гарри?

— Я ему не говорила, — убитым голосом пробормотала Гермиона. — Никому не хочу говорить.

Джинни наклонилась к ней и провела ладонью по её растрёпанным каштановым кудрям.

— Ты же могла отказаться?

Гермиона подняла на неё усталый, чуть нетрезвый взгляд.

Не могла она отказаться. Самое постыдное, что не могла. Даже если бы у неё был выбор — она бы не отказалась. И это прекрасно знали в Министерстве. Обо всех её слабостях давно было известно.

— Скоро должны подойти Рон с Джорджем, — успокаивающе произнесла Джинни. — И Гарри…

А между тем на стол опустились ещё две кружки пива.

Гермиона застонала.

Сейчас вечер превратится во встречу по утешению Гермионы Грейнджер. А ведь они должны были отметить выписку Гарри, повеселиться от души. Начать тут, в «Кабаньей голове», затем пойти к Розмерте, потом ещё куда-нибудь. Этот вечер они обещали провести в скитаниях по пабам, а в итоге совершенно расклеенная Гермиона сидела, положив голову на стол, жалея себя изо всех сил.

Так было нельзя.

— Я ему ещё покажу, — процедила она.

— А ты с ним виделась уже? — осторожно поинтересовалась Джинни, заправляя рыжий локон за ухо.

Гермиона кивнула, и Джинни поёжилась. По её лицу пробежала болезненная судорога. Она тоже была тогда в зале суда и смотрела на спектакль по обелению Волдеморта.

— Он угрожал тебе…

— Нет, — Гермиона отвернулась к окну. — Самое страшное, что не угрожал. — Она закусила губу. — Скорее насмехался.

— Он над всеми нами поглумился, — процедила сквозь зубы Джинни, а затем сделала большой глоток из своей кружки. — Вспомни только, как он куражился там в Визенгамоте? — Она театрально покашляла, чтобы прочистить горло. — После возвращения из «продолжительного путешествия», — пальцами она поставила кавычки в воздухе, — Лорд Волдеморт лично не лишил жизни ни одного лица… тьфу! — она сморщила нос. — Вспоминать противно.

Гермионе тоже было противно. И странно.

Она вытянула руку вперёд, чтобы взять кружку, рукав мантии немного задрался, обнажив запястье и опоясывавший его тонкий серебряный браслет — последствие встречи с «подопечным». Волдеморт мог выбрать себе любого куратора, абсолютно любого.

Но отдал предпочтение почему-то именно Гермионе.

Она вздохнула.

Совсем не хотелось вечер провести в разговорах о нём. Хотя она и понимала, что как бы она ни старалась, а беседа нет-нет, да и свернёт к тому-о-ком-она-не-хотела-говорить.

Тут Джинни внезапно переменилась в лице: щёки залил румянец, на губах заиграла улыбка. Гермиона посмотрела в окно — ну конечно, на улице стоял Гарри. Он смущённо опустил голову, помахал девушкам и пошёл к двери.

Гермиона тут же схватила Джинни за руку.

— Обещай мне, что мы не будем сегодня обсуждать мои дела, — прошептала она, глядя в карие глаза подруги. — Только не сегодня.

Та медленно кивнула, сглотнув.

— Не хочу портить вечер, — тут же пояснила Гермиона, выпустив запястье Джинни, поняв, что схватила её слишком крепко.

* * *

Джинни обещание сдержала. Возможно, это было к худшему. Во всяком случае, все разговоры о Волдеморте в тот вечер прерывались шутками, темы менялись, и никто не успевал зацепиться за проблему Гермионы.

Что позволило ей напиться до зелёных чертей.

Образно говоря.

Голова наутро, правда, болела совсем не образно, и мерзкий привкус во рту тоже был не фигурой речи, а вполне себе реальным последствием бурного вечера.

Проснулась Гермиона тяжело, в ещё худшем состоянии, чем была накануне. И это всё не отменяло её обязанности ровно в восемь утра быть у этого деспота.

А потому без пятнадцати восемь она уже стояла возле парадного входа в дом Волдеморта. Ну почему с улицы этот особняк казался самой обычной резиденцией, которых тут было немало? Да, чуть вычурной, но в пределах разумного, учитывая контингент живших тут людей.

И всё равно Волдеморт не вписывался.

По мнению Гермионы, он был тут совершенно лишним. Хотя ей и было интересно, видел ли его кто-то из соседей, и если видел, то что конкретно? Безносого мужчину со странными чертами лица или?..

Наложило ли Министерство какие-то чары?

Как и прошлым вечером, дверь ей открыл эльф, всё в том же костюме, всё с той же чопорной манерой улыбаться. Кажется, он был из тех, кто гордился служить волшебникам. Особенно, видимо, вот таким, как Волдеморт.

Сегодня страха в Гермионе было куда меньше. И куда больше отчаянного безрассудства. О чём говорил её костюм, странный для волшебного мира, невозможный для сотрудника Министерства Магии.

— Хозяин изволит завтракать, — пропищал эльф. — Он сказал, что не будет возражать против вашего присутствия.

Не будет возражать!

Это прозвучало так, будто ей сделали одолжение. Гермиона невольно сжала зубы.

Выпрямив спину, она неторопливо пошла вслед за домовиком в направлении столовой. Сегодня её путь лежал налево от главного холла: пройдя кабинет, библиотеку, она оказалась в довольно просторной и обставленной в том же безвкусном стиле, что и весь остальной дом, столовой. Лепнина на потолках, вычурные люстры с позолотой.

И посреди всего этого, во главе длинного стола, он — Темный Лорд Волдеморт. В тёмно-зелёном шёлковом халате, обмакивающий хашбраун в надрезанные яйца Бенедикт. Тонкие пальцы искусно орудовали приборами, перед ним дымилась также чашка ароматнейшего кофе со сливками.

Гермиона застыла возле входа, глядя на Волдеморта. Слишком... обычная обстановка, она не ожидала увидеть его утром таким. Таким похожим на... человека? Ей всегда казалось, что он настолько отринул всё мирское, что ему ни еда, ни сон не нужны, но... Вот он сидит и с аппетитом жуёт очередной кусок хашбрауна.

А у неё невольно свело желудок, ведь утром после вчерашнего, кроме чашки кофе, ничего не влезло, но сейчас… от аромата желтка, смешавшегося с голландским соусом, хруста свежего хашбрауна рот моментально наполнился слюной.

Волдеморт поднял на Гермиону взгляд и придирчиво окинул её с ног до головы. Она, чуть расправив плечи, едва заметно улыбнулась: раз уж он сослан в маггловскую резиденцию, то пускай и куратора получает, одетого по всей строгости маггловского стиля. Она надела не мантию, как обычно: она покопалась в гардеробе матери и выудила оттуда самый строгий костюм, какой смогла найти. Серая юбка-карандаш по колено, пиджак, чуть приталенный, и голубая рубашка с воротником-стойкой. Каштановая грива была стянута в тугой пучок на затылке. К своему удовольствию, Гермиона заметила в его алых глазах каплю брезгливости.

— Мисс Грейнджер, кажется, мне нужно было вам вчера предоставить не браслет, а часы, — Волдеморт не сводил с неё внимательного взгляда. — Вчера вы опоздали, сегодня пришли непозволительно рано. Вы не умеете обращаться со временем?

И это он говорил ей, ей — Гермионе Грейнджер, которая...

— К вашему сведению, я отлично справляюсь со временем, — в её голосе прозвучало больше досады, чем она хотела. — Весь третий курс я использовала маховик, который мне предоставило министерство, — она хвасталась, как подросток.

— Вот как? — Волдеморт приподнял брови, словно слышал об этом впервые. — Так у нас тут настоящий мастер времени. Что же вы стоите в дверях? — он встал со стула и широким театральным жестом указал ей на место за столом. — Присаживайтесь, присоединяйтесь к трапезе, Гермиона.

Она прекрасно понимала, что он над ней издевается. Он отлично знал о третьем курсе, о том, какой на самом деле Гермиона контроле-маньяк. И намеренно с сардонической усмешкой продолжал её провоцировать.

— Вы предпочитаете молотый кофе или ваш... маггловский, растворимый?

На мгновение Гермиона застыла.

— Маггловский, — ответила она, сев за стол. Пусть он соберёт полный флеш — маггловский дом, куратор магглорождённая, и кофе пускай ей тоже подаёт, купленный в ближайшем супермаркете.

Волдеморт даже рукой не повёл, как перед Гермионой появилась чашка чёрного кофе. Она взяла её в руки, поднесла к губам и ощутила знакомый кисловатый аромат. Дешёвый растворимый кофе.

Волдеморт поднял свою чашку на манер бокала, салютуя ей. И, прикрыв глаза, сделал глоток.

— К слову, вас не случайно назначили ко мне, — он отрезал ещё кусок хашбрауна и обмакнул его в желток, смешавшийся с голландским соусом. — Министерство предлагало другие варианты, более...

— Безопасные, — вставила Гермиона.

— Тривиальные, — поправил её Волдеморт. — Но раз уж мне навязали эту «опеку», я решил выбрать того, кто умеет читать и не притворяется умнее, чем есть.

От него это звучало почти как комплимент. Странный, двусмысленный комплимент. А комплименты от него ничего хорошего не сулили никогда. Гарри не даст соврать.

— Вы думаете, что завтрак был проверкой? — он отодвинул от себя тарелку и придвинул ближе чашку. Уголки губ Волдеморта аккуратно промокнул салфеткой.

— А он был знакомством? — съязвила Гермиона в ответ, одарив его улыбкой. Полной яда.

— Проверки будут позже, — констатировал он.

Затем Волдеморт поднялся из-за стола, ленивым жестом он отодвинул стул и, поведя плечами, двинулся к выходу из столовой. Остановившись рядом с Гермионой, он, чуть склонив голову, произнёс:

— Завтрак окончен, мисс Грейнджер, а разговор — нет. — Он резко выпрямился в струну. — Через десять минут жду вас в гостиной.

* * *

Гермиона сидела в гостиной на диване в ожидании. Ногой она нервно покачивала вверх-вниз, поглядывая на дверь. Пальцы сжимали блокнот и маггловскую шариковую ручку, которая тоже должна была по задумке разозлить Волдеморта. Только теперь это казалось детской выходкой, слишком мелкой для Гермионы.

Ей было как-то неуютно после сегодняшнего утра. Хотя она и предполагала, что создаст неловкость своим поведением. Но его реакция была… спокойнее, чем она ожидала. Ему было всё равно. Будто её присутствие было не более чем фоном.

Как Волдеморт и обещал, ровно через десять минут он появился. Двери распахнулись, и его длинный силуэт нарисовался в проёме: высокий, худой, в неизменной чёрной мантии. Неторопливо он прошёл в гостиную и занял пустующее напротив дивана кресло. Алые глаза его устремились к Гермионе.

— Итак, — начала она, щёлкнув ручкой, — мне нужно зафиксировать ваш сегодняшний распорядок, и я пойду.

Тут же насмешливая улыбка скользнула по его тонким губам, чуть сбив её апломб.

— И с чего вы решили, Гермиона, что я дам вам свой распорядок? — он снова стал называть её по имени. От него это звучало слишком лично. И до странного мягко.

— Как же мне отчитаться перед министерством? — торопливо пробормотала она, чуть опустив голову.

— Не моя забота, — отрезал Волдеморт. — Придумаете что-нибудь. Помнится, вы раньше умели нестандартно решать проблемы.

Гермиона ощутила, как щёки её вспыхнули.

— Врать? — она едва не вскочила с дивана, ручка выпала из её пальцев. — В-вы предлагаете мне…

— Лично я не предлагаю вам ничего, — Волдеморт поднял руку, призывая её сесть. — Но и решать ваши задачи не собираюсь.

Волдеморт казался чересчур вежливым и чрезмерно сговорчивым для своего характера. И она знала, что доверять обманчивой уступчивости нельзя. Хотелось бы обмануться. Невероятно хотелось верить, что, как только она уйдёт, он будет соблюдать условия своего изгнания, но… Гермиона не верила.

Более того, она сомневалась, что даже если бы он поделился своими планами, то сказал бы правду, а не солгал, лишь бы от неё избавиться.

Откинувшись на диване, она положила ногу на ногу.

Вот так. Приняла позу, говорившую о том, что в ней нет страха. Только вызов.

— И спесь, — прокомментировал Волдеморт, прервав её размышления.

— Что? — Гермиона приподняла бровь вопросительно. Пальцы сжали край юбки, чтобы не показывать дрожь.

Волдеморт встал с кресла, медленно обогнул столик и остановился напротив Гермионы. Мгновение он изучающе смотрел на неё, затем опустился на одно колено и двумя пальцами, чуть брезгливо, поднял с пола упавшую ручку.

— Показываете свой характер и спесь, — он протянул ей ручку.

Сердце ёкнуло, он оказался непозволительно близко, настолько, что Гермиона едва не отшатнулась, но что-то удержало её на месте. Его цепкий взгляд. Глаза его не отрывались от её лица. Он внимательно следил за каждым движением. Закусив губу, Гермиона взяла ручку и сжала её нервно так, что та едва не треснула.

— Занятное оружие, — по губам Волдеморта зазмеилась усмешка. — Палочка действеннее, но кто я такой, чтобы указывать магглорождённой повелительнице времени? Ведь ей доверили маховик времени аж на третьем курсе школы, — его голос сочился ядом и сарказмом.

Стиснув зубы, Гермиона смотрела на него исподлобья. Как же ей хотелось ему ответить, язвительно, жёстко. Но она, кажется, и так сегодня наговорила достаточно. Именно из-за неё он сейчас вёл себя именно так. Она смогла его задеть.

Она надеялась.

И всё же…

— А вам не доверили ни на каком курсе, — процедила она, убирая ручку в карман пиджака.

Волдеморт резко выпрямился. Во весь рост. Он глядел на Гермиону с горделивым интересом.

— Проверяете, насколько далеко можно зайти, — прошипел он.

Возвышался, как чёрный истукан, сверля её ледяным немигающим взглядом.

— Это вы сейчас для Министерства стараетесь или для себя?

Укол. В цель.

Не выдержав, Гермиона вскочила. Она ощущала, как лицо её раскраснелось от гнева, пальцы сжались в кулаки. Не было у неё намерения больше всё это терпеть.

Под тихий смешок Волдеморта она ринулась вон из гостиной. Казавшейся, несмотря на всё убранство, камерой пыток.

Клоун…

Эта мысль вертелась в голове.

Клоун!

И в дверях она застыла.

Это именно то, чего он добивался. Гермиона думала, что она его умело выводила из себя, но Волдеморт всё повернул с точностью до наоборот. Он отразил все атаки точно в неё. Ладонь уже легла на изогнутую дверную ручку, почти повернула её.

Нет.

Губы сжались в нитку. Она сейчас уйдёт, а он… снова продолжит свою сомнительную деятельность. И всё будет зря.

Резко развернувшись спиной к двери, Гермиона, вздёрнув подбородок, с вызовом посмотрела на Волдеморта. Гордо тряхнув головой, она выпрямила спину и, цокая каблуками, прошла обратно, к дивану. Не глядя на него.

Потому что знала, что, как только увидит его кривую ухмылку, — сбежит опять.

Волдеморт наблюдал за ней, склонив голову набок. Руки он заложил за спину, повернулся к Гермионе, вновь занявшей диван. Хмыкнул.

— Значит, будете шпионить, — подытожил он.

— Называйте это как хотите, — она повернулась к камину и сделала вид, что увлечённо изучает вязь, украшавшую каминную полку.

Гермиона достала блокнот, демонстративно. Громко щёлкнула ручкой.

Громко выдохнув, она выпрямилась и повернулась лицом к кофейному столику. Глядя чётко перед собой, она положила блокнот на колени, готовая в любой момент начать фиксировать действия Волдеморта, чтобы потом перенести всё это в отчёт.

Он же медленно подошёл к креслу. Постояв возле него какое-то время, он сжал спинку так, что она скрипнула, и, наконец, сел. Вальяжно.

Гермиона из-под ресниц наблюдала за ним, стараясь не выдавать себя, но он ничего не делал. Просто сидел, откинувшись назад. Руки его расслабленно покоились на подлокотниках.

Он даже не отстукивал ритм пальцами.

Ничего.

Просто терпел её присутствие.

Молчать было ещё сложнее. Гермиона опустила голову к блокноту и посмотрела на пустые листы. Всё равно нужно было следить за ним. Посмотреть, кто его посетит, какими будут разговоры. Хотя по соглашению Волдеморт не имел права поддерживать старые связи. Только одному человеку из бывшего окружения была оказана милость с ним общаться, и то только потому, что Люциус Малфой был его адвокатом.

Очень сомнительным.

Волдеморт резко поднялся из кресла, отчего Гермиона вздрогнула и тут же вскинула на него взгляд.

Худой, длинный, он медленно прошёл к секретеру у окна, постоял в задумчивости какое-то время, а затем открыл его. Несколько секунд он перебирал там какие-то бумаги, а затем выудил пару каких-то писем и отправился с ними к письменному столу у стены.

Настолько неприметному, что Гермиона в первый визит его и не заметила. Или его тут не было?

Устроившись на стуле, подобрав полы мантии, чтобы они не мешали, он вскрыл одно из писем и принялся его читать.

Нужно было узнать, о чём там писалось.

Но не могла же она напрямую спросить его. Ещё хуже было бы подойти и взглянуть через плечо.

«Отвечал на корреспонденцию», — вывела аккуратным почерком она в блокноте.

Её отвлёк шорох бумаги — Волдеморт достал пергамент, перо и принялся что-то быстро строчить. Видимо, ответ.

Гермиона напряглась, сжала челюсти. Что он там писал? Кому?

— Госпоже Рите Скиттер, — задумчиво произнёс Волдеморт, его голос шелестел, как сухие листья. — Как вы считаете, Гермиона, дать мне интервью для «Пророка» или ещё слишком рано?

Ему писали из «Пророка»?

Глаза сами собой округлились, и Гермиона не смогла скрыть удивления. Да ещё и… хотя чего ещё стоило ожидать от этой продажной заразы Скиттер? За сенсацию удавится.

— Это ваше дело, — как можно спокойнее постаралась произнести она. — И ваша репутация.

«Которой у вас нет», — тут же подумала она.

Волдеморт тут же повернулся к ней, словно прочёл эти мысли. Его глаза чуть прищурились, он задержал на ней взгляд, всего на мгновение, затем вновь вернулся к письму.

— С моей репутацией всё в порядке, мисс Грейнджер, — ответил он, снова вернув формальное обращение, будто стараясь подчеркнуть дистанцию между ними. Пропасть, буквально. — Фактически, я чист перед законом.

— Формально, — поправила его Гермиона.

— Фактически, — отрезал Волдеморт тоном, возражений не терпящим.

Встав из-за стола, он размял плечи и подошёл к камину. Его пальцы легли на украшенную затейливым барельефом полку, провели по поверхности, словно ища пыль, грязь, словом, то, к чему можно придраться. Облокотившись о стену, он потёр пальцы друг о друга и задумчиво посмотрел на свою руку.

Гермиона всё это время смотрела на него. Он казался ей странным. Не странным вообще, а странным, скорее — нетипичным для самого себя. Его окружение, его приспешники всегда давали ему иную характеристику, но сейчас она видела совсем не того, кого всегда описывали.

Она видела человека.

— Мне интересно даже не «как», — она задумчиво смотрела в камин. — Мне интересно «зачем»?

Она перевела взгляд на Волдеморта, продолжавшего стоять с отсутствующим видом, будто её рассуждения его вовсе не касаются. Но что-то в его лице было такое… он не выглядел так в начале битвы за Хогвартс. В нём появился внутренний надлом, как у людей, которым сообщают о смертельном заболевании и обозначают сроки жизни. Гермиона видела такое, когда бабушку положили в хоспис. У многих в палатах, в коридорах, выражение глаз было похоже на его: отрешённость, принятие.

Её рот приоткрылся, внезапная догадка пришла в голову и тут же сорвалась с языка:

— Вы больше не бессмертны, — прошептала она и тут же прикрыла рот ладонью. — Вы выбрали ссылку, устроили фарс в суде, потому что вы теперь такой же, как и все, вы…

— Достаточно!

Голос Волдеморта показался неестественно высоким для него. Он выпрямился, едва не двинулся к ней, но вовремя остановил себя.

— На сегодня ваши дела здесь окончены, мисс Грейнджер, — процедил он.

Желваки под тонкой белой кожей ходили ходуном, Волдеморт едва сдерживался. По спине побежали мурашки от ужаса. Гермиона попала в самую суть, сама того не желая.

— Но… — начала она, удивлённо глядя на него.

— Вон. — Указательный палец метнулся в сторону двери. — Вон отсюда.

Гермиона сидела за кухонным столом, положив перед собой стопку пергамента. Официальный бланк Министерства лежал сверху и наводил уныние своей пустотой. На кафельном полу валялось несколько скомканных листов с формулировками, которые не устраивали Гермиону.

Никак.

Отчёт никак не хотел писаться, а слова — складываться в удобоваримые предложения. Совсем. Первую часть она уже заполнила: дату, время прибытия. И всё. Дальше перо её зависло над бумагой, и она бездумно смотрела на пустой лист перед собой.

Строчка «Зафиксировать действия поднадзорного», и на ней Гермиона зависла. Она прокручивала в голове утренние события.

Он завтракал. Он сидел. Он проверял корреспонденцию. Он говорил.

И он её выгнал.

Всё это легко укладывалось в строки отчёта.

Кроме последнего.

Он. Её. Выгнал.

Подняв глаза к потолку, Гермиона вздохнула. Её взгляд прошёлся от маленькой трёхрожковой люстры к углу над холодильником, рядом с окном, и задержался там, заметив паутину, уютно сплетённую не замечаемым ранее жильцом. Рука её потянулась за палочкой, машинально, чтобы это убрать. Но… что-то заставило её передумать.

Его голос в голове продолжал гудеть: «Вон!». Гермиона ощутила укол в груди.

Да и потом, пауки не такая уж и большая беда. Это Рон их всегда боялся, а она нет.

Губы Гермионы сжались, она никого не боялась. Ни пауков, ни ЕГО. Особенно его. Пальцы крепче ухватили перо, она обмакнула кончик в чернильницу, занесла руку над пергаментом и…

Вновь тяжело вздохнула.

«В течение отчётного периода поднадзорный находился по месту временного проживания, нарушений условий изгнания не выявлено», — вывела она идеально ровными буквами и остановилась.

Это было правдой? Почти. Это было не ложью, что самое главное. Он не был груб, но и вежливости не проявлял. Он не сотрудничал, но и не препятствовал.

И он её выгнал.

«Поднадзорный выгнал куратора…» — нет, так она написать не могла. Ведь тогда нужно пояснить, на основании чего он выгнал куратора аж на второй день. Откуда куратор столько знает о нём и, самое важное, — почему куратор не передала эту информацию в Министерство, а стала заниматься самодеятельностью?

Это нужно было включать не в отчёт, с этим надо было идти к Кингсли, к Фаджу, но вместо этого Гермиона сидела на кухне в своей маленькой квартирке и занималась самоедством, пытаясь выдавить из себя пару строк для отчёта.

Она перечитала первую строчку. Безупречная формулировка и абсолютно пустая. Перо в пальцах дрогнуло, будто собиралось сорваться и продолжить писать. Только предложение начиналось бы не с обезличенного «поднадзорный», а с уничижительного и полного скрытой обиды «ОН». Обиды к нему. И это бы читалось.

Закусив губу, она снова перечитала формулировку.

Мало. Чертовски мало, адски сухо.

Но…

— В следующем отчёте распишу подробнее, — произнесла вслух она.

Как оправдание. Наверное, перед самой собой, а не перед Министерством, вынудившим её контактировать с этим субъектом. Слово «мужчина» вертелось в её мыслях, но оно делало бы Волдеморта ещё более похожим на настоящего человека. А признавать в нём это ей не хотелось.

* * *

Утром Гермиона шла к дому Волдеморта. Настроение было в упадке, и небо хмурилось вместе с ней. Первые крупные капли упали на бледные щёки, заставляя ускорить шаг — не было желания промокнуть, как и не было желания по такому пустяку доставать палочку. Да и район маггловский, так что осторожность лишней не была.

И о чём Фадж думал, когда согласился поселить Волдеморта здесь?

О том, что он наконец от него избавился и утихомирил.

А Гермиона ловила себя на мысли, что уже сейчас в голове прокручивает нужные формулировки для пресловутого вечернего отчёта. Не фразы для разговора, а безжизненные и сухие канцеляризмы, не дающие повода проявить лишние эмоции.

И это раздражало.

Дождь закапал сильнее, листва деревьев зашумела, принимая на себя точечные удары капель. И Гермиона, вторя ему, быстрее пошла по асфальтированной широкой дороге, ведущей к особняку.

Влажные отполированные ступени едва не стали препятствием, когда Гермиона неловко поскользнулась на них, но с трудом удержала равновесие. В этот момент ей показалось, что штора на окне чуть колыхнулась. Эти окна относились к гостиной.

Машинально Гермиона подняла руку и посмотрела на наручные часы, которые теперь стала носить. Времени было без двух минут восемь, она не опаздывала.

Входная дверь открылась раньше, чем Гермиона поднесла руку к молотку в форме головы змеи. Дом встретил её той же показной тишиной. Ни звука шагов, ни голосов — только мягкий, слишком ровный свет в холле. Дверь открыл всё тот же эльф, безукоризненно одетый, с той же вежливой пустотой во взгляде.

— Хозяин ожидает вас в гостиной, — сообщил он.

Ожидает.

Как формально. Это слово неприятно царапало слух. Нет, скорее скребло где-то внутри, под рёбрами.

В гостиной всё выглядело так же, как и в прошлый раз. И это почему-то настораживало сильнее, чем если бы что-то изменилось.

Волдеморт стоял у окна, спиной к ней, заложив руки за спину. Всё в той же чёрной мантии, идеально струящейся вдоль высокой фигуры. Поза его казалась расслабленной, хоть осанка его была абсолютно прямой. Он даже не обернулся сразу, словно бы она была частью этой гостиной и просто вернулась на своё положенное место.

— Доброе утро, мисс Грейнджер, — произнёс он ровно, почти учтиво. — Прошу, присаживайтесь.

Без насмешки. Без улыбки.

Гермиона остановилась на пороге. Значит, то, что штора колыхнулась, ей не почудилось. Он высматривал её на улице и… ждал?

Она всё же прошла к дивану и села, машинально выпрямив спину. Спокойствие Волдеморта было неправильным — оно не соответствовало ни вчерашнему «Вон», ни её ожиданиям. Возможно ли, что он приготовил западню? Скорее порцию новых издёвок.

— Полагаю, первый отчёт уже отправлен, — продолжил он тем же тоном, не глядя на неё.

У Гермионы едва заметно дёрнулись пальцы.

— Да, — ответила она после короткой паузы. — Вчера вечером.

Он кивнул, словно подтверждая собственные мысли, и только тогда повернулся к ней. Взгляд был спокойный. Слишком.

— Замечательно, — сказал Волдеморт. — Всегда ценил аккуратность в формулировках.

Гермиона замерла. Даже задержала дыхание. Он сейчас почти с идеальной точностью повторял ход её размышлений, когда она писала этот треклятый отчёт. Склонив голову набок, она повернула её чуть заметно в сторону. Нет, не было ощущения тяжести или тумана в голове, какое бывает, когда попадаешь под действие легилименции.

Он её просто читал. По лицу.

Волдеморт медленно прошёл к креслу и сел, неторопливо расправил полы мантии, закинул ногу на ногу, словно давая ей время понять, что именно сейчас происходит. Алые глаза внимательно следили за ней, за тем, как она чуть заёрзала на диване и сжала подол узкой серой юбки.

— Особенно, — добавил он, — когда человек точно знает, что именно он решил НЕ писать.

Фраза была произнесена без нажима. Почти рассеянно.

Гермиона медленно выдохнула через нос.

Конечно. Разумеется. Он не спрашивал — ему и не нужно было. Он просто констатировал, будто речь шла о погоде или расписании поездов.

И это бесило куда сильнее, чем если бы он начал язвить или угрожать.

— Вы это сейчас говорите как человек, который прочитал мой отчёт, — произнесла она, — или как человек, который вообразил себе, каким он должен быть?

Волдеморт не улыбнулся. Но уголок губ едва заметно дёрнулся вверх, как при спазме.

— Как человек, — ответил он, — который слишком много читал чужие отчёты. В первом отчёте, — спокойно продолжил он, — обычно пишут то, за что потом не придётся объясняться.

Вот это уже было неожиданно. И неприятно — потому что не вязалось с образом, который Гермиона старательно держала в голове.

Она щёлкнула ручкой, машинально, просто чтобы руки чем-то занять. И посмотрела на него. Прямо. Без вызова, но и без привычного опускания глаз.

— Ну, вы вот вчера не объяснялись, — сказала Гермиона, и в её голосе всё равно скользнула капля обиды. — Вы просто указали на дверь.

Однако он держал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы его дальнейшие слова не выглядели вспышкой внезапного гнева. Всё же, когда он хотел, то мог быть очень сдержанным. Он поднялся из кресла, вальяжно, а затем неторопливо обошёл кофейный столик, обогнул диван и остановился ровно у Гермионы за спиной. Его длинные пальцы легли на спинку ровно в дюйме от её головы.

— Потому что вы заглянули туда, куда вас ПОКА не звали, — прошептал он, возвышаясь над ней.

Это было до чёртиков опасно, но Гермиона зацепилась не за исходящую от Волдеморта угрозу, а за слово, которое он выделил в своей речи.

— Пока? — Это слово заставило её резко поднять голову. Против воли. Тело само подалось к нему, а глаза встретились с лукавым и оценивающим взглядом Волдеморта.

Он умел подвесить в воздухе интригу, как никто. Этого отрицать было невозможно.

— Если бы никогда, — он склонился чуть, так что дыхание защекотало шею, — вы бы здесь не сидели, Гермиона.

Его ногти впились в кожаную обивку так, что она скрипнула. Гермиона не шелохнулась, продолжая, как заворожённая, смотреть в его алые глаза. Жадные. Бездонные. Волдеморт наклонился ещё ближе, повернул голову, чтобы видеть лицо Гермионы.

— Вы знаете, что пункт… — начал снова он и…

Внезапный стук в окно оборвал его на полуслове. Гермиона резко подскочила с дивана и шагнула в сторону камина, для чего-то делая вид, что не она только что сидела и боролась со странной смесью чувств.

Сова.

В окно гостиной ломилась чёртова сова. Из Министерства.

Раздражённо хмыкнув, Волдеморт подошёл к окну, чтобы впустить гостью. Та швырнула письмо на стол и стала важно прохаживаться по столешнице, ожидая награды. Волдеморт махнул на птицу рукой и принялся за конверт, не обращая внимания на раздосадованные вопли совы.

Знакомый красный сургуч и серая бумага из канцелярии.

Сердце ёкнуло. Так хотелось в Министерство назад.

— Свободна, — холодно повелел он, одним мановением руки распахнув настежь окно. — У меня не постоялый двор.

Чтение письма настроение его не улучшило. Точнее, он повёл себя неожиданно. Сначала нахмурился так, что на переносице образовались две глубоких складки, а затем усмехнулся.

— Вы тоже свободны, Гермиона, — он помахал письмом в воздухе.

Сначала она не поняла. Совсем свободна? Контракт отозвали?

Но затем быстро взяла себя в руки. Ну, кто стал бы его отзывать? Да и зачем?

— Ещё только утро, — ответила Гермиона, облокотившись о каминную полку. Тоном она старалась подражать Волдеморту, напустив той же холодности.

— Меня вызывают, — сухо произнёс он.

Гермиона скосила глаза на дверь в холл. Вызывать его могли только в одно место. По договорённости, если Волдеморт и мог покидать дом, то только по делам в…

— Снова дементоры?

— Догадливы, — губы Волдеморта растянулись в ухмылке. — Можете идти, на сегодня ваша слежка не понадобится.

Руки сами сжались в кулаки. Гермиона отступила от камина и, вздёрнув подбородок, решительно посмотрела на Волдеморта.

Дудки!

Он наблюдал за её бравадой, опершись бедром о стол, слишком вальяжно. Глаза его были полуприкрыты и лениво следили за тем, как она подошла к дивану, чтобы забрать блокнот, ручку, сложить всё это в сумку.

— Я иду с вами, — твёрдо заявила Гермиона.

И твёрдость её чуть убавилась, когда он медленно к ней подошёл. Каким же он был высоким по сравнению с ней, он возвышался подобно огромному бледному изваянию. Откинув полы тяжёлой чёрной мантии, Волдеморт достал волшебную палочку, очертил ею в воздухе символ, похожий на знак сигмы, а затем протянул Гермионе руку.

— Потом не жалуйтесь, — предупредил он.

В тот миг, когда её пальцы стиснули его холодную узкую ладонь, — всё померкло.

* * *

Перемещение оказалось на удивление плавным, Гермиона почти не ощутила знакомого толчка, которым сопровождалась аппарация. Это было больше похоже на шаг через плотную воздушную завесу. Гермиона даже не сразу осознала, что уже несколько секунд они находятся в вестибюле странной формы и что она всё ещё держит руку Волдеморта. Судорожно.

Выдохнув, она быстро разомкнула пальцы.

Волдеморт остался стоять так же, как и стоял, не шелохнувшись. Он задрал голову вверх и внимательно стал вглядываться во тьму, густившуюся наверху.

Гермиона поёжилась. Кожу внезапно обдало волной холода. Знакомого, покалывающего, горло саднило от плотной ледяной пелены.

— Впервые в Азкабане? — задал вопрос Волдеморт, не глядя на неё.

В ответ она слабо кивнула. Только читала про это место, но ни разу не посещала.

Чёрные стены, будто вытесанные из единого куска камня, были чуть влажными, а пол уже выщерблен посетителями и временем. Всё казалось нереальным, потусторонним даже для магического мира. С трудом верилось, что некогда здесь кто-то мог жить, да ещё и по собственной воле. Ведь Азкабан Министерство не строило, оно его всего лишь нашло, как и дементоров, обитавших здесь.

— Почему они слушают вас? — неуверенно спросила Гермиона.

Ей казалось, что тогда, на третьем курсе, она с лихвой познала прелести общения с дементорами, но тут было... стократ хуже. Если в школе появление дементоров сопровождалось ощущением безнадёжности и упадка, то тут сам воздух казался пронизанным давящей атмосферой тревоги, безжизненности и отчаянья.

Машинально она сделала шаг к Волдеморту.

— Я умею с ними общаться, — Волдеморт запахнул свою чёрную мантию, под которую, должно быть, тоже пробирался холод. Ему тоже было некомфортно.

— А Фадж говорил, что ваше заключение было больше похоже на курорт, — не думая, пробормотала Гермиона.

— Давайте я договорюсь, чтобы вас на недельку поселили на нижние этажи для хороших девочек, — неприятно ухмыльнулся Волдеморт. — И вы сами оцените всё гостеприимство этого места.

Ведь он мог это устроить. Труда бы не составило заселить Гермиону на нижний ярус для мелких нарушителей.

Сглотнув, она замотала головой.

И спохватилась слишком поздно, что он заметил её страх.

А ещё ей показалось, что тут как-то слишком пусто. Она ожидала, что хотя бы на первом этаже будут надсмотрщики-волшебники, но не было никого. Даже дементоров. Может быть, люди куда-то спрятались?

Волдеморт двинулся к каменной лестнице без перил, уходящей наверх. И Гермиона за ним, держась ближе, чтобы не отставать. Ей совсем не хотелось встретиться с основными обитателями Азкабана наедине. Тем более разгневанными чем-либо.

Может быть, зря она увязалась?

Вдруг он решит скормить её дементорам, чтобы отомстить, а потом всё спишут на обычную ошибку… ему ведь ничего за это не будет.

И всё равно она почти прилипла к его спине, потому что, как только Гермиона делала хотя бы шаг в сторону, — тут же накатывала волна отчаянья и неконтролируемого страха. От такого недолго и с ума сойти.

— Поч-чему они бунтуют? — тихо спросила она, глядя вниз на каменные ступени и стараясь не оступиться.

Волдеморт чуть замедлил шаг.

— Разные причины, — он вновь устремил взгляд наверх, удивительно, но на этот раз в его тоне не было и капли издёвки. — В прошлый они возмущались отменой казни через поцелуй.

Он резко остановился и, наклонившись, прошептал ей в ухо, обдав тёплым дыханием шею:

— У них отобрали десерт, Гермиона.

Это звучало так… интимно. Вопреки обстановке, что она почувствовала, как краска заливает щёки.

Ступени вели их всё выше, и чем дальше они поднимались, тем тоскливее и невыносимее становилась атмосфера. Если на нижних этажах ещё можно было различить людей за решётками камер, то тут все прятались по углам, старались не смотреть в коридор лишний раз.

Появление Волдеморта не улучшало ситуацию. На него тоже старались не смотреть, но скорее по иной причине — многие из заключённых до сих пор были преданы старым идеям, отринутым публично Волдемортом. Он спасся, отказавшись от прежних идеалов, а они нет, оставшись им верны.

Гермиона тоже не хотела смотреть на заключённых. Она вдоволь ими налюбовалась во время судов, которые шли до сих пор.

Чем дальше они поднимались, тем сильнее менялся воздух. Он не просто холодел — он густел, словно наполнялся чем-то вязким и липким. Дышать становилось труднее, каждый вдох отдавался тупой болью где-то под рёбрами. Гермиона поймала себя на том, что идёт всё медленнее, считая ступени, чтобы не думать ни о чём другом.

Здесь было почти тихо.

Звуки доносились так, будто Гермиона находилась под толщей воды. Даже собственные шаги были приглушёнными, словно стены растворяли в себе звуки.

Чем выше — тем сильнее накатывало ощущение пустоты. Не воспоминания, не образы — просто зияющая, ледяная тьма внутри, как если бы из неё постепенно вытягивали всё, что делало её живой. Гермиона крепче сжала пальцы, чтобы убедиться, что всё ещё чувствует себя.

Волдеморт шёл впереди. Его шаги оставались ровными, размеренными, словно этот подъём не требовал от него никаких усилий. Мантия скользила по ступеням, не цепляясь за камень, и в этом было что-то пугающе естественное.

Гермиона почти не осознавала, когда перестала идти рядом и оказалась на ступень ниже. Ноги стали ватными, колени подогнулись, и дальше тело отказывалось подчиняться, как бы она ни приказывала себе двигаться.

Она остановилась.

Холод накрыл волной — резкой, обжигающей. В груди сжалось так, что на мгновение показалось: сердце просто встанет. Мысли расползались, цеплялись друг за друга, теряя смысл.

Волдеморт обернулся не сразу. Он сделал ещё несколько шагов и лишь потом остановился. Медленно, почти лениво, повернул голову, словно заранее знал, где именно Гермиона остановится.

— Дальше не стоит, — произнёс он тихо.

Это не казалось ни приказом, ни заботой.

Наверх он медленно пошёл один.

Гермиона осталась стоять, вцепившись рукой в холодный камень стены. Снизу поднималась давящая тьма. Она почувствовала их раньше, чем увидела. Множество. Давящее, бесформенное, лишённое индивидуальности.

Дементоры.

Они не появлялись внезапно и не вылетали из темноты или стен. Они просто были. Скользили в воздухе, не касаясь пола, собираясь плотнее там, где стоял наверху Волдеморт. Их присутствие давило на сознание, вытягивало тепло, смысл, саму волю к сопротивлению.

Гермиона судорожно втянула воздух и зажмурилась, но это не помогло.

Волдеморт остановился посреди этого сгущающегося мрака. Он не поднимал палочку. Не произносил заклинаний. Не делал резких жестов.

Просто стоял.

Выпрямился, чуть расправив плечи, и поднял голову, глядя прямо в сгущённую над ним тьму. Его дыхание оставалось ровным. Спокойным.

Дементоры приблизились.

Один — был поодаль от остальных и ближе к Гермионе. Его капюшон качнулся, словно он наклонился, чтобы прислушаться. А затем медленно развернулся к ней, он парил над каменным полом, и его, словно течением, потоками воздуха, неторопливо относило в сторону Гермионы. Холод усилился, так что у неё едва не потемнело в глазах.

Чёрная иссохшая рука показалась из-под обрывков одежды, скрюченные узловатые пальцы сжали воздух почти рядом с ней. А Гермиона не могла вздохнуть, от ужаса грудную клетку будто что-то стянуло, и из приоткрытого рта вырвался только сдавленный всхлип.

Взгляд в панике метнулся к Волдеморту, который… даже не смотрел в её сторону.

Только его худая рука лениво поднялась в воздух, в немом призыве остановиться, и дальше последовал короткий приказ. Не слова, а как будто резко выдохнули воздух из груди, пропустив его сквозь стиснутые зубы.

Дементор замер в нескольких шагах от Гермионы. Он поднял голову кверху и посмотрел туда, где стоял Волдеморт. С тихим, почти беззвучным шипением он поплыл по лестнице вверх, туда, где собрались остальные.

И тогда Волдеморт заговорил.

Негромко и ровно. На языке, который она не сразу смогла узнать.

Звук был шипящий, искажённый, будто слова проходили сквозь толстую преграду. Это не был парселтанг в привычном виде — скорее его древний, грубый излом, лишённый мелодики.

Его речь была не похожа на приказы, скорее на напоминание. Или так казалось со стороны.

Дементоры замерли, но не отпрянули. Остановились, словно наткнулись на невидимую преграду. Воздух стал теплее, давление ослабло — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Гермиона смогла сделать полноценный вдох.

Волдеморт умолк.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом тьма начала медленно отступать. Неохотно, возвращаясь на прежние места, расслаиваясь, растворяясь в пространстве Азкабана.

Он опустил голову и повернулся спиной к ним.

— Им не нравятся перемены и то, что заключённых стало меньше, чем прежде, как и казней, — сказал он уже обычным голосом, будто речь шла о погоде. — Не любят, когда их лишают привычного.

Гермиона не сразу поняла, что может снова двигаться. Когда она сделала шаг вперёд, ноги всё ещё дрожали, но страх уже не сжимал горло так беспощадно.

Волдеморт подошёл ближе. Остановился рядом, не глядя на неё.

— Вот и всё, — произнёс он. — Пойдёмте.

И только сейчас, спускаясь обратно, Гермиона с пугающей ясностью поняла:

Азкабан подчинялся не Министерству. И уж точно — не закону.

Он подчинялся ему.

Спуск дался легче, чем подъём. От стен всё ещё тянуло холодом, воздух оставался спёртым, но давление на сознание исчезло, перестало грызть. Страх отступил, оставив после себя вязкую усталость — такую, какая приходит во время изнурительной болезни. Гермиона ловила себя на том, что снова может думать. Это было странное, почти неловкое ощущение.

Она шла следом за Волдемортом, уже не прижимаясь к его спине. Между ними возникло расстояние, удобное и выверенное, словно они двигались так не первый раз.

Азкабан не отпускал сразу.

Даже когда стены начали светлеть, а ступени — расширяться, ощущение присутствия не исчезало. Дементоры не следовали за ними, но холод словно впитался в кожу, остался под одеждой. Гермиона машинально потёрла запястья, будто это могло помочь.

Вестибюль теперь показался неожиданно пустым и… обычным. Слишком обычным после того, что было наверху.

Волдеморт остановился. На мгновение — ровно настолько, чтобы она тоже замедлила шаг.

— Вам следовало остаться внизу, — произнёс он, не оборачиваясь. — Азкабан не место для прогулок.

— Я бы… не смогла такое пропустить, — произнесла Гермиона тихо. Как она могла бы пропустить это — сам Волдеморт, говорящий с дементорами. Да это… целый пласт непознанного и повод изучать их и его…

Он чуть повернул голову. Не к ней — в сторону, словно слова были обращены не к нему, а к самому месту.

— Любопытство иногда может дорого стоить, — ответил он после паузы. — Хотя это не порок.

Эльфов, надсмотрщиков всё так же не было видно. Как будто тюрьма жила по собственному расписанию, не нуждаясь в свидетелях.

Волдеморт протянул руку. На этот раз — без жеста, без предупреждения. Просто ладонь, раскрытая, ожидающая.

Гермиона посмотрела на неё всего секунду. Потом вложила свою.

Аппарация на этот раз вышла резкой.

Воздух свернулся, пространство сжалось, но с ним это всё равно ощущалось иначе. Как выныривание из ледяной воды. Гермиона резко вдохнула и только потом поняла, что они уже стоят в гостиной.

Тёплый воздух гостиной, обнявший лицо и тело, резко контрастировал с пронизывающим холодом Азкабана.

Камин потрескивал. Свет был мягким, золотистым, почти домашним. Запах дерева, старых книг и — внезапно — чая. Поэтому Волдеморт выбрал себе именно такой дом? Настолько сильно отличавшийся от ледяного величия особняков чистокровных волшебников?

После посещения тюрьмы хотелось тепла.

Гермиона пошатнулась.

Она бы не упала, но равновесие подвело на мгновение. Волдеморт не поддержал её явно, не обнял, не притянул — просто его рука всё ещё была выставлена подобно опоре, и этого оказалось достаточно.

Она выпрямилась сама и тут же отдёрнула ладонь.

Сердце колотилось слишком быстро. В висках пульсировало.

— Вам не следовало вообще туда идти, — сказал он спокойно.

— Мне там ничего не угрожало, — ответила она, попытавшись улыбнуться.

Волдеморт чуть склонился к её лицу и посмотрел на неё внимательнее. Не оценивающе — проверяюще.

— Возможно, — произнёс он тихо, а губы его растянула странная усмешка. — Но только пока я был рядом.

Гермиона сглотнула.

Она об этом не подумала, что в месте, кишащем недовольными дементорами, безопасно было только рядом с Волдемортом. А он мог в любой момент её отдать на растерзание. Забавы ради. Или из вредности.

Тишина в гостиной была другой. Живой. Без давления. Даже уютной — и от этого особенно неуместной после Азкабана.

Может, он именно поэтому выбрал такой дом? Не претенциозно-холодный, как у Малфоев или Ноттов, а такой, в котором камень серых стен не напоминает лишний раз о ледяной тюрьме посреди моря?

Глаза её расширились от осознания. И лучшим выходом было…

Молча забрав сумку, накинуть ремешок на плечо. Движения её были чересчур резкими — как у того, кто боится передумать, если задержится ещё на секунду. Она прошла к двери и только там остановилась, положив ладонь на холодную изогнутую ручку.

— До завтра, — сказала она, не оборачиваясь. Хоть она и старалась говорить ровно, но вышло слишком напряжённо, чтобы это можно было принять за спокойствие.

За спиной раздался тихий смешок — короткий, почти беззвучный.

— Разумеется, — ответил Волдеморт. — Вы ведь не из тех, кто исчезает, не доведя дело до конца.

Она обернулась. На мгновение — всего на одно — их взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. И это пугало куда сильнее.

— Не обольщайтесь, — бросила Гермиона. — Я здесь по работе.

— Конечно, — кивнул он. — Все самые интересные вещи всегда начинаются именно с этих слов.

Она хлопнула дверью сильнее, чем собиралась. Уже на крыльце Гермиона резко выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди. Холодный вечер ударил в лицо, привёл в чувство — но не остудил.

Уходя, она чувствовала это почти физически: Волдеморт её не отпустил.

Маленькая квартирка встретила её пустотой, полумраком и Живоглотом, выклянчивавшим

еду. Прогнув спину, он вытянул лапы и стал отчаянно скрести ламинат перед входом на кухню. Целый день кот был на сухом пайке и теперь яростно об этом заявлял. Гермиона даже задумалась, а не купить ли ему эту модную маггловскую кормушку, автоматически насыпающую корм?

Сняв пиджак, аккуратно повесив его на крючок рядом с мантиями, она разулась и только тогда позволила себе остановиться посреди прихожей. Несколько секунд просто стояла, прислушиваясь — к дому, к себе, к тому, как постепенно отпускает напряжение.

На кухне она включила свет, насыпала корма в миску Живоглоту, тёршемуся о её ноги, машинально поставила чайник, но, так и не дождавшись, выключила его обратно. Есть не хотелось. Даже мысль о еде вызывала странную усталость.

Она прошла в комнату, бросила сумку на стул, вынула блокнот. Открыла на последней странице — и тут же закрыла. Сегодняшний день не укладывался ни в строки, ни в отчёты. Слишком многое в нём было… лишним для бумаги.

Гермиона медленно переоделась, без привычной суеты. Домашняя одежда казалась слишком мягкой после камня Азкабана, слишком тёплой после того холода, который всё ещё сидел под кожей.

В ванной она долго разглядывала своё отражение, прежде чем плеснуть водой в лицо. Ей казалось, что на неё смотрит другой человек, во всяком случае, глаза у неё были уже не те, что неделю назад.

Лёжа в постели, Гермиона погасила свет не сразу. Потолок в темноте казался слишком нависающим, давящим. А мысли возвращались упрямо, снова и снова — к лестнице без перил, к сгущающейся тьме, к его голосу, звучащему там, во тьме, и для мрака.

Она перевернулась на бок, сжала край одеяла пальцами.

«До завтра», — сказала она ему сегодня.

И только теперь осознала, что на самом деле это было не про рабочий день.

Свет погас, а вот сон пришёл не сразу — она долго ворочалась, пытаясь улечься удобнее, но, как только закрывала глаза, перед мысленным взором сразу вставала высокая фигура Волдеморта в окружении дементоров. Шепчущая, шепчущая…

Его бледная кожа, губы почти без движения и тихий ровный голос. Который хотелось слушать. Даже в воспоминании он обволакивал её и почему-то успокаивал.

Завернувшись в мягкое пуховое одеяло, Гермиона лежала, забывшись тревожным сном. Тут, в своей уютной спальне, она ощущала себя в относительной безопасности.

Выражение лица её было расслабленным, безмятежным. До тех пор, пока на её запястье не завибрировал браслет, который она перестала брать во внимание. Сначала еле-еле, но затем вибрация стала нарастать, а под конец Гермиона даже во сне ощутила, что вокруг её руки как будто сомкнулись замком холодные пальцы. Ощущение было настолько реальным, что она инстинктивно попыталась стряхнуть несуществующую руку. Нехотя она разлепила глаза и сонно оглядела потонувшую во мраке спальню.

— А ну быс-с-стро ко мне, — прошипел знакомый ядовитый голос почти в самое ухо. Он будто скользил внутри неё от уха и медленно — до самого сердца, ёкнувшего от внезапности.

Гермиона подскочила на кровати.

— Кто здесь? — быстро выпалила она, озираясь.

Нашарив под подушкой палочку, она быстро зажгла свет. И тут же невольно зажмурилась от больно резанувшей по глазам яркой вспышки лампы. Едва поведя рукой по воздуху, Гермиона чуть приглушила свет. За окном стояла же непроглядная безлунная ночь, а в комнате было до страшного пусто. Никого.

— Ко мне! — снова раздался голос.

И наконец, стряхнув остатки сна, Гермиона поняла, что говорит с ней браслет. Вернее, Волдеморт через браслет.

— Совсем больной, — прошептала она и откинулась на подушку, не желая никуда отправляться. — У него что, часов нет?

Но он был другого мнения. Браслет снова начал сдавливать запястье, усиливая хватку. Гермиона накрыла его ладонью, попыталась снять и...

— Ай!

Он её ужалил!

Ощущение было, будто в запястье с силой воткнули иголку. Несколько иголок по периметру чёртового браслета. Гермиона машинально потёрла кожу рукой.

— Я сказал — быстро! — рявкнул голос Волдеморта. Звук шёл не извне. Он резонировал внутри браслета, в костях её руки, отдаваясь глухим эхом в висках.

Гермиона резко села на кровати, растрёпанные каштановые кудри упали ей на лицо. Она зло посмотрела на браслет.

— Он с ума сошёл… — пробормотала она, сбрасывая одеяло.

Сон слетел мгновенно. Сердце колотилось в груди как ненормальное. Тонкая футболка прилипла к спине от жара, а запястье под металлом ныло тупо и настойчиво. В голове уже складывался список: палочка, мантия, туфли — чёрт, где туфли?

Гермиона на мгновение себя одёрнула, попыталась собрать мысли, разлетевшиеся как пикси. Что случилось? Почему он её вызывал сейчас? Зачем ночью?

Неужели…

Поднявшись, босыми ногами прошлась по холодному полу, распахнула шкаф. Домашняя футболка полетела на стул. Пижамные штаны — туда же. Пальцы на автомате потянулись к мантии… и замерли.

Нет.

Она дёрнула с вешалки тёмное платье — простое, по фигуре, мягко облегающее талию и бёдра. На секунду задержала его перед собой. В зеркале мелькнул силуэт — светлая кожа, тонкие плечи. Платье вернулось обратно.

— Это не свидание, — отрезала она вслух.

Снова схватила мантию. Набросила. Сняла. Провела ладонью по волосам, взглянула в зеркало — кудри растрёпаны, глаза ещё сонные, щёки красные. Натянула джинсы, решив, что для ночного визита нет нужды в костюме.

Браслет предупреждающе сжал запястье и завибрировал.

— Да иду я!

Она быстро стянула волосы в узел первой попавшейся резинкой, оголив шею; накинула мантию поверх тонкой рубашки и только потом заметила, что рубашка застёгнута криво.

Раздражённо расстегнула, поправила, застегнула снова. Пальцы дрожали, хоть она и старалась двигаться спокойно.

Сердце билось быстрее, чем нужно для срочного вызова. Будто решило отзываться в такт браслету.

— Это работа, — сказала она своему отражению.

Браслет нагрелся.

— Имей терпение, — выдохнула она, схватив палочку.

А спальня между тем выглядела так, будто ждёт её с распростёртыми объятиями — мягкая, хоть и смятая постель, Живоглот, недовольно приподнявший голову. Хотелось нырнуть обратно под одеяло и не отвечать на этот срочный вызов.

Но нельзя.

Гермиона сделала взмах, готовясь к аппарации.

И в следующий миг спальня исчезла.

* * *

Гостиная была освещена неярко — горели только две лампы у дивана и настенный бра. Камин уже почти погас, угли тлели и иногда вспыхивали красным, отбрасывая на потолок неровные тени. Высокие окна, словно зеркала, отражали комнату — за стеклом была просто ночь, без звёзд.

Гермиона стояла перед Волдемортом слегка растрёпанная, сонная — волосы выбились из узла, под мантией измятая рубашка. А карие глаза горели негодованием.

На тонких губах Волдеморта медленно расползалась довольная полуулыбка — почти хищная. Он обошёл девушку по кругу, не сводя с неё немигающего взгляда. Медленно. Его шаги едва слышно шуршали по полу. Остановившись перед ней, он чуть приподнял безволосую бровь — будто действительно был удивлён её появлением.

— Вы сами меня вызвали, — произнесла Гермиона и машинально запахнула мантию, поёжившись будто от холода. — В два часа ночи.

Он посмотрел на неё сверху вниз — спокойно, без тени смущения.

— Я в курсе, мисс Грейнджер.

— И зачем?

Волдеморт медленно провёл языком по нижней губе.

— Сливки.

— Сливки? — глаза Гермионы расширились.

Несколько секунд она просто смотрела на него, ожидая, что он шутит.

Он не шутил.

— Мне нужны сливки, — спокойно подтвердил Волдеморт. — Утром мне не с чем пить кофе. Принесите мне сливки.

Гермиона почувствовала, как от гнева у неё краснеют щёки, как лоб заливается пылающей краской. Пальцы нервно сжали палочку, которую она всё ещё держала в руке.

— В два часа ночи, — повторила она.

Его взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, по перекошено застёгнутой рубашке — и вернулся к лицу. Он продолжил смотреть. Ждать.

— Вы могли послать домовика за...

«Своими чёртовыми», — подумала она.

— …сливками.

— Мне нужны сливки марки «Роддэс». Я пью только их, — тон невозмутимый и деловой, будто сейчас не кромешная ночь, а будний день.

— Как давно? — скептически спросила Гермиона. Она очень сомневалась, что Тёмный Лорд всю жизнь пил маггловские сливки.

— С некоторых пор, — склонил Волдеморт голову набок и сделал шаг вперёд. Теперь ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — По контракту вы обязаны предоставлять мне услуги по первому требованию.

Гермиона вздрогнула. Перед глазами всплыли пункты этого идиотского контракта, что навязали ей в Министерстве. Пункт тридцать пять — являться в любое время, как только он позовёт. И… пункт тридцать шесть.

Мерлин!

— Вы сами подписали контракт, мисс Грейнджер, — напомнил Волдеморт. — Сливки. Сейчас.

— Когда Министерство подписывало вместо МЕНЯ эту несуразицу, которую вы называете контрактом... — Гермиона на мгновение замолчала. Но всё же решилась сказать. — Оно было уверено, что далеко не все пункты вы в состоянии выполнить в силу своих... — её щёки стали ещё краснее, но не от гнева. — Физиологических особенностей.

Она увидела, как алые глаза Волдеморта на мгновение расширились, а затем сузились презрительно. Он подошёл ещё ближе, почти вплотную — так, что пространства для манёвра больше не осталось.

— Я способен выполнить ВСЕ пункты договора, — твёрдо произнёс он, не разрывая зрительного контакта.

Все пункты.

Гермиона сглотнула — горло пересохло — и невольно отступила на шаг. Он имел в виду и этот злосчастный тридцать шестой?

— Не я затеял этот спор, — наигранно вздохнув, он снова шагнул к ней. Его голос упал до бархатного, вибрирующего шёпота, который, казалось, исходил не из гортани, а из самого воздуха вокруг, опутывая её как паутина. — Хотите убедиться?

Гермиона покачала головой, но не отступила. Она вскинула голову, чтобы продолжать смотреть в его алчущие глаза, только дыхание её чуть сбилось, сердце дёрнулось в груди.

— А придётся, — он коснулся её волос, прядь, выбившаяся из узла, скользнула между длинными бледными пальцами. Аккуратно он заправил её за покрасневшее от смятения ухо, а затем наклонился и прошептал, обдав тёплым дыханием кожу: — Гермиона.

— Да как вы...

Первым порывом было стряхнуть его руки с себя, остановить, оттолкнуть, но она… не могла. Она просто споткнулась на полуслове, глядя в его алые глаза, угадывая в них жадность, алчность, которые видела ранее. И Гермиона не могла его остановить. Или не хотела.

— Этот пункт я добавил, чтобы проверить, насколько внимательно чинуши читают бумаги, — тихо продолжил он. Его ладонь легла на её бедро. Властно сжала, а Гермиона вздрогнула. — Но раз они подмахнули не глядя... — он не отрывал взгляда от её лица. — Если я не исполню этот пункт, то и остальные можно будет считать ничтожными, Гермиона.

Он выдохнул её имя — не «Грейнджер», не «девчонка», а «Гермиона». От его шёпота чуть ниже живота ёкнуло что-то тёплое и опасное, вопреки всему страху и ярости.

Если этот пункт считать ничтожным, то и остальные...

— Чёрт, — вырвалось у неё.

— Как только меня не называли...

Его рука уверенно двинулась выше, задирая мантию. И вслед за ней по коже побежал холодок.

— Значит, Министерство в вашем лице считает меня несостоятельным? — снова прошептал он ей на ухо, щекоча кожу на выдохе.

Его ладонь на её бедре разжалась, но не отпустила. Вместо этого она скользнула вверх, под края её мантии, не спрашивая разрешения — потому что пункт тридцать шесть давал ему право не спрашивать. Но он не рвал, не хватал грубо — он расстегнул верхнюю пуговицу. Медленно. Гермиона ахнула, пытаясь отстраниться, но её зад уже уткнулся в угол массивного дубового стола.

Она задрожала. Не от страха. От осознания: он собирается доказать это здесь. Сейчас. На этом столе, за которым позавчера он распечатывал письма. Теперь он хотел распечатать её для себя.

— Вы думаете, я — призрак? — его колено раздвинуло её ноги. — Что я не могу касаться? Желать? Если Министерство считает, что я — тень без плоти…

Он наклонился, его губы коснулись её шеи.

— …то пусть узнает, насколько глубоко оно ошибается.

Одним движением он подхватил её за бёдра и посадил на массивный письменный стол. Дерево под ней холодило даже сквозь ткань мантии и джинсов. Бумаги с глухим шелестом посыпались на пол, когда она инстинктивно опёрлась, пытаясь удержать равновесие. Чернильница покатилась к краю, но не упала.

И палочку свою Гермиона… кажется, выронила из ослабевших пальцев.

Не было сил говорить. Сердце колотилось так, что, казалось, Волдеморт слышит каждый судорожный удар.

— Ответьте, вы тоже так считаете? — прошептал он ей в шею.

— Нет, — выдохнула она. — Я… не знаю.

— Теперь узнаете.

Он стоял между её коленями, высокий, прямой как струна. Его пальцы, длинные и сильные, неторопливо двинулись к её мантии, оставшиеся застёжки поддались немедля, без звука расстегнулись, обеспечив ему доступ.

— Вы ожидали, что я лишён аппетитов? — прошипел он, наблюдая, как её глаза расширяются, а дыхание срывается.

Гермиона не знала, хотела ли она, чтобы он остановился? Или она хотела, чтобы он доказал, что в нём больше от мужчины, чем она привыкла считать?

Мантия распахнулась, обнажая простую белую рубашку, слегка помятую, застёгнутую наспех. Его пальцы скользнули поверху, изучающе обводя контур груди, ища уже выступивший под тонкой тканью напряжённый сосок. Нашёл. Сжал. Слегка, не причиняя боли, но распространяя постыдное, тягучее желание внизу живота.

Губы Гермионы приоткрылись беззвучно.

И его рот тут же накрыл их требовательным поцелуем. Он не был робок или осторожен — Волдеморт точно знал, как нужно целовать так, чтобы пальцы на ногах невольно подгибались сами. По телу прошла дрожь, и если бы она судорожно не ухватилась за край стола, то потеряла бы равновесие. От позвоночника к пяткам пробежала горячая волна, осев где-то внизу живота, тяжёлая, тягучая, невозможная к игнорированию.

Его тёплая рука легла на поясницу, другая обхватила затылок, чуть надавливая, притягивая к нему, ближе. И Гермиона сама не поняла, каким образом спустя несколько мгновений она не только отвечала его обволакивающему рот языку, но и, обнимая за плечи, тянула Волдеморта к себе.

И между бёдер, сквозь джинсы, она ощущала всю твёрдость его намерений и то, что он был… мужчиной в полной, пугающей силе. Волдеморт был возбуждён!

И она, кажется, тоже...

Он замер на мгновение, давая ей осознать всю невозвратность этой ситуации.

— Ошиблись? — выдохнул он ей в губы.

Она неуверенно кивнула, её пальцы сжались на его плечах, тело подалось к нему, вперёд, мягкая грудь упёрлась в жилистый торс. Да, он почти доказал. Он не призрак, не тень, он реален настолько, что это до страшного откликалось во всём естестве. Она сама хотела проверить, она спровоцировала, и не отталкивала его от себя тоже она.

Гермиона сжалась, готовая к тому, что он пойдёт дальше, но… почувствовала только холод. Волдеморт резко выпустил её из объятий и отстранился.

— Сливки, — вдруг бросил он ей. Но в его голосе не было прежней ледяной команды.

— Что? — переспросила она.

Губы всё ещё горели после поцелуя, дыхание никак не выравнивалось.

В голове всё смешалось. Только что он… она… они. И теперь…

— Сливки, — повторил он спокойно. — Можете принести утром, когда придёте как обычно.

— Вы что, серьёзно? — спросила она, и в голосе её зазвучало неподдельное, саркастическое недоумение. — После всего этого вы всё ещё думаете о сливках?

Она медленно спустилась со стола, одёрнула мантию, на автомате застёгивая пуговицы, лишь бы чем-то занять руки. А внутри всё клокотало, будто в жерле готового к извержению вулкана.

Злость. Стыд. И это унизительное, тёплое ощущение под рёбрами, которое никак не желало исчезать.

Дом на площади Гриммо всё так же не дарил уюта: покрытые пылью стены, паутина по углам и портрет Вальбурги Блэк, периодически орущей не своим голосом про нечисть, поселившуюся в доме. Ко всему этому прилагался ещё один недовольный обитатель — эльф Кикимер. Он вечно бубнил себе под нос, что благородный дом нынче не тот, что полукровкам место на задворках магического мира.

Однако в глаза он это Гарри сказать не смел. Только за спиной и только шёпотом.

Другого места, где можно было поселиться, у Гарри не было, и потому он обосновался тут — в бывшем доме своего крёстного. Гостеприимством тут и не пахло, но Гарри уже привык, что в собственном доме он нежеланный гость.

За неделю, что он тут жил, он успел навести некоторый порядок на первом этаже: повыкидывал к чёртям собачьим добрую половину продавленной и подпорченной мебели, ободрал в коридоре часть обоев, приклеенных ещё, похоже, при королеве Виктории. И подумывал начать мелкий ремонт в гостиной на втором этаже.

Этим тихим утром он пил чай в столовой, одновременно пытаясь поймать по радио волну: оно упорно не желало настраиваться — стрелка шкалы дрожала, шипение переходило в короткие обрывки голосов и снова срывалось в пустоту. Будто сам дом глушил сигналы или Кикимер из вредности.

В дверь постучали. И, не дожидаясь, пока эльф, кряхтя и чертыхаясь, дойдёт до неё, сам пошёл открывать.

На пороге стояла Джинни, его Джинни Уизли, в мантии, накинутой на плечи, с мокрыми от мороси волосами. Улыбнувшись, она протиснулась в приоткрытую дверь и коротко поцеловала Гарри в щёку. Затем, выждав секунду-другую, она вытянулась на носочках, обняла его за шею рукой и коснулась своими губами его.

От неё так вкусно пахло корицей, какао и булочками — тёплыми, домашними, такими, что на секунду Гриммо перестал быть Гриммо.

Едва Гарри успел опомниться, как Джинни с коварной улыбкой втолкнула его в холл, а в руки ему пихнула пакет со свежей выпечкой.

— Мама передала, — она тряхнула головой и вынула палочку, чтобы подсушить немного волосы заклинанием. — А то у вас тут кроме черствого хлеба да старого сыра ничего небось и не осталось.

— Есть чипсы, — Гарри опустил глаза и раскрыл пакет, из которого потянуло ароматом свежей сдобы.

Джинни в ответ закатила глаза.

— Ну, я собирался в магазин, — чуть оправдываясь, буркнул Гарри.

Он, правда, собирался, только не за едой. Но про еду он, может быть, тоже вспомнил бы.

— Ври-ври, — хохотнула Джинни, направляясь в столовую. — Так и есть, — услышал Гарри её недовольный голос из комнаты. — Чёрствый сэндвич с заветренным сыром.

— И чай, — быстро нашёлся Гарри.

— Да-да, и чай… Фу-у-у… какая кислятина, — судя по звуку, Джинни сморщила нос.

Стоявший всё это время в холле Гарри пошёл тоже в столовую, чтобы не оставлять там Джинни одну. Хотя одна она и не была — там же уже находился Кикимер, скривившись, наливавший чай в чистую кружку. То есть Уизли для него была выше, чем Поттер, потому что была чистокровной. Для неё чистая кружка появлялась по отдельному запросу.

— Спасибо, Кикимер, — Джинни села за стол, а следом опустила перед собой газету.

Гарри подошёл ближе, заглянул ей через плечо, но Джинни тут же перевернула страницу. Что-то странное мелькнуло в заголовке на первой полосе, которую он не успел разглядеть.

— Переверни-ка обратно, — Гарри взял кружку остывшего чая и склонился ближе.

— Там, э-э-э… — Джинни искоса посмотрела на него. — Тебе не стоит смотреть, наверное…

— Что там, Джиневра? — с нажимом произнёс Гарри.

Она вздохнула и развернула «Пророк» на первой полосе и молча сунула ему под нос.

Заголовок был жирный, демонстративный, будто специально кричал:

«ВОЛДЕМОРТ ОСТАНОВИЛ БУНТ ДЕМЕНТОРОВ В АЗКАБАНЕ»

Гарри побелел, как простыня, у него неприятно свело живот, и утренний сэндвич едва не попросился наружу.

Под заголовком — колдофото.

Вестибюль Азкабана, узнаваемый даже по одной каменной арке. Волдеморт стоял на переднем плане — высокий, прямой, в чёрной мантии, будто это не тюрьма, а его личная трибуна. Лицо неподвижное, взгляд в сторону, словно его засняли случайно, когда он проходил мимо.

А за его спиной — Гермиона.

Слегка растрёпанная. Ближе, чем следовало бы. Почти прижавшаяся к нему.

Колдофото двигалось по кругу: Волдеморт чуть поворачивает голову; Гермиона делает полшага ближе; край его развевающейся мантии задевает её плечо; она сглатывает и поднимает на него взгляд.

Гарри медленно опустил газету.

— Это… когда? — спросил он.

Джинни посмотрела на короткую заметку под колдофото.

— Пару дней назад, — ответила Джинни.

— Пару дней?

Он вчера был в Косом переулке, и никто слова не сказал о том, что в Азкабане был какой-то бунт, который стоило подавлять.

— Да. И это второй раз, Гарри. — Джинни пододвинула к Гарри пакет с булочками из дома, но он покачал головой.

Кусок не лез в горло. Он всё ещё смотрел на изображение Волдеморта на первой полосе «Пророка» и не мог поверить, что его печатают там. Что о нём говорят и не забыли.

Он поднял наконец взгляд на Джинни.

— Второй?..

Джинни раздражённо выдохнула и, поставив локти на стол, опёрлась подбородком на сцепленные в замок пальцы.

— Первый был, пока ты лежал в Мунго, — произнесла она. — Ты этого просто не помнишь и не видел, потому что… ну, ты был в коме.

Гарри нахмурился.

— Тебе просто не стали говорить, чтобы не волновать, — отрезала Джинни. — Ну и тогда было не до тебя. И бунт был не единственный…

Она кивнула на газету.

— Параллельно поднимались великаны, — Джинни тяжело вздохнула. — И угадай, кого Министерство привлекло, когда им понадобился тот, кто умеет «договариваться» с тем, с чем они сами не справляются.

Гарри сжал край «Пророка».

— Его.

— Его, — подтвердила Джинни. — Поэтому и «снисхождение». Поэтому и фарс в суде. Поэтому и этот контракт с куратором. Фадж слишком хотел обратно в своё кресло.

— А остальные?

— А остальные слишком устали от идиотов и марионеток, но при Фадже всем было спокойнее и…

— И Гермиона стала у них теперь разменной монетой в виде куратора, — Гарри в негодовании сжал кулаки. — Это ненормально, Джинни!

— Конечно, ненормально, — согласилась Джинни. — Но сейчас весь «Пророк» будет объяснять, что это очень нормально. И что Волдеморт — «необходимый союзник в нестабильные времена».

Она кивнула на заголовок.

— Видишь формулировки? «Министерство благодарит». «Проявил ответственность». «Содействовал безопасности магического сообщества».

— Они издеваются…

* * *

Гермиона старалась не встречаться взглядом с Волдемортом. Не пересекаться лишний раз и даже не открывать рта. Ей было так неуютно после той ночи, так странно и так… неловко. Будто между ними появилось что-то, о чём нельзя говорить — и невозможно забыть.

Ей хотелось, чтобы он заговорил первым, но он не говорил. Сухо здоровался и занимался своими делами, не обращая на неё внимания. И в Азкабан, как назло, больше не вызывали. Волдеморт получал какие-то письма, отвечал на них, а в остальное время читал в гостиной, сидя в кресле. И иногда Гермиона замечала, как он украдкой наблюдал за ней из-за страниц. Почти незаметно. Еле уловимо.

Но не сегодня.

Сегодня он потерял всякий стыд.

По мнению Гермионы.

Едва только она попыталась зайти в дом, как обычно, как путь ей перегородил домашний эльф. Он встал перед дверью, выпятив грудь колесом вперёд.

— Хозяин велел передать, что не готов сегодня к вашему визиту, — пропищал он.

Краска мигом сошла с лица Гермионы.

— Не готов?

Она, игнорируя эльфа, заглянула в холл, взгляд её устремился к гостиной, где за дверью Волдеморт был явно не один.

Взгляд её упёрся в дверь.

Закрытую.

Он никогда не закрывал дверь, когда она была в доме.

— У хозяина встреча, — ответил эльф, попытавшись вытурить Гермиону за порог, но та, игнорируя его попытки, прошла в дом.

— Что значит встреча? — Гермионе хотелось, чтобы голос был ледяным, но он звенел от возмущения и… уязвлённости. Почему закрыта дверь?

— Он сказал вас не пускать!

Она резко развернулась на каблуках и гневно посмотрела на эльфа.

— По контракту я должна знать обо всех его встречах, — постаралась как можно холоднее сказать она.

А там, за дверью… послышался заливистый женский смех, который она возненавидела раньше, чем успела узнать, кому он принадлежит. И этот голос был ей знаком. Слишком. Не может быть, чтобы он решился на это!

Отпихнув эльфа в сторону, она распахнула двери.

Там, на том самом диване, где всегда сидела Гермиона, расположилась Рита Скиттер, а рядом с ней сидел Волдеморт. Он снисходительно улыбался ведьме и даже не посмотрел в сторону замершей на пороге Гермионы.

Они пили кофе.

Его кофе.

Тот самый крепкий, терпкий, который он варил сам и никогда не предлагал ей. Со сливками.

Помимо воли ладони сами сжались в кулаки.

Но, взяв себя в руки, она проследовала в гостиную. Ей нужно было наблюдать — так требовало Министерство. Так она себя убеждала. Но не могла подавить свою реакцию: щёки вспыхнули моментально, а глаза чуть защипало — не от обиды даже, а от унизительного ощущения, что её просто… отодвинули.

Почему эта дрянь сидела с ним… Нет, не так. Почему она смеялась — легко, без опаски — будто перед ней не тот самый человек, который ещё год назад держал в страхе всю Магическую Британию? Почему все вели себя так, как будто всё в порядке?

Высоко запрокинув голову, она прошла в гостиную и, не здороваясь, уселась в кресло возле камина. Достала блокнот с ручкой, приготовившись записывать. Нарочито громко щёлкнула ручкой.

Рита, приоткрыв рот, наблюдала за Гермионой, а Волдеморт продолжал смотреть куда угодно, только не на неё.

Репортёрша, как и обычно, была во всеоружии — ярко накрашенные глаза, алые губы, светлые кудри, собранные в элегантный пучок, и тёмно-зелёная мантия из атласа. Гермиона на её фоне казалась серой мышью в своём сером маггловском костюме.

Закусив губу, она перевернула страницу блокнота и посмотрела на Волдеморта.

И этот был хорош — мантию он надел более вычурную, чем обычно. Тёмная, отливающая зелёным плотная ткань. Высокий воротник под горло. Даже что-то неуловимое изменил в себе. Может быть, чары?

Или это Гермионе так казалось после той ночи.

Чёртова ночь!

— Ваша история просто завораживает, — заворковала Скиттер, косясь на своё прытко-пишущее перо. — Такой путь… путешествия, загадки. Вы уникальный человек, мистер Волдеморт.

Прежде чем Волдеморт ответил, Гермиона негромко фыркнула и закатила глаза. Уникальный, конечно.

— Мы вам не мешаем, мисс Грейнджер, — вдруг обратил на неё наконец внимание Волдеморт. Она слишком бурно реагировала, слишком громко, остро. — Мы можем удалиться в более приватное место, чтобы вас не смущать, — продолжил он, и по его губам скользнула чуть ехидная усмешка.

— Нет, — тут же поспешно ответила Гермиона, опустив голову. — Извините, что перебила.

Слова прозвучали ровно. Почти спокойно. Но пальцы на блокноте побелели от напряжения.

Хмыкнув, Волдеморт сразу придал лицу прежнее полурадушное-полускучающее выражение уставшего от жизни человека. Но создавалось ощущение, что его это забавляло. Он откинулся на спинку дивана и из-под полуприкрытых век продолжил наблюдать за Гермионой.

Не за Ритой.

За Гермионой.

Уголок его рта едва-едва приподнялся.

— Вы уже нашли себе спутницу или место пока вакантно? — промурлыкала Рита, ухватив своё перо и отправив кончик себе в рот. Её язык лениво скользнул по гладким пёрышкам.

Волдеморт смотрел на Гермиону, замершую в кресле. Она старалась сидеть неподвижно, прямо, будто на экзамене. Даже дышать старалась тише, лишь бы ничего не упустить.

— Пока вакантно, — спокойно ответил он.

Рита Скиттер тоже окинула взглядом Гермиону, и верхняя губа её презрительно дёрнулась.

— Мисс Грейнджер у нас всегда появляется рядом со знаменитыми мужчинами, — едко заметила Рита.

— Вот как? — Волдеморт сразу же стал вовлечённым собеседником.

— С вами им не сравниться, дорогой Лорд, — тут же улыбнулась репортёрша. — Такие, как вы, — не каждой по зубам…

«Уж не на свой ли зубок ты его приметила?» — тут же подумала Гермиона, но, поджав губы, промолчала. Ввязываться в этот разговор у неё не было никакого желания. Однако пальцы сжались на ручке так сильно, что стержень царапнул бумагу, оставив кривую, неровную линию вместо аккуратной записи.

Под ложечкой засосало. От несправедливости. От того, что ночью она была тут, с ним, а теперь… сердце больно кольнуло. Она была не нужна.

Она никогда и не была нужна — только чтобы поиздеваться. И чтобы он мог воплотить ненавистный тридцать шестой пункт.

— Что ж, спасибо, что уделили мне время, — Рита сложила губы в трубочку и задумчиво посмотрела на Волдеморта, перевела взгляд на Гермиону, краска с лица которой схлынула. — Я выведала все-е-е-е ваши секреты, — распевно произнесла она и поднялась с дивана, поправляя складки атласной мантии.

Мановением руки она призвала перо с пергаментом к себе, открыла сумочку, куда они и нырнули. Глаза её вновь мазнули по Волдеморту — снизу вверх, оценивающе — тоже поднявшемуся с дивана.

— Поверьте, Рита, далеко не все, — едва улыбнувшись, ответил он.

— Но вы же позволите узнать мне больше? — она жеманно поджала губы и взмахнула ресницами. — Позже…

— Позже, — чуть суше сказал он. Взгляд на мгновение скользнул мимо Риты — туда, где в кресле сидела Гермиона, — и тут же вернулся. — Позвольте, провожу вас.

Отойдя от дивана, он сделал жест рукой в сторону двери.

Какая галантность.

Гермиона отвернулась, едва не фыркнув. Снова. От досады.

Дверь за ними закрылась мягко, почти беззвучно. Но слышно было всё, что происходит в холле. Голос Риты — высокий, переливчатый и противный, как скрежет ногтей по классной грифельной доске.

Короткий смешок. Ещё один. И пауза.

Гермиона напряглась, замерев в кресле, не поднимая головы. Прислушалась.

В холле скрипнул пол. Раздался негромкий голос Волдеморта — ровный, спокойный. Интонация была неразборчива, но он был мягче, чем следовало. Мягче, чем когда-либо с Гермионой.

Она стиснула ручку.

Это её место: её диван; её столик с чашкой; её камин. И чужой смех в этом пространстве звучал как вторжение. Рита снова рассмеялась — громче, нарочито. Как будто хотела, чтобы её слышали.

Гермиона резко поднялась. Прошла по комнате. Остановилась у окна. Потом вернулась к дивану. Поправила подушку. Зачем — она и сама не поняла.

В холле раздалось:

— …вы невероятны…

Волдеморт тихо ответил, голос звучал обволакивающим бархатом.

У Гермионы в груди что-то болезненно сжалось. Он никогда с ней так не говорил! Ни разу!

Смех стих. Дверь закрылась, и дом погрузился в тишину. Такую невыносимую и страшную. Потому что с ней он никогда так не заговорит, не будет так любезен, галантен.

Гермиона стояла посреди гостиной, напряжённая, как натянутая струна.

Когда Волдеморт вернулся, она уже сидела, стараясь сохранять спокойствие и выдавать за невозмутимость своё смятённое состояние. На коленях лежал раскрытый блокнот, в котором не было ни строчки.

— Всё? — спросила она слишком резко.

Её глаза встретились с его внимательным взглядом. Он смотрел на нее пытливо и, как показалось Гермионе, странно заинтересованно. Бледные губы его тронула легкая усмешка.

— Всё? — спросила она слишком резко.

Он посмотрел на неё внимательно. Задержал взгляд дольше обычного.

— У нас с вами слегка меняется расписание, Гермиона, — начал Волдеморт, облокотившись о стол.

Она метнула в него раздражённый взгляд. После этого интервью, наполненного кокетством и лицемерием Скиттер, она чувствовала себя почти обманутой. И отчего-то оскорблённой.

Это была его месть?

Сжав губы, Гермиона приготовилась слушать, что же он ей захочет сказать. Ручка зависла над пустым блокнотом, а карие глаза устремились к его самодовольному лицу.

— Мне нужно, чтобы по средам вы уходили на два часа раньше, — он вернул ей взгляд, только с прищуром, пытливый, от которого она не знала, куда себя деть.

Глаза Гермионы округлились сами собой.

— Почему?

— Я пришёл к выводу, — на губах заиграла усмешка, — что мне нужно налаживать личную жизнь.

Личную жизнь…

Ручка едва не выпала из ослабевших пальцев. Обманщик…

Но Волдеморт ей ничего не обещал.

И когда ночью целовал её на своём столе, он тоже ничего не обещал. В груди что-то кольнуло, предательски остро, больно. Даже когда она видела Рона с Лавандой, даже тогда было проще.

— И вы… — голос не хотел слушаться, связки предательски дрожали. — Будете налаживать её по средам?

Волдеморт кивнул. Продолжая пристально смотреть в её глаза, скрестил руки на груди, словно ждал чего-то.

— С кем-то конкретным? — она ощущала, как ком подкатывает к горлу. И ярость, которую в узде она не могла удержать.

— Нет, пока это будут разовые связи.

Её щёки вспыхнули. Злость. Гермиона резко поднялась из кресла.

Ещё недавно он подчинил её, почти принудил к сексу на вот этом самом столе, на который сейчас вальяжно облокотился. А теперь он будет здесь с кем-то ещё. И не только здесь: в спальне, в кабинете, да Мерлин знает, где ещё.

Нижняя губа дрогнула.

— Я мог бы, конечно, задействовать пункт тридцать шесть из контракта, — он неспешно, величаво прошёл по гостиной и остановился у камина. — Но он себя уже исчерпал. И будет ли это честно?

Внутри всё рухнуло.

Захотелось вылететь пулей из гостиной, из дома, не возвращаться больше никогда, чтобы у него от Гермионы были свободны не только среды, но и вся остальная неделя. Приходить на полчаса утром и на полчаса вечером, как и было запланировано изначально, и писать, что надзорный жив и здоров…

Но вместо этого она осталась стоять посреди гостиной под его пытливым взором.

— Будет нечестно обрекать бедную девушку на… — она не могла этого произнести. Не по отношению к нему. — На отношения… С вами!

— Никакого насилия, Гермиона, только обоюдное согласие, к обоюдному удовольствию, — на его губах змеилась эта гадкая глумливая усмешка.

— Ну, мне кажется, что удовольствие будет совсем не обоюдное, — парировала Гермиона, постаравшись его уколоть. Если он делал больно ей, то и она хотела доставить ему боль, пусть и таким детским способом.

В гостиной повисла тишина. Гнетущая. Волдеморт пристально смотрел ей в глаза, а она уже, кажется, начала жалеть о том, что это сказала.

— Вот как? — медленно произнёс он. — Не обоюдное, значит?

Неторопливо, будто гигантский змей, он приблизился к ней, обошёл кругом. Полы его тёмной мантии задевали обнажённые щиколотки.

— А я видел другое, — его алые глаза сузились. — Когда вы целовали меня.

Она — его?

— Вы видели то, что хотели видеть.

Гермиона попыталась отвернуться, уклониться от его испытывающего взгляда. Да только он не дал — его пальцы захватили подбородок, и он удержал её голову, заставив смотреть в своё змеиное лицо. Ноздри раздувались от… от гнева? Или…

Она сглотнула.

Волдеморт склонился к ней ближе, тонкие губы почти касались её, дыхание обдавало щёку мятной свежестью.

— Проверим? — прошептал он.

Его рука властно легла на талию, пальцы другой потянулись к пуговицам на блузке.

— Проведём эксперимент, Гермиона?

Он был так близко. Его пальцы замерли на верхней пуговице блузки, не расстёгивали, словно он ждал её реакции. Микросекунды замедленного дыхания, изменения ритма пульса. Его взгляд был прикован к её губам, переметнулся к заблестевшим глазам.

Она не отстранилась. Не вырвалась. Её тело замерло в странном предвкушении. Веки чуть дрогнули. Из приоткрытых губ вырвался короткий, едва слышный вздох — будто в груди не хватило воздуха. И он это услышал. Это была его первая улика.

Волдеморт наклонился к её шее, губы почти касались кожи, покрывшейся мурашками.

— Ты лжёшь сама себе, — прошептал он, обдав кожу горячим дыханием. — Твоё тело хочет доказать, что я был прав.

И его губы, наконец, коснулись шеи нежным поцелуем, в то место, где отчаянно бился пульс. Он прикусил её и втянул в рот, стараясь оставить засос.

Гермиона вздрогнула всем телом, но не отшатнулась. Наоборот, стопы её ног непроизвольно приподнялись на носки — она сама потянулась к нему. Это вторая улика.

Волдеморт стоял так близко, что при каждом вздохе она ощущала запах, исходивший от него, — табачный лист с оттенком той же ванили, что и в парфюме, но теперь смешанный с чем-то острым, животным. Его пальцы всё ещё лежали на пуговице её блузки, не расстёгивая, только ощущая под подушечками тонкую ткань и тепло тела под ней.

— Проверим? — повторил он. Его фраза звучала как предложение исследовать дальше. Как вызов к совместному открытию.

Взгляд его алых глаз скользнул вниз, к едва заметному трепету у горла, к груди под блузкой, вздымавшейся от учащённого дыхания. Он видел всё. Он читал её как раскрытый свиток. И он начал свой эксперимент.

Движения были неторопливыми, исследующими. Волдеморт медленно провёл подушечкой большого пальца по линии ключицы, следя, как кожа под его прикосновением ощетинивается мурашками. Он наклонился, и его губы коснулись того же места — не поцелуй, а пробный контакт, чтобы оценить реакцию. Гермиона вздрогнула, и из её губ вырвался короткий, сдавленный вздох.

Удовлетворённо хмыкнув, он решил продолжать.

Пуговицы поддавались одна за другой под его длинными пальцами — отступали, уступая праву исследователя на доступ. Ткань блузки разошлась, обнажив простой хлопковый лифчик, который Волдеморт не стал срывать. Его ладонь легла поверх чашечки, нащупывая под тонкой тканью уже твёрдый, напряжённый сосок. Большим пальцем он провёл по нему круговым движением — тест на чувствительность.

И Гермиона его провалила…

Она ахнула, и её голова запрокинулась назад, ударившись о спинку дивана, к которому он незаметно её подтолкнул. Веки её сомкнулись, ресницы отбросили тень на щёки. Тело не могло не отзываться, а контролировать себя становилось всё сложнее.

Она полулежала на диване, не в силах свести ноги, между которыми стоял Волдеморт.

Медленно он опустился на колени перед ней, продолжая жадно вглядываться в её лицо. Его движения были лишены унизительного подобострастия — точность мастера, разбирающего сложный механизм. Блузка уже валялась на полу, а Волдеморт расцепил крючок лифчика спереди и освободил её грудь. Воздух комнаты, прохладный, коснулся кожи, и Гермиона инстинктивно выгнулась навстречу… чему? Холоду? Или его вниманию?

А его взгляд, алый и неумолимый, изучал каждую деталь, каждый оттенок кожи, каждую реакцию. Затем он наклонился и провёл языком от основания груди к соску — долгим, плавным, исследующим движением. Горячее дыхание на коже, влажная дорожка, за которой тянулся морозный след — всё это заставляло Гермиону изгибаться навстречу и едва слышно застонать.

Она старалась скрыть его, но низкий звук вырвался из самой глубины горла, и её пальцы вцепились в плечи Волдеморта — не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти точку опоры в этом головокружительном падении.

Затем он прихватил сосок губами — мягко, но властно. Не кусая, а удерживая, ощущая, как он пульсирует у него во рту. Она почувствовала, как всё её тело напряглось, как мышцы живота сжались в твёрдый тугой щит. Но щит этот уже был с трещиной. Язык Волдеморта закружился вокруг соска, а потом он вобрал его в рот глубже, применив лёгкое, ритмичное посасывание.

Ладонь Гермионы скользнула к его голове, чтобы прижать к себе, чтобы ухватиться. А другая… спустилась ниже, к животу, к…

Волдеморт поднял голову, его глаза блестели. Он смотрел на её лицо, на искусанные губы, на полуприкрытые глаза, в которых плескалась буря из стыда, ярости и неутолимого любопытства.

— Интересная реакция, — прошептал он, и голос его звучал хрипло, выдавая собственное напряжение. — Ты же понимаешь, что мы только начали?

Рука Волдеморта, всё это время лежавшая на её талии, скользнула вниз. Пальцы нашли подол юбки и задрали его. Он не стал снимать её трусики — лишь провёл костяшками пальцев по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы под кожей дёргаются от каждого прикосновения.

— А теперь добавим переменную, — шёпот горячим обещанием обжигал слух.

Два пальца его другой руки — указательный и средний — проникли под резинку её трусиков и нашли то, что искали: влажный, напряжённый бугорок. Он не стал вводить их сразу, а начал с ласкающих круговых движений вокруг пульсирующего клитора, изучая отзывчивость и силу ответного трепета.

Гермиона задышала чаще, прерывисто. Её бёдра сами собой приподнялись, ища большего давления, более точного угла. Волю парализовало потоком ощущений, которые он методично поставлял.

— Как долго ты продержишься, Гермиона? — прошипел он, не отрывая взгляда от её лица, ловя каждое выражение, каждое подёргивание век. — До какого предела твоё тело может сохранять иллюзию контроля?

Гермиона замотала головой, в то время как в её лоно всё же проникли пальцы Волдеморта. Осторожно раздвинув влажные горячие складки, он двинулся вглубь, срывая хриплые рваные стоны с её губ. Её бёдра чуть дрогнули, конвульсивно сжались, но это не мешало его неумолимым поступательным движениям.

Темп пальцев ускорился, добавилось точное, неумолимое давление. Одновременно его рот вернулся к её груди, теперь кусая и лаская уже оба соска по очереди, будто он сравнивал реакцию.

Гермиона больше не стонала. Она скулила — тихо, сдавленно, потому что всё ещё пыталась заглушить себя, но крик вырывался сквозь стиснутые зубы. Тело выгнулось в дугу, совершенно неконтролируемо, её руки вцепились в его плечи так, что ногти впились в ткань мантии.

Волдеморт видел, как наступает кульминация. Не по её крику, а по изменению ритма её сердца под его ладонью, по внезапному, судорожному сжатию мышц вокруг его пальцев. Замерев, он наблюдал, как волна конвульсивного удовольствия смывает с её лица всё — и ярость, и стыд, оставляя только чистое, ослепляющее изумление.

В этот момент его собственный контроль дал трещину.

Он отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и в его алых глазах, всегда таких бездонных и холодных, промелькнуло что-то новое — озадаченность.

Наблюдение за её пиком было подобно взрыву звёздной материи — ослепительно, хаотично, прекрасно в своём абсолютном уничтожении порядка. Но в ту же секунду, как её тело обмякло под его руками, истощённое волной, в его собственном рассудке произошёл сбой.

Вопрос «Как долго я продержусь?» перестал быть абстрактным. Он стал физической реальностью, пульсирующей в его висках и сжимающей живот стальными тисками. Этот её крик, это изумление на её лице, эта абсолютная, сырая потеря контроля — они не просто удовлетворили его интерес. Они подожгли что-то древнее и примитивное в нём самом, что-то, что он давно считал выжженным дотла амбициями и тёмной магией.

В его алых глазах, обычно таких расчётливых, вспыхнуло что-то дикое. Контроль, та самая стена, за которой он жил годами, рушился, крошился, опадая мелкой пылью. К её ногам.

Он не сказал ни слова. Слова были валютой их игр, их дуэлей, их контрактов. Сейчас это был язык тела — молчаливый и неумолимый.

Волдеморт навис над Гермионой, не давая опомниться, не давая вернуться в сознание. Его собственная мантия казалась ему теперь невыносимой преградой. Он сбросил её одним резким движением, не глядя, куда она упадёт. Последние остатки её смятой одежды были скинуты. Его пальцы дрожали от невыносимого напряжения, от того, что его собственный, выверенный ритм был сломан её ответом.

Когда он вошёл в неё, это было падением. Глубоким, единым движением, в котором была вся ярость его нетерпения и всё осознание того, что он сам стал объектом этого безумного опыта.

Между ними не было борьбы, не было ледяной стены. Была взрывная, мгновенная синхронизация. Её тело, ещё чувствительное и отзывчивое после первого оргазма, встретило его с глухим, влажным стоном, который вырвался из её губ и слился с его хриплым выдохом. Гермиона обвила его ногами, её пятки врезались ему в спину, не позволяя отступить ни на миллиметр. Её пальцы впились в его плечи, цепляясь, как за якорь в шторм.

Он потерял счёт времени, ритму, цели. Его движения были голодными, отчаянными. Волдеморт искал в ней забвение от этой новой, пожирающей его уязвимости, от осознания, что её реакция может так же легко разобрать на части его самого. Каждый толчок был попыткой глубже уйти в эту тьму, где были только они двое, объятые одинаковым огнём.

Её ногти впились ему в кожу, и боль была острой, яркой, освобождающей. Он услышал, как она шепчет что-то — бессвязный поток слов, проклятий, мольбы. И это довело его до безумия.

— Чёрт… — выдохнул он, когда Гермиона запрокинула голову, и её горло открылось его губам, жадно впившимся в пульсирующую жилку.

Волдеморт ощущал, как внутри неё начинаются первые мелкие спазмы — предвестники. Гермиона была близка. Это чувствовалось каждой клеточкой тела, каждой точкой их соединения.

Его пальцы, и так впивавшиеся в её бёдра, сжались ещё сильнее, почти до синяков. Он чуть сдвинул её ногу, меняя угол проникновения, находя ту самую точку, от которой она теряла остатки контроля.

— Да… — выдохнула Гермиона ему прямо в губы, и её голос был хриплым, чужим, но абсолютно честным. — Да, пожалуйста…

Её слова, это сорвавшееся с губ «пожалуйста», стало для него мощнейшим афродизиаком. Волдеморт почувствовал, как его собственное тело начинает тонуть в ощущениях, неудержимой волне, поднимающейся из самой глубины.

Гермиона застонала ему в губы, бессвязно, и Волдеморт различил в нём всё: ярость, принятие, наслаждение. Её тело сжалось вокруг него в долгой, пульсирующей судороге, и это стало последней каплей.

Его оргазм нахлынул как прорыв. Как будто всё напряжение, вся одержимость, все эти недели безумной игры выплеснулись наружу одним яростным, сокрушительным толчком. Он не вскрикнул — он зарычал, низко и хрипло, вжимаясь в неё до предела, чувствуя, как её внутренние спазмы вторят его собственным.

И осел, прижимая её к дивану, его лицо уткнулось в её плечо, дыхание вырывалось тяжёлыми, прерывистыми толчками. Гермиона вздрогнула от неожиданности, от этого нового, глубокого давления, и из её горла вырвался короткий, удивлённый звук.

Лёжа, не в силах пошевелиться, Волдеморт чувствовал, как бешено бьётся её сердце под его грудью, и осознавал, что его собственное колотится в унисон. Его разум, этот отлаженный механизм, был пуст. Все расчёты, все планы, все хитроумные схемы были сметены одним простым, животным фактом: он потерял голову. Из-за неё.

И когда он, наконец, смог поднять глаза и встретиться с её взглядом, он увидел в её карих глазах не торжество, не страх и не ненависть. Он увидел то же самое ошеломлённое понимание. Она тоже всё видела. Видела, как он рухнул. Видела, как его контроль обратился в прах. Видела, что её сила над ним оказалась не в сопротивлении, а в этой дикой, взаимной капитуляции.

Они оба проиграли свою игру. И оба выиграли нечто, что не было прописано ни в одном контракте.

* * *

Теперь предстояло самое позорное: собрать вещи, раскиданные по гостиной, и, опустив голову, чтобы не встречаться с ним взглядом, быстро одеться и уйти. Как она потом будет ему в глаза смотреть?

Это… было так унизительно. Как будто она — вещь, которую использовали и теперь откладывают в сторону до следующего раза. Как та самая «разовая связь», о которой он говорил.

Гермиона тут же начала вставать с дивана, но крепкая жилистая рука обхватила её за талию и не потянула, а мягко, но неотвратимо удержала на месте. Волдеморт притянул её к своему телу одним непререкаемым движением, после которого не оставалось пространства для манёвра. Его губы оказались у её уха.

— Останься, — прошептал он. Без издёвки, как просьбу. — Куда ты сейчас пойдёшь?

«Как будто его волновало…» — начала было мысль Гермиона, но оборвала. Нет, не волновало. Но он видел. Видел её стыд, её готовность превратить это в грязную, постыдную тайну, которую надо немедленно замести под ковёр своего сознания. И этот сценарий — сценарий «одноразовой вещи» — его не устраивал. Он был похож на искателя, обнаружившего ценный артефакт и не решившегося с ним расстаться.

— Останься, — повторил он, его дыхание согревало шею, — всё равно рано утром тебе возвращаться обратно.

Это была не логика. Это был новый договор, в котором не было места унизительному бегству. В котором факт их близости не отрицался, а принимался как данность, требующая продолжения, а не сокрытия.

Он закинул ногу на её бедро, чтобы заключить Гермиону в замок своим телом. Не клетка, а граница, за которую он не выпускал её в ночь с чувством, что её использовали и выбросили.

Ну зачем он это делал? Ведь потом продолжит свои эти свидания ненужные по средам. И… помимо воли Гермиона тихо всхлипнула.

Его объятия стали крепче, плотнее, как будто он физически очерчивал контур, внутри которого её стыд был неуместен. «Здесь так не думают», — словно говорило его тело. Здесь ты не «одноразовая».

Пришлось расслабиться, повернуться к нему. Уткнувшись носом в его грудь, Гермиона прошептала:

— Я не буду уходить раньше по средам…

И в ответ она услышала не смешок, а тихий, глубокий выдох, словно он только что разрешил себе опустить щит. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её запястье, не сжались, а провели лёгкую, почти неощутимую линию по её коже.

— Моя ревнивица, — его тон был неожиданно мягким и при этом невероятно довольным.

— Нет, — прошептала Гермиона, но прятать лицо было уже бессмысленно. Он и так всё видел.

— Тогда по средам ты будешь уходить позже, — его ладонь легла на её бедро. Но не весомо, а как естественное продолжение его тела, ищущее свой привычный контур. — И не только по средам. Но и чаще…

В его голосе была странная, непривычная тягучесть.

— Ты бы также отреагировал, — начала она, голос дрогнул, но она продолжила, цепляясь за логику как за спасательный круг, — если бы я сказала, что начала встречаться с кем-то?

Он замолчал. Не на секунду — на несколько долгих секунд. Его алые глаза изучали её лицо, будто просчитывая не ответ, а последствия тяжёлой правды.

— Я захотел бы убить, — прошипел он наконец, и это не было метафорой. Это был сырой, первобытный инстинкт, вырвавшийся наружу. — Но это…

«Другое», — наверное, хотел сказать он, но не сказал.

Вместо этого он приподнял её подбородок двумя пальцами. Не заставляя — направляя. Вынуждая встретиться с взглядом, в котором теперь читалась не насмешка, а неприкрытая серьёзность.

— Ревнуешь, сладкая моя, — прошептал он так близко, что слово стало осязаемым тёплым облаком на её губах. — Какая же ты в ревности… прекрасная. Горячая…

И его рот коснулся её губ. Не накрыл сходу. Сначала — уголка, лёгким, исследующим прикосновением. Потом — обозначил контур языком, мягко, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы ответили — сначала робким движением, затем увереннее, и это был её сознательный выбор, её капитуляция и её победа одновременно.

Поцелуй стал глубже, но не яростным. Общим. Его язык скользнул по её губе, попросил входа, и она позволила, и тогда это стало их пространством — тёплым, влажным, пахнущим мятой и её собственным вкусом. Волдеморт не поглощал. Он вкушал. И Гермиона отвечала тем же, её руки поднялись, чтобы коснуться его висков, ощутить живую пульсацию под холодной кожей.

— Останешься на ночь, — выдохнул он между поцелуями, и это прозвучало как горячая, сбивчивая констатация желания — его и её.

— Да… — простонала она в его рот, и звук был тут же поглощён, утонул в новом витке поцелуя.

Голова кружилась, мир сузился до точки их соприкосновения. Бёдра сами потянулись навстречу, когда он одним плавным, но неумолимым движением вновь заполнил её. Не «вломился». Вошёл. Как ключ в замок. И это было не вторжение, а возвращение.

— Да? — его глаза горели в сантиметре от её, впитывая каждую её эмоцию, каждое изменение в её лице.

— Да, да… — её ответ был уже не словом, а дрожью всего тела, предательским выгибанием спины, которое говорило громче любого признания.

— Я тоже… собственник, — прошипел он, и в этом шипении слышался не холод, а хриплая, животная искренность. Его пальцы вцепились ей в ягодицу, не причиняя боли, а фиксируя её в этом единственно верном положении — под ним, с ним, вокруг него.

— Только посмей… — её голос сорвался, ногти впились в его спину, прижимая ближе, глубже. — Только посмей с кем-то…

Её угроза растворилась в рыдающем вздохе. По телу побежали не мурашки, а волна чистого, белого огня, сжигающая всё — ревность, страх, ложь. Она не смогла её сдержать. Контроль испарился. Тело выгнулось в немой, блаженной агонии, её крик был поглощён его плечом, а её пальцы, только что царапавшие его, обвили его шею, держась за единственную опору в этом сладком падении.

— Тогда и я… — начал он, его голос был хриплым от усилия, — …требую от тебя эксклюзивности.

Его слова растворились в её шепоте, в её обещаниях, в её признании того же самого факта согласия, которое она выдавливала из себя между поцелуями и вздохами.

Он последовал за ней, и его собственный стон был приглушён, а его руки, обхватывавшие её, не сжимали, а держали, фиксируя этот момент, это новое равновесие, эту странную, уродливую, единственно возможную для них нежность.

Утро пробралось в гостиную через щель в шторах — свет скользнул длинной бледной полосой со спинки дивана на плечо Гермионы, на грудь Волдеморта и на разбросанную по комнате одежду, безмолвно напоминавшую, что ночью здесь было совсем не до порядка.

Диван скрипнул, когда Волдеморт пошевелился, двинув плечом.

Он проснулся первым. Открыв глаза, некоторое время лежал неподвижно, как будто боялся, что новое движение разрушит доказательства произошедшего. В комнате было непривычно тихо.

Гермиона спала рядом. На боку, прижавшись спиной к Волдеморту. Съехавшее до талии одеяло обнажило изгиб поясницы — плавный и живой. А на светлой коже едва заметно проступали следы его пальцев, как тонкие, почти акварельные штрихи.

Она заворочалась и, перевернувшись на другой бок, прижалась к Волдеморту всем телом, словно почувствовав, что он проснулся, и не хотела отпускать даже во сне. И теперь её голова покоилась у него на груди, волосы рассыпались по диванной подушке, по его предплечью. Каштановые кудри были спутаны, пахли чем-то неуловимо сладким — не духами, а самой ею. Один локон упал ей на губы.

А Волдеморт не двигался, он задержал дыхание, глядя на неё.

Он наблюдал.

Вчера она была напряжённой, колкой, ревнивой. Потом — дерзкой. Потом — бесконтрольной. А сейчас её лицо было настолько спокойным, что казалось почти беззащитным.

И, что его удивило, в уголке чуть приоткрытых губ теплела улыбка. Едва заметная. И дыхание было размеренным, безмятежным. Гермиона придвинулась к нему ещё ближе, ладонь легла ему на грудь, пальцы чуть сжались, будто пытаясь что-то удержать.

Диван снова тихо вздохнул, когда Волдеморт осторожно убрал руку из-под её спины. Кожа её ощущалась по-настоящему тёплой и мягкой.

Его пальцы медленно поднялись к её лицу. Он зацепил прядь волос и аккуратно отвёл её от её губ. Затем он прошёлся по румяной ото сна щеке. Гермиона не вздрогнула и не отстранилась. Только уткнулась носом ему в грудь.

Она была абсолютно спокойна.

Не от усталости. Не потому, что сбежала бы, если бы могла. А потому, что всё напряжение, что вчера висело между ними, наконец прорвалось наружу.

Никаких сред «для кого-то ещё». Никаких качелей. Никаких недоговорённостей.

И теперь Гермиона спала рядом.

Свет лёг на её ключицу, на изгиб талии, на его руку, всё ещё лежащую у её бёдер.

Волдеморт медленно сел. Его взгляд прошёлся по комнате.

Плотная чёрная мантия валялась скомканной перед камином, серая юбка Гермионы застряла между креслом и столиком. Лифчик висел на подлокотнике.

Одним коротким жестом Волдеморт поднял одежду в воздух. Ткань аккуратно сложилась и опустилась стопкой на кресло. Так гостиная выглядела упорядоченнее. И всё равно весь порядок ломался одним-единственным воспоминанием о том, что между ними вчера произошло. Одним её вздохом, вырвавшимся из приоткрытых припухших губ. Которые он вчера целовал. И кусал.

Диван заскрипел, когда Волдеморт наконец полностью поднялся. Он снова посмотрел на Гермиону.

Теперь она лежала на боку, ладонь под щекой, колено согнуто. Спина расслаблена. И девушка всё ещё улыбалась во сне.

Волдеморт сейчас смотрел на неё гораздо дольше, чем вчера, чем вообще в какой-либо из дней.

И стоило только ему отвернуться, чтобы накинуть на себя мантию да начать её застёгивать до самой шеи, как сзади он почувствовал движение. Гермиона проснулась. Он резко обернулся и вновь кинул на неё взгляд. Плечо её едва заметно дёрнулось, колено подтянулось ближе к груди, а одеяло соскользнуло, почти обнажив бёдра.

Перевернувшись на спину, она открыла глаза. Какое-то время смотрела в потолок прямо над собой, а затем медленно перевела взгляд в сторону. Туда, где стоял Волдеморт.

Который не двигался. Застыл в нескольких шагах, а его длинные бледные пальцы замерли на застёжке почти у самого горла. Свет от окна напротив скользнул по нему, подчёркивая его силуэт и ещё — тёмные отметины на его шее — следы её губ и зубов.

Гермиона заметила.

И вот тут на её лице отразилась неловкость. Очень тонкая. Почти красивая.

Гермиона приподнялась на локте, волосы упали вперёд, скрыв часть лица. Одеяло машинально было подтянуто к груди.

Волдеморт видел, как она оценивает обстановку.

Чужой дом. Его гостиная. Сложенная одежда на кресле. Следы ночи — не хаос, а порядок после него.

И она не знала, как вести себя теперь. Как сидеть, что сказать. Её пальцы нервно провели по краю одеяла, словно проверяя его плотность. Ноги она подтянула ближе, ступни спрятала в складках ткани.

А он продолжал наблюдать — не хищно, но с интересом, пытаясь понять новую парадигму динамики их отношений.

— Доброе утро, — голос Волдеморта был низким, чуть сиплым ото сна, но в нём не прозвучало насмешки или самодовольства. Спокойствие, интерес.

В ответ Гермиона кивнула.

Выпрямила спину, а луч из окна не смог не пройтись по её плечу, спуститься к тонкой талии, на которой всё ещё виднелся бледный отпечаток ладони Волдеморта.

Взгляд Гермионы зацепился за сложенную одежду. За юбку, за аккуратно разглаженную рубашку, лежавшую поверх.

— Вы… уже встали? — её голос был мягким, с хрипотцой.

— Давно, — спокойно ответил он.

Должно быть, она впервые просыпалась у мужчины. Это читалось в её взгляде и по тому, как она не знала, куда деть руки. Как поправляла волосы слишком тщательно. Как на секунду опустила взгляд в пол.

Наконец она решила встать. Одеяло сползло к её ногам. Ступни коснулись ковра — ворс под ними смялся, пружинисто поддался.

Гермиона потянулась за рубашкой, чтобы надеть её. Лёгкая хлопковая ткань скользнула по её плечам, по груди. Пуговицы она застёгивала медленно, но сосредоточенно, как будто собирала себя заново. Затем натянула на бёдра юбку, расправила её ладонями вниз по образовавшимся складкам.

— Мне… — Гермиона подняла на него взгляд и тут же отвела глаза. — Нужно принять душ…

Волдеморт чуть склонил голову вбок. Было ожидаемо от неё. Немного смятения даже украшало.

— Из холла направо, прямо по коридору до конца, — пояснил он путь, всё ещё глядя на неё.

Гермиона сделала шаг к выходу.

Проходя мимо Волдеморта, почти коснулась плечом его груди. Между ними прошла почти невидимая тонкая волна тепла. И в нос потянулся её аромат — чуть сладковатый, с нотами ванили и как будто бы моря — он остался в воздухе после её ухода.

* * *

В ванной, в отличие от гостиной, было немного прохладно. Или это Гермиона ещё не успела согреться после сна? Но она ощутила холод плитки, а также лёгкий запах чистоты — нейтральный, почти строгий. Свет из узкого окна под потолком ложился на светло-кремовые стены мягкими прямоугольниками, как будто вычерчивал границы пространства.

Гермиона закрыла за собой дверь и несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной.

Тишина.

Без него, без его дыхания.

Только её собственные прерывистые вздохи и гулко бьющееся сердце, отдающееся каждым ударом в висках.

Медленно Гермиона стала расстёгивать рубашку. Пальцы двигались чуть неловко — не потому, что дрожали, а потому, что не успевали за её мыслями. Ткань скользнула с плеч и упала на край раковины. Юбка последовала за ней. Затем бельё.

Мельком она посмотрела в зеркало, и на мгновение взгляд задержался на отражении. На коже остались тонкие, бледные следы — там, где его ладонь сжимала талию, где пальцы удерживали бедро. Они уже почти исчезли, но в память эти моменты врезались намертво.

Гермиона провела ладонью по животу — медленно, словно проверяя, реальна ли эта тяжесть внутри.

Они договорились. Ночью это звучало так просто и обыденно — эксклюзивность. Без сред, без разовых связей. Относился ли Волдеморт сам серьёзно к этому договору?

Она замерла.

Он сказал это так спокойно. Слишком уверенно.

Но в груди всё равно кольнуло: а вдруг это было сказано в пылу момента? А вдруг утром он проснулся и решил, что перегнул?

Перешагнув край ванной, она задёрнула шторку и включила воду.

Взгляд её упал на полку с принадлежностями. Гермиона невольно закатила глаза и чуть слышно фыркнула: гели, мыло от Молтон Браун, официального поставщика королевского двора. Конечно, хоть и маггловское, но лучшее, что можно было выбрать на рынке. Она взяла в руки один из флаконов: ваниль. Наверное, та самая, которой от него часто пахло. И снова по губам скользнула улыбка: так по-человечески приземлённо для него.

Ванная тем временем наполнилась густым паром, Гермиона встала ближе, под струи воды. Они ложились на плечи, скатывались по спине, смывая остатки сна, но не смывая ночь.

Гермиона закрыла глаза.

Волдеморт не шутил и не уклонялся. Он сказал «требую эксклюзивности» так, будто это было не прихотью, а фактом.

И всё же…

Они теперь пара? Или это была ещё одна игра, в которой она просто выиграла раунд?

Вода стекала по ключицам, по груди, по животу. Оперевшись ладонями о холодную плитку стены, Гермиона позволила себе чуть согнуться, будто тело всё ещё помнило вес Волдеморта, его движения, его голос.

Он не оттолкнул её и не отпустил. Попросил остаться.

Меньше всего это напоминало «разовую связь».

Пар сгущался, зеркало постепенно покрывалось влагой. Мир сузился до шума воды и тепла на коже.

Гермиона глубоко вдохнула. Если это игра — она согласилась играть. Если это договор — она его приняла. Если это отношения…

Она выпрямилась.

Тогда ей придётся перестать вести себя так, будто произошло недоразумение.

Вода продолжала литься, но внутри уже не было ночной паники. Было странное, непривычное спокойствие — осторожное, как первый шаг по тонкому льду, который, к её удивлению, не треснул.

Гермиона выключила душ и открыла глаза.

Быстро вытеревшись полотенцем, она оделась, ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Распустила волосы и огляделась в поисках расчёски.

Конечно.

Расчёска.

У неё вырвался нервный смешок. Пальцами расправив пряди, она чуть смочила волосы водой, чтобы они стали послушнее, пригладила и стянула в привычный пучок. Совсем не аккуратный. Но на это ей было уже всё равно.

Как только дверь ванной комнаты открылась, в нос сразу потянулся тонкий аромат кофе. Не кислой маггловской бурды, которую с издёвкой предлагал Волдеморт. Настоящий крепкий кофе, густой запах которого вился по коридору, будя рецепторы и… аппетит. В животе у Гермионы заурчало.

Она шла по аромату, как по нити Ариадны, прямиком к столовой, где, как обычно, во главе стола восседал Волдеморт. Высокие окна пропускали солнечный свет, в котором он выглядел ещё и довольно величаво — он бил сзади, делая тёмный силуэт тоньше.

Сидел он абсолютно прямо, мантию застегнул до самого острого подбородка. Он даже не поднял головы, когда вошла Гермиона, сосредоточенно глядя в свою тарелку, где лежали неизменные яйца Бенедикт, покрытые голландским соусом, и румяная свежая бриошь. А рядом — тонко нарезанное авокадо и веточка зелени.

И вторая тарелка. По правую руку от него. Накрытая так же.

И кофе.

Тот самый, из-за которого Гермиона вчера чуть было не сорвалась в истерику.

Теперь кофе стоял для неё.

Это была не случайность, а приглашение.

Волдеморт поднял на неё взгляд. Спокойный. Выжидающий. На губах не было улыбки. Лицо не отражало привычную издёвку. Просто внимательное ожидание её реакции.

Пройдя вперёд, Гермиона ощутила на мгновение, как пол будто поплыл под каблуками. Стул рядом с Волдемортом был выдвинут ровно настолько, чтобы можно было сесть, не делая лишнего движения.

Неторопливо взяв бриошь, он разломил её пополам. Мягкий хлеб аппетитно хрустнул, тёплый пар облачком вырвался изнутри. Пальцы его двигались медленно, без спешки — как будто время в этом доме подчинялось только ему.

— Присоединяйся, — произнёс он ровно.

Гермиона осторожно села. Рядом. Ближе, чем раньше. Чем когда-либо вообще.

Кофе пах именно так, как ей нравилось: густо, с ноткой ванили, чуть горько. Она взяла чашку в руки, ощутила тепло стенок.

А Волдеморт смотрел.

Алые глаза не мигали. В них не было привычной холодной насмешки — только внимательность, слишком сосредоточенная, почти жадная. Он скользнул взглядом по её лицу, задержался на линии губ, на влажном следе от душа в изгибе шеи, на том, как её пальцы чуть крепче сжали чашку.

Но под этой выверенной неподвижностью угадывалось другое: он ждал. Ждал, примет ли она это утро как продолжение ночи — или отгородится формальностью, упрётся в привычную дистанцию, спрячется за «куратор» и «контракт».

Гермиона сделала глоток кофе, чувствуя, как тепло растекается по груди, и только потом подняла на него взгляд.

— Ты что-то хочешь сказать? — спокойно спросила она, но пальцы чуть крепче сжали чашку.

— Да, — ответил он с тем же спокойствием. — Я пытаюсь понять, будешь ли ты вести себя так, будто этой ночи не было.

Чашка медленно вернулась на блюдце.

— А ты? — и Гермиона нервно закусила губу, выдав себя с головой.

Волдеморт не отвёл взгляд, продолжал так же пристально смотреть на неё. Изучающе.

— Я не собираюсь делать вид, что это было случайностью.

Гермиона сглотнула ком, застрявший в горле. Мгновение она смотрела прямо в его глаза, не прерывая контакта. И мгновение это тянулось, как ей показалось, бесконечно долго.

— И это… что именно? — наконец выдавила она.

— Не эксперимент, — произнёс он тихо. — И не ошибка.

Её плечи едва заметно расслабились.

— Значит, ты не планируешь продолжать «налаживать личную жизнь по средам»? — в голосе её прозвучало плохо скрываемое облегчение.

Уголок его рта чуть дрогнул.

— Я уже наладил, — вкрадчиво произнёс Волдеморт.

Гермиона прищурилась, но уточнять не стала. Она поняла, о чём он говорил. И Волдеморт прекрасно видел, что до неё дошёл смысл его слов. Он тихо усмехнулся, глядя, как она потянулась за вилкой.

— Тогда постарайся не отвлекаться от завтрака, — спокойно сказала Гермиона, однако тон против воли стал мягче.

А Волдеморт наблюдал, как она разрезала яйцо. Как желток растёкся по тарелке. Как её губы слегка приоткрылись перед первым кусочком.

И вдруг отложил нож.

Гермиона едва успела поднять на него взгляд, как его пальцы уже скользнули по её запястью, удерживая руку с вилкой.

— Рабочий день ещё не начался, — ровно ответил он.

И наклонился ближе. Настолько, что его дыхание коснулось её губ.

— А если бы и начался, — добавил он вполголоса, — мне было бы крайне любопытно посмотреть, как ты это оформляешь в отчёте.

Её карие глаза яростно вспыхнули.

Но прежде чем она успела выдать очередную колкость, его ладонь легла ей на затылок. Пальцы скользнули в её ещё слегка влажные после душа волосы, зацепились за пучок, ослабили его одним точным движением. Кудри рассыпались по её шее, по его руке, по спинке стула.

А затем он притянул Гермиону к себе и накрыл её дрогнувшие губы. Поцелуй был медленным и тягучим, не таким жадным и голодным, как ночью. Волдеморт будто бы исследовал, изучал, каково это теперь — целовать её, когда сомнения исчезли и их заменили договорённости.

Первым она почувствовала вкус кофе — горьковатый, с лёгкой ванильной сладостью. Он смешался с теплом его дыхания, с её собственным, чуть ускоренным.

Большим пальцем Волдеморт скользнул по её шее к линии челюсти, удерживая, направляя. Его язык мягко коснулся её губ, проверяя.

Гермиона приоткрыла рот раньше, чем осознала.

И вот тогда их дыхание смешалось по-настоящему. Потому что он медленно проник внутрь — уверенно, не спеша.

Гермиона попыталась отстраниться — не всерьёз, а скорее из упрямства.

— Мы завтракаем, — прошептала она в его губы.

— Уже нет.

Волдеморт потянул её ближе, и стул под ней чуть скрипнул, ножка едва заметно сдвинулась по полу. Его колено коснулось её бедра — случайно ли?

Её ладонь упёрлась ему в грудь, но не толкнула. Только обозначила сопротивление.

Рука Волдеморта с затылка скользнула ниже — к её шее, к изгибу плеча. Большой палец провёл по чувствительной коже у ключицы, и по телу пробежала едва заметная дрожь.

— Это непрофессионально, — задыхаясь, прошептала Гермиона.

— Это стратегически оправдано, — невозмутимо произнёс он между поцелуями. — Я проверяю уровень лояльности к поднадзорному.

Она всё же рассмеялась — тихо, прямо ему в губы.

И вот тут он углубил поцелуй. Теперь без демонстративной медлительности.

Пальцы на её талии сжались чуть сильнее. Язык стал настойчивее, движения — глубже. Волдеморт притянул её так, что между ними не осталось ни сантиметра пространства.

Гермиона почувствовала, как его дыхание стало тяжелее. Почувствовала, как её собственное сбилось.

Её пальцы, которые только что «обозначали сопротивление», сжали ткань его мантии.

И сопротивление перестало быть убедительным.

— Мне надо… покормить кота… — выдохнула она, пытаясь ухватиться хоть за что-то реальное и бытовое. Если Гермиона сейчас не уйдёт хотя бы на полчаса, то окончательно утонет в поцелуе, в том, что было ночью.

Гектор Фоули расхаживал по кабинету, сжимая в руках свежий номер «Пророка». Там на первой полосе красовалось интервью с…

— Они вообще совесть потеряли? — прошептал он и швырнул газету на стол.

Прямо под нос Долорес Амбридж, неторопливо попивавшей чай из перламутровой чашки с изображением котика. Наманикюренным пальцем она брезгливо отодвинула от себя новый выпуск и чуть скривила розовые губы.

— Не понимаю, что вы так завелись, Гектор? — подняла на него Долорес невозмутимый взгляд. — Ну интервью, ну фото. Мало ли кто раздаёт в нынешнее время интервью…

— Интервью с Гарри Поттером — героем войны я могу понять, — процедил Фоули сквозь зубы, положив ладонь на стол. — Я могу понять, когда берут интервью у главы Аврората Кингсли. Можно, с натяжкой, но можно, — он покрутил пальцами в воздухе, изображая витиеватый знак, — принять интервью от старшего Малфоя… Но от… от него?

Гектор Фоули поджал губы и повернулся спиной. Он даже не хотел называть имени интервьюируемого персонажа. Который усмехался с первой полосы, да ещё так почти скромно и до отвратительного победоносно. Как вообще можно было уместить две эти абсолютно разные эмоции на одном змеином лице, уму было непостижимо.

Они отдали ему Гермиону Грейнджер, просто отдали, потому что он потребовал именно её. И Фадж надеялся, что на этом всё, но… похоже, что мистер-которого-все-боятся-называть решил мягкой силой поселиться в умах сограждан.

— Вы сами изначально поддержали эту идею, — напомнила ему Долорес, снова сделав глоток ароматного чая с бергамотом. — И сами уговаривали пойти на перемирие. Вы же не думали, что такой человек, как Тёмный Лорд, — это звание прозвучало от неё с еле скрываемым благоговением, — будет отсиживаться в стороне.

— Кто же знал, что так быстро всё… закрутится, — хмыкнул Фоули.

Долорес пододвинула к себе газету и пробежала глазами по строчкам, задержавшись на мгновение на колдофото виновника дискуссии: Волдеморт восседал в массивном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, длинные пальцы его были сцеплены и покоились замком на коленях. И смотрел он прямо в камеру — спокойно, почти вежливо. Позади него была видна стройная фигура в сером костюме, лицо плохо различимо, но Амбридж была уверена, что это Гермиона Грейнджер.

— Ну, послушайте, ничего такого крамольного он тут не заявляет, — подняла она взгляд на Гектора. — Рассуждает о стабильности, о том, что наш мир натерпелся многого за последние годы и заслуживает покоя и порядка.

— Ты не понимаешь, что ли? — лицо Фоули побагровело.

Он впервые предстал в таком виде, впервые он перед Долорес не был сломленным заискивающим чиновником, а человеком, в котором проснулись принципы. Слишком поздно, конечно. И не тогда, когда следовало бы.

— Когда такой, как он, начинает рассуждать о необходимости «прозрачности», о «диалоге» власти и народа… — он остановился, чтобы перевести дух. — Ты не видишь, к чему он ведёт свою игру?

— А не поздно ли ты спохватился, а? — Долорес привстала со своего места, отодвинув чашку с недопитым чаем. — Когда подписывали договор, то ты плясал там вокруг Фаджа, когда девчонку отдавали, то ты сидел тут, — она постучала по столешнице в совсем непривычной для себя манере, — на этом самом месте и убеждал её в необходимости этого шага! — она закатила глаза к потолку. — Теперь он спохватился, посмотрите! У Гектора Фоули проснулась совесть. С каких пор, Гектор?

Фоули провёл дрогнувшей рукой по седым волосам. В нём проснулась не то чтобы совесть, а…

— Или это страх? — прищурившись, спросила Амбридж. — Испугались, что вашу золовку снова начнут таскать по проверкам, да?

Она вернулась обратно в своё кресло, придав одутловатому лицу прежнее спокойно-расслабленное выражение. Будто нацепила привычную маску радушной хозяйки кабинета по связям с общественностью. Взмахнув рукой, наполнила свою перламутровую чашку новой порцией чая и кивнула Фоули. Тот покачал головой, отказываясь.

— Я тоже, дорогой мой, не в восторге, — протянула она, постукивая пальцем по боку чашки. — Но ничего не поделаешь — такова жизнь чиновника в наше время… Мы со своей стороны можем только… — она замолчала на полуслове и отпила горячий чай.

— Что, что мы можем? — нетерпеливо спросил Фоули, когда пауза слишком затянулась.

Долорес Амбридж подняла на него взгляд, чуть прищуренный, довольно самоуверенный.

— Можем скорректировать его повестку, — пухлые пальцы легли на «Пророк» и чуть разгладили помятую газету, пройдясь по колдофото, — чтобы напомнить мистеру Тёмному Лорду о границах.

* * *

Полуденный свет заливал гостиную густым позолоченным сиянием. Оно ложилось полосами сквозь окна на мебель, уже привычную, переставшую выглядеть излишне вычурной. Гермионе даже казалось, что тут есть некий шарм — эта смесь романтизма, барокко и эклектизма, виньетки на каминной полке, лепнина на потолке. Всё отражало хозяина дома, пусть и не явно.

Лакированный кофейный столик бликами отражал солнечные лучи на светлую стену, а Гермиона сидела рядом с ним, на диване, поджав под себя одну ногу, другая свисала к полу. Подол серой юбки задрался чуть выше колена, почти обнажая бедро, но Гермиона не замечала. В руках она держала свежий «Пророк», ещё пахнущий типографской краской. Бумага в её руках зашуршала, пальцы чуть сжались.

— Нет, ну это уже издевательство, — пробормотала она, скользя взглядом по первой полосе.

Колдофото там двигалось по кругу: Волдеморт чуть поворачивает голову, пальцы сцеплены замком, алые глаза спокойны. За его плечом — Гермиона. Полшага ближе, чем следовало бы. Силуэт размыт, но всё равно было видно, как она на фото смотрит на него, будто ловит каждое слово.

И в одном цикле — короткое, предательское движение: она делает шаг ещё ближе.

— Можно же было дождаться, пока я выйду из кадра, — раздражённо выдохнула Гермиона. — Или хотя бы выбрать другой момент.

Фото снова повторило сцену.

Свет подчеркнул её силуэт за спиной Волдеморта — слишком чётко. Слишком близко.

Героиня войны стоит рядом со старым врагом. Ведь её непременно узнают. Не все, но достаточно людей, которые могут всё истолковать не так, как оно выглядит на самом деле. Хотя… а как оно было на самом деле?

Ровно так, как и выглядело. Почти.

Она же не стала сторонницей, она просто… с ним спала. И завтракала. И пила кофе. И поставила зубную щётку в его ванную. И держала в шкафу запасную одежду. На всякий случай.

Гермиона закусила губу — что-то и Волдеморт слишком притих, изучая свою корреспонденцию, только часы тикали у камина, за окном где-то далеко проехала машина.

Но держалась тишина недолго: за спиной она услышала шуршание мантии, затем шаги. Размеренные, почти ленивые.

Волдеморт остановился за диваном молча. Несколько секунд просто смотрел — на её склонённую голову, на то, как солнечный свет играет в каштановых прядях, на её пальцы, сжимающие край газеты.

Он видел, как напрягается её челюсть. Как Гермиона пытается сделать вид, что абсолютно спокойна.

Медленно он опёрся ладонями на спинку дивана — по обе стороны от неё. Тёмные рукава мантии легли по обивке, его фигура отрезала часть света. Тень накрыла страницу.

Плечи Гермионы едва заметно вздрогнули.

А Волдеморт наклонился. Так близко, что его дыхание коснулось её виска, скользнуло к уху.

— Я бы сказал, композиция весьма удачна, — произнёс он тихим бархатным голосом.

Гермиона почувствовала, как по коже пронеслась лёгкая волна. Сглотнула.

— И текст, который она сопровождает, — заметила она. — Я прекрасно понимаю, что ты пытаешься провернуть…

— И почему же не остановила? — в голосе Волдеморта послышалась мягкая издёвка.

Казалось, что его голос скользнул ниже, глубже, почти касаясь кожи. Тепло дыхания задержалось у самого края её уха, медленно сползло к линии шеи цепочкой мурашек.

Сразу Гермиона не смогла ответить, что-то внутри неё сжалось, заставив пальцы сомкнуться плотнее на газете.

— Потому что, — наконец произнесла она ровно, — я не обязана контролировать твою медийность, это первое. А второе, — она чуть повернула голову в его сторону, — ты провёл интервью без моего ведома.

Рот тронула едва заметная усмешка.

— Ах, вот в чём дело, — елейно произнёс он. — Без твоего ведома… Но я не о стратегии, Гермиона, — его рука скользнула ниже по обивке.

Губы его приблизились ещё на сантиметр. Теперь он касался её виска не дыханием — теплом кожи. От него пахло кофе и чем-то терпким, древесным. Гермиона почувствовала, как по позвоночнику медленно прошла тягучая волна.

— Ты могла сделать шаг назад, — продолжил он. — Но не сделала.

Гермиона медленно опустила газету на кофейный столик. Неаккуратно — угол страницы свесился вниз.

— На фото это выглядит хуже, чем было, — произнесла она, глядя прямо перед собой.

— На фото это выглядит правдивее, чем ты готова признать, — мягко возразил он.

Тиканье часов у камина звучало отчётливо и почти раздражающе.

А Волдеморт склонился ниже, и теперь его губы оказались в опасной близости от её шеи. Рука, лежащая на спинке дивана, медленно спустилась к плечу Гермионы. Пальцы почти невесомо коснулись ткани пиджака.

— Сегодня среда, — прошептал он.

Гермиона медленно втянула воздух.

Солнце скользнуло по её колену, по обнажённой коже выше подола юбки. Она вдруг остро ощутила, насколько близко Волдеморт стоит. Его грудь почти касалась её спины, и если она чуть отклонится назад — соприкоснётся полностью.

— Рабочий день ещё не закончен, — попыталась возразить она.

Но голос предательски стал тише.

Волдеморт наклонился ещё ближе, губы почти коснулись её уха.

— Именно поэтому мы можем закончить его раньше, — едва слышный голос разливался мёдом. — Ты сама согласилась на среды, — напомнил он.

— Я согласилась, чтобы ты перестал устраивать спектакли с Ритой Скиттер, — фыркнула Гермиона, но не отстранилась, а замерла, ощущая его горячее дыхание на коже.

— Спектакли? — угол его рта дрогнул. — Значит, ты заметила.

— Это было очевидно.

— И что именно тебе было очевидно, Гермиона?

Она не ответила. Потому что ответ и так плавал на поверхности. А ещё потому, что он слишком сильно хотел это услышать от неё. Что он важен, что она заметила свою важность.

Его рука скользнула с её плеча к подбородку — медленно, как будто давая ей возможность остановить. Не остановила.

— Я не люблю делить, — почти спокойно произнёс он. — Ни влияние. Ни пространство. Ни…

Он не договорил. А её сердце застучало так громко, и казалось, что он всё слышит.

Волдеморт был так близко, так низко наклонился, что губы почти касались вспыхнувшей под ними кожи. Глубоко вдохнув её аромат, он двинулся чуть выше, к её уху. Не поцеловать. Только легко коснуться тёплым дыханием.

— Закроем рабочий день? — прошептал он.

Его пальцы ухватили её за подбородок — не грубо, не властно. Просто повернули её лицо к Волдеморту. Их взгляды встретились — совсем близко. Его глаза в солнечном свете казались не алыми, а тёмными, почти чёрными и безумно глубокими.

— Если нас ничто не отвлечёт, — прошептала Гермиона.

Казалось, что на этих словах даже воздух замер и часы перестали идти.

Прошла секунда.

Вторая.

Волдеморт не целовал её. Не торопился. Просто держал её лицо в ладони, большим пальцем едва касаясь линии челюсти. Почти рассеянно. Почти невинно.

В комнате стало как будто жарче.

И именно в этот момент камин вспыхнул резким изумрудным светом. Пламя взметнулось вверх, треснуло, осыпалось искрами. Изумрудный отблеск ударил по стенам, по потолочной лепнине, по её щеке — на секунду окрашивая кожу холодным зелёным.

Гермиона вздрогнула всем телом, а Волдеморт медленно выпрямился, расправив плечи.

— Нет, — почти беззвучно произнёс он. Недовольно.

Но на лице его вновь появилась маска отчуждения, а губы сошлись в тонкую полоску.

Из огня между тем уже формировался силуэт. Голос, ещё не до конца проявившейся фигуры, разрезал пространство:

— Милорд, прошу прощения за вторжение…

Гермиона медленно выдохнула, едва слышно, и бросила короткий взгляд на камин — в нём читалось почти детское: серьёзно?

Среда решила начать сопротивляться.

Изумрудное пламя ещё колыхалось, и лицо Люциуса выглядело искажённым, будто за стеклом. Волдеморт не торопясь подошёл к камину и замер в нескольких шагах, прямо перед Гермионой, будто отгораживая её от своего приспешника. Он стоял ровно, руки сцеплены за спиной, и лишь едва заметная пауза перед ответом выдала его раздражение.

— Надеюсь, причина была веской.

Гермиона уловила, как он намеренно подчеркнул последние слова.

Люциус склонил голову.

— У Наблюдательного комитета в Министерстве возник вопрос... — Малфой нервно облизал губы. — Они требуют уточнений по расходам на охранные чары дома и… — он замялся, — дополнительную подпись к вашему заявлению о добровольной изоляции.

Гермиона почти физически почувствовала, как атмосфера мгновенно остыла.

Изоляция. Бумаги. Подписи.

Волдеморт медленно скрестил руки на груди. Его взгляд не отрывался от камина.

— Подпись? — холодно спросил он.

— Ф-формальность… — пробормотал Люциус. Его взгляд зацепился за ту, что сидела на диване позади Волдеморта. — Они хотят убедиться, что… условия соблюдены по-прежнему…

— Если это «формальность», то почему ты не послал сову? — приподняв безволосую бровь, продолжил допрос Волдеморт. — Им не хватает ежедневных отчётов, которые им отправляют?

И Гермиона почувствовала укол. В самолюбие.

— Если это касается режима наблюдения, то почему не передали через меня? — чуть обиженно прошептала она.

Теперь уже не скрываясь, Люциус посмотрел на неё — быстро, но оценивающе.

Волдеморт тоже посмотрел на неё. И этот взгляд был уже не раздражённым — внимательным. Оценивающим.

— Пришли сову, завтра подпишу, — произнёс он наконец.

— Но комитет…

— Завтра, Люциус. Я занят.

Пламя дрогнуло. И Малфой, явно недовольный, но не осмелившийся спорить, кивнул.

— Как прикажете, милорд.

Зола тихо осыпалась внутрь очага, оставив после себя лёгкий запах дыма.

Несколько секунд никто не двигался.

Волдеморт всё ещё стоял прямо, спина была напряжена, словно он не до конца вернулся из роли Лорда в роль мужчины, который секунду назад держал её лицо в ладони.

— Занят, значит? — ехидно спросила она.

Он посмотрел на неё. Взгляд, от которого всё внутри плавилось и сворачивалось в тугой клубок. И замирало.

— Крайне, — довольно ответил он и сделал шаг обратно к дивану.

Его пальцы коснулись её талии — осторожно, будто проверяя, не исчезло ли то напряжение. Судя по прошедшим по коже мурашкам — не исчезло. Гермиона подалась к нему вперёд, вытянулась навстречу, а Волдеморт склонился ближе, его дыхание уже ощущалось на трепещущих губах…

И в этот момент раздался тяжёлый удар о стекло, заставивший окно задрожать.

Это была сова. Огромная чёрная сипуха со свитком, привязанным к лапке. Вцепившись когтями в раму, она возмущённо ухала.

— Да он издевается… — прошипел Волдеморт.

— Он? — Гермиона непонимающе посмотрела на окно.

— Это сова Люциуса, — пояснил Волдеморт, прежде чем щелчком пальцев открыть окно, чтобы впустить птицу.

Сипуха влетела и, сделав круг под самым потолком, опустилась на спинку дивана, прямо рядом с плечом Гермионы. Вальяжно протянув лапку с примотанным к ней свитком, она посмотрела на Волдеморта. Тот, хмыкнув, забрал её ношу и взмахом руки прогнал со спинки.

Волдеморт сорвал ленту, пробежал глазами строчки.

— Предусмотрительный мерзавец, — с этими словами он протянул письмо ей.

Короткая записка гласила:

«На случай, если личное обращение будет неуместным. Документы прилагаю. Комитет торопит».

— Как будто знал, что ты его пошлёшь, — тихо фыркнула Гермиона.

— Он знал, что я не люблю, когда меня прерывают, — уточнил Волдеморт.

Сова же всё ещё сидела, явно ожидая одобрения или угощения. Но ни того, ни другого обычно в этом доме птиц не ожидало.

— Вон, — произнёс Волдеморт, не повышая голос.

Птица понимающе ухнула и тут же выпорхнула в окно, которое мигом за ней захлопнулось.

Во вновь наступившей тишине Волдеморт снова повернулся к Гермионе. Присев на край дивана, он медленно протянул к ней руку, чтобы пальцами коснуться её щеки.

— Продолжим? — спросил он почти шёпотом.

И не успела Гермиона согласно кивнуть в ответ, как раздался осторожный стук в дверь.