Шёпот ядовитых уст (гет)

Прогулка по крышам Тревизо оставила у Кантареллы странное, гнетущее впечатление. Полусонный город расстилался перед ней, как старинная гравюра, где дома и дворцы теснились друг к другу, будто им не хватало воздуха. Узкие улицы прорезали каналы, разделяя город на кварталы, и в некоторые места можно было попасть только на лодке. С высоты всё казалось хрупким, зыбким, будто при неверном шаге можно провалиться сквозь этот сонный мир и исчезнуть.

Илларио не повёл её в поместье Делламорте, как она ожидала. Вместо этого он привёл её к высокой, узкой башне, больше похожей на одинокую колонну, чем на жилище. Таких башен Кантарелла насчитала шесть, разбросанных по городу, и теперь задавалась вопросом — неужели в каждой из них есть укрытие воронов? По пути Илларио выпустил ворона с письмом, отправив весточку Катарине. И всё это время он молчал. Кантарелле не нравилось это молчание. Оно словно сжималось вокруг неё, обвивало, лишало воздуха. Она не понимала, о чём он думает, что замышляет. Казалось, что с каждым шагом она сама загоняет себя в ловушку.

Она ещё могла сбежать. Остаться позади, раствориться в тенях и вернуться в Салле. Но что-то внутри неё подсказывало: он не позволит. Если она попытается — найдёт её. Легко. Быстро. И тогда ей придётся отвечать за свою нерешительность.

Башня встретила их тишиной. Они проникли внутрь через крышу, взобравшись на узкий каменный выступ, что обрамлял массивные оконные рамы. Высокое окно с цветным стеклом, где в переливах света рождался калейдоскоп узоров, было уже приоткрыто. Илларио вошёл первым. Он даже не оглянулся, просто протянул ей руку. Кантарелла колебалась лишь мгновение. Потом вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись уверенно, надёжно. Одним движением он помог ей перебраться внутрь, и она мягко опустилась на красный ковёр.

Воздух был тяжёлым, застоявшимся. Пахло пылью, старым деревом и чем-то едва уловимым, словно забытым временем. Они находились на чердаке, заставленном громоздкими ящиками, накрытыми серой тканью. Что хранилось под этими покрывалами — оружие, золото, тайны? Кантарелла могла только гадать.

Илларио сжал её руку чуть сильнее и повёл дальше. Они спустились по узкой лестнице, ведущей на нижний этаж, и здесь всё изменилось. Чердак казался заброшенным, но это место — нет. Здесь горели масляные лампы, их мягкий свет отражался в стеклянных шарах, подвешенных к потолку. Длинный ковёр, расстеленный по деревянному полу, выглядел новым, без единого пятна или соринки, будто его только что постелили. На стенах висели картины. Кантарелла скользнула по ним взглядом. Незнакомые пейзажи. Лица людей, которых она не знала. Просто для антуража? Она знала, что некоторые вороны используют картины не как украшение, а как окна. Щели в рамах, скрытые за стенами, позволяли шпионить за теми, кто ничего не подозревает. От этой мысли её пробрало холодом. Кантарелла чуть поёжилась. Здесь за ней наблюдали. Она чувствовала это кожей.

По пути к следующей двери им никто не встретился. Тишина в башне становилась почти осязаемой — давящей, ненормальной. Здесь не было ощущения заброшенности. Наоборот, место выглядело подготовленным. Даже пыли не было ни на полу, ни на полированных деревянных панелях. Будто кто-то знал, что они придут. Кантарелла невольно напряглась. Илларио, словно почувствовав её тревогу, повернулся и улыбнулся ей мягко, почти снисходительно.

— Катарина держит все гнёзда в чистоте, — сказал он, имея в виду базы воронов. — Расслабься, всё будет хорошо.

Она не могла расслабиться. Гул в голове мешал сосредоточиться, а сердце билось в груди слишком часто. Внутренний голос шептал, что её ведут на суд, где решится её судьба. И, возможно, этот шёпот был прав.

Очередная дверь. Она открылась бесшумно, впуская их в небольшую, но странно обставленную комнату. Полумрак делал пространство зыбким. Лампы, расставленные по кругу, мерцали тускло, отбрасывая на стены дрожащие тени. Закрытые окна пропускали внутрь только лунный свет — холодный, мертвенный, высвечивающий очертания предметов так, что они казались призрачными.

В комнате царил странный хаос. Антикварные комоды, покрытые замысловатой резьбой, соседствовали со статуэтками из разных уголков света. На мягком синем диване лежало небрежно брошенное одеяло из дорогой антиванской ткани, а рядом стоял элегантный орлесианский туалетный столик с бронзовым зеркалом. Но всё это терялось в присутствии той, кто сидела в самом центре комнаты. Катарина. Она не двигалась. Не говорила. Только смотрела. И от этого взгляда Кантареллу пробрал озноб.

Пожилая женщина с холодными, проницательными глазами смотрела на них из-под седых густых бровей. Кантареллу обдало холодным потом, как только они встретились взглядом. В очах Катарины Делламорте читалась власть и многолетний опыт. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, а седеющие волосы собраны в пренебрежительный пучок — будто она недавно поднялась с постели. Одетая в тёмный кожаный костюм с высоким воротом и металлическими застёжками, она выглядела как профессиональная убийца. Первый Коготь — своим внешним видом оправдывала звание.

Сидя в массивном кресле с высокой спинкой, женщина опиралась на чёрную трость, навершие которой украшала голова серебряного ворона. Кантарелла была уверенна, что это не просто палочка для ходьбы, наверняка внутри скрыт клинок. С первого взгляда эльфийка поняла, что перед ней сидит хитрая манипуляторша, способная заткнуть за пояс любого. Даже если годы взяли своё, и она уже не может сражаться, как раньше, теперь она делает это умом, отдавая нужные приказы.

Илларио склонился в почтительном поклоне и, с улыбкой, лёгкой, но совершенно искренней, коснулся губами протянутой в перчатке руки. Кантарелла едва не вздрогнула. Она никогда не видела его таким. Исчезла дерзкая насмешливость, вечное лукавство во взгляде, мальчишеская бесшабашность. Перед Катариной стоял не безрассудный шутник, а учтивый, почти благоговейный мужчина. Человек, для которого эта женщина была чем-то большим, чем просто глава дома.

— Катарина, — голос Илларио был мягким, но уверенным. — Это моя убийца. Кантарелла де Рива. Она...

Ему не дали договорить. Женщина лишь слегка приподняла ладонь, и он тут же умолк. Кантарелла сжала губы, удерживая дыхание. Конечно, она уже всё знала.

— Я знаю, кто она, — голос Катарины был ровным, спокойным, как натянутая струна. — И знаю, что вы давно знакомы.

Ядовитая стрела пронзила сердце. Кантарелла чувствовала, как внутри разгорается пламя, жгучий, липкий страх. Будто её застали на месте преступления, схватили за руку. Неужели за ними следили не только сегодня? Но она не дала своим эмоциям прорваться наружу. Только сильнее сжала кулаки.

— Но о твоих экзотических вкусах мы поговорим позже, — продолжила Катарина, устремив на Илларио внимательный взгляд.

— Моих? — усмехнулся он, запрокидывая голову. — Я весь в тебя, Катарина.

Кантарелла медленно перевела взгляд на мужчину. Неужели он осмелился дерзить Первому Когтю? Такое не мог позволить себе никто. Никто, кроме её внука. Он смотрел на Катарину с вызовом, тонко намекая на её отношения с Андаратейей Кантори — Седьмым Когтем. Кантарелла знала, что Тейя была для Катарины чем-то большим, чем просто коллега по ремеслу. Почти дочерью. Их связывали годы, доверие, что-то глубокое, невидимое для посторонних. А ещё Тейя слишком часто бывала в Салле. Часами запиралась в кабинете Виаго, беседуя с ним за закрытыми дверями.

Однажды Кантарелла, ведомая любопытством, осмелилась спросить у наставника, что между ними. Виаго тогда разозлился. Просил больше не задавать таких вопросов. Но сплетни среди воронов ходили. Кто-то был убеждён, что между Виаго и Тейей роман. Кантарелла же не верила. Не в его характере крутить шашни с коллегами. Не в его стиле открывать сердце кому-то, кто мог бы воткнуть в него нож.

— Прекрати, Илларио.

Ещё один голос в комнате, он был ровным, но в нём сквозила напряжённая нота, словно острие ножа, пронзающее тишину. Из тени шагнул человек, который всё это время незримо наблюдал за ними. Кантарелла не знала кто это. Но стоило ей взглянуть на него, как внутри что-то сжалось.

В его осанке чувствовалась скрытая угроза, в движениях — сдержанная мощь, а в тёмных глазах горел огонь, который невозможно было потушить. Он не просто убийца. Он был кем-то большим. Тёплый свет ламп очерчивал благородные, резкие черты: высокие скулы, нос с горбинкой, выразительные, чуть изогнутые брови. Гладкие чёрные волосы были зачёсаны назад, подчёркивая чистоту линий. Его лицо — без единого пореза, гладко выбритое, губы тонкие, плотно сжатые, будто запертые на замок. Он выглядел, как аристократ. Но в его глазах читалось что-то другое.

На нём была рубашка с высоким воротом, расшитая тонкими узорами, рукава небрежно закатаны до локтей. Одежда богатая, но практичная. На смуглых руках выступали жилы, словно реки, прорезавшие камень. Он был ниже Илларио, но шире в плечах, крепче, опаснее. Этот человек повидал немало смертей.

— Луканис, — Илларио процедил имя сквозь зубы, в его голосе скользнула ядовитая усмешка. — Ты пугаешь нашу гостью.

Луканис. Брат Илларио. Кантарелла слышала о нём. И теперь всё это походило не на заговор убийц, а на знакомство с семьёй любовника. По её спине пробежал холодок, но она не дала себе выдать беспокойство. Только молча осматривала окружающих, изучала обстановку, как привыкла делать всегда. Взглядом она могла прочитать любого. Если только перед ней не было человека, прячущего свою душу под маской.

— Тебе хватило ума привести её сюда? — Луканис смотрел на брата с укором, голос его был ровным, но в нём звучала сталь. — Она пыталась убить тебя. Кто знает, что скрывается за её невинной внешностью.

Он не доверял ей. И она это понимала. Их взгляды встретились, Кантарелла вновь ощутила укол холода — это был не страх, а скорее предчувствие чего-то неизбежного. Но она не отвела глаз. Как дерзкий долийский эльф, глядящий на хищника, Кантарелла держала его взгляд, пока он не отвернулся первым.

— Ты пыталась убить меня? — Илларио посмотрел на неё с притворным удивлением. В уголках губ заиграла тень улыбки. — А я думал, что мы просто развлекаемся.

— Она опасна, — Луканис не обратил внимания на его шутливый тон. — Зря ты привёл её сюда.

— Не опаснее тебя и меня, — пожал плечами Илларио. — Она помогла мне отбиться от убийц.

— Мы должны посадить её в темницу.

Луканис проигнорировал брата, его слова предназначались Первому Когтю. Но Катарина молчала. Её холодный взгляд скользил между Кантареллой и братьями, взвешивая, оценивая. Она медлила. Пока Луканис и Илларио пытались ранить друг друга словами, она решала судьбу. Тишина в комнате стала тяжелее, будто воздух насытили свинцом.

— Прекратите, — голос Катарины не был громким, но он пронзил пространство, как нож.

Она ударила тростью о пол, и глухой звук отозвался в стенах, заставив всех замереть. Илларио усмехнулся, но не сказал ни слова. Луканис сжал губы.

— Луканис, ты, несомненно, прав, — голос Первого Когтя был спокоен, но в нём чувствовалась неоспоримая власть. — Но Виаго не дурак. Он не стал бы посылать свою приближённую убивать Илларио. На них напали убийцы, посланные неизвестным. Всё это слишком похоже на попытку стравить воронов между собой.

Кантарелла ощутила, как с её груди будто снимают камень. Она моргнула. Впервые с тех пор, как вошла в эту комнату.

— Для начала мы должны выяснить, что происходит, — Катарина обвела их взглядом, затем указала тростью на Луканиса. — Узнай, откуда пришли убийцы. Кто их нанял. Действуй незаметно.

Луканис кивнул, но прежде, чем покинуть комнату, скользнул по Кантарелле взглядом, в котором читалась холодная, настороженная оценка. Он видел в ней угрозу. Не союзника. Не пешку в чужой игре. Врага. Это ощущение кольнуло острее лезвия.

— Илларио, — продолжила Катарина, — ты и наша гостья отправитесь в Салле. Покажите Виаго контракт. Работайте вместе, пока не выясните хоть что-то.

— Как скажешь, Катарина, — протянул Илларио, небрежно поклонившись.

Но в голосе его слышалось странное напряжение. Кантарелле не нравилось происходящее. Но она молчала.

— Что касается тебя, — ледяной голос Первого Когтя снова пронзил её, — если Илларио умрёт от твоей руки… или руки кого-либо из де Рива, я уничтожу ваш дом.

Эльфийка непроизвольно сжала кулаки.

— А ты окажешься в Велабанчели, — продолжала Катарина, чуть склонив голову, словно наблюдая за её реакцией.

Велабанчель. Слово, от которого даже закалённые убийцы кривились, будто от кислого вина. Тюрьма Антиванских воронов, высеченная в скале. Говорят, её мост, соединяющий тюрьму с землёй, тянется бесконечно, и каждый, кто идёт по нему, знает, что путь обратно закрыт. Велабанчель — это не просто тюрьма. Это ад на земле, самое ужасное место в Тедасе. Из него не выходят прежними. Если выходят вообще. Кантарелла чувствовала, как холод от слов Катарины пробирается под кожу, но её лицо оставалось бесстрастным. Она коротко кивнула. Илларио легко вздохнул, будто разговор его не касался.

— Всё ясно. Мы вас не подведём.

Кантарелла не сказала ни слова. Когда они уходили, она вспомнила о манерах, которым её учили в доме де Рива, и поклонилась, низко опустив голову. Катарина больше не смотрела на неё. Но девушка знала — её судьба теперь зависела не только от Виаго.

Тревога не отпускала Кантареллу. Она шагала рядом с Илларио, но сознание металось между прошедшими событиями, как всполошённый рой воронов. Она поступила глупо. Нет. Безрассудно. Она не должна была приходить к Илларио. Не должна была поддаваться сердцу, надеясь, что он поможет разобраться в ситуации без свидетелей. Но он — Делламорте. Наследник. Человек, чьё положение не позволяло ему скрывать правду от Катарины. Он был не просто убийцей, он был частью чего-то большего. Его поступки отражались на судьбе целого дома. Теперь и её судьба оказалась вплетена в эту историю.

Тревизо растекался под ними сетью улочек, словно тёмное зеркало, отражающее чужие тайны. Когда они вышли на крышу, Кантарелла сделала глубокий вдох. Свежий воздух ударил в лёгкие. Запах влажного камня и старых черепиц, пряные нотки специй, что доносились из закрытых лавок… И лёгкий солоноватый аромат канала, который разливался сквозь переулки, пропитывая весь город. Ветер поймал её волосы, потянул за пряди, ласково касаясь шеи. На мгновение — она снова почувствовала себя свободной.

Илларио не мешал ей. Он молчал, давая ей возможность обдумать произошедшее.

Но, когда он, наконец, двинулся, движение было мягким, естественным. Тёплая рука легко скользнула по её талии.

— Ну вот, — его губы дрогнули в усмешке. — Теперь ты познакомилась с моей роднёй.

Кантарелла чуть повернула голову, ловя его взгляд.

— Не о таком знакомстве я мечтала.

— Ты мечтала?

В голосе Илларио мелькнуло лёгкое удивление — но оно тут же уступило место игривости.

— Нет.

Он рассмеялся, низко, чуть хрипло.

— Раз ты здесь… Хочу кое-что тебе показать. Но сначала… подожди меня.

Она не успела спросить, куда он, — он уже исчез, оставив её наедине с городом. Кантарелла мягко опустилась на край крыши, свесив ноги вниз. Она знала, что там — темнота переулков, узкие улочки, выложенные камнем, и череда фонарей, отбрасывающих длинные тени. Высота всегда пугала её. Но страх — это слабость. А слабости нужно бросать вызов. Кантарелла быстро уняла дрожь в коленках.

Город спал, но где-то в его венах ещё бежала жизнь. Из таверн доносился приглушённый смех, где-то глухо хлопала дверь. Вдали, за углом, кто-то выругался, разбив бутылку о каменную стену. Кошка взвизгнула, сцепившись когтями с чем-то деревянным, и тихий скрип полозьев разнёсся по переулку.

Кантарелла вслушивалась, впитывала в себя шёпот ночи. А в голове продолжали роиться мысли. Илларио. Он защищал её. Он знал, что привлекая Катарину, делает их встречу не личной, а частью чего-то большего. Но всё равно он встал на сторону Кантареллы. Луканис. Опасный. Внушительный. Сдержанный. Кантарелла не знала, чего ожидать от такого человека. Он казался ей крепостью, возведённой против любых угроз. Она угроза для него. А Катарина, женщина, которую боялись даже среди воронов. Она не кричала, не угрожала, но Кантарелла чувствовала — её слова не были пустыми. Если Илларио умрёт от её руки — дом де Рива падёт.

Тёплая ладонь коснулась плеча. Она сразу узнала прикосновение Илларио. Он стоял рядом, с лёгкой улыбкой, с сумкой на плече.

— Готова?

Она не спросила, что в сумке. Теперь их путь лежал туда, куда хотел привести её Илларио.

Они мчались по крышам, ловко перепрыгивая с одной на другую — одни шаткие, скользкие, другие надёжные, обветренные солнцем и временем. Лунный свет выхватывал их силуэты из полумрака, освещая быстрые тени, мелькающие среди черепичных волн. Кантарелла дышала прерывисто, но упорно двигалась вперёд, цепляясь пальцами за края карнизов, нащупывая опору среди узких выступов. Её сердце билось в бешеном ритме, не то от бега, не то от напряжения.

Илларио был рядом — бесшумный, лёгкий, уверенный. Он не спешил протянуть руку помощи, только молча наблюдал, как она с трудом, но гордо пробирается вверх. Иногда его губы трогала едва заметная усмешка — не злая, скорее… восхищённая.

Наконец, последний рывок — и они выскочили на плоскую крышу. Кантарелла перевела дух, ладонь всё ещё сжимала шершавый камень. Илларио выпрямился, запрокинул голову, и перед ними раскинулся Тревизо — город в свете множества фонарей, тонущий в зыбкой дымке. Улицы, как артерии, переливались огоньками, дома уходили вдаль, растворяясь в темноте. В этот миг даже ветер стих, давая им возможность застыть на грани высоты — там, где сердце замирает не от страха, а от осознания собственной свободы.

Город простирался у подножия величественных гор, чьи тёмные силуэты вставали над ним, словно молчаливые стражи. Их вершины тонули в звёздном небе, а склоны скрывались в тени, напоминая о неприступности и древности этого места. Город жил своей жизнью, среди узких улочек и высоких шпилей, купола которых мерцали в свете луны, отражая золотое сияние тысяч огней. На другой стороне плескался залив Риалто, его воды несли шёпот далёких странствий. Где-то в густой темноте неясными силуэтами вырисовывались мачты кораблей, раскачиваясь в такт неспешному дыханию моря. Ветер, рождённый в далёких широтах, нёс к берегу запах соли, пряностей и тайных историй, привезённых из дальних земель.

Великий порт Тревизо, сердце торговли и власти, днём бурлил жизнью: крики грузчиков, скрип такелажа, звон монет и шелест пергаментов торговых сделок сплетались в бесконечную симфонию богатства. Но сейчас, когда город погрузился в объятия ночи, даже гигантские корабли словно застыли, их величественные корпуса растворялись в тени, становясь частью мрачного горизонта. Они ждали. Волны ласково ударялись о борта, напоминая шёпот снов. Казалось, что в этой неподвижности таится что-то живое — скрытая мощь, неугомонное стремление вновь сорваться в путь. Завтра они снова оживут: паруса наполнит ветер, крики матросов разорвут утреннюю тишину, и Тревизо вновь проснётся, продолжая вечный ритуал движения, прибыли и расставаний.

Но настоящая магия таилась в самом городе — в тенях переулков, в приглушённом шуме трактиров, в загадочных редких силуэтах, скользивших вдоль гулких мостовых.

Высокий замок в отдалении возвышался над крышами, словно хранитель всех тайн, которые переплетались в истории этих улиц. Этот город был местом, где прошлое и настоящее сплетались в бесконечный танец света и теней, оставляя в памяти лишь зыбкий образ, будто призрачное отражение в ночных водах залива.

Кантарелла не осознавала, насколько огромен Тревизо, пока не увидела его с вершины башни. Внизу раскинулся живой, дышащий организм: паутина улиц, искрящихся огнями, извивалась между тёмными силуэтами домов, а в порту тихо покачивались корабли, готовые к новым странствиям. Город был великолепен — почти как Антива. Родной Салле мерк на этом фоне, казался скромным, провинциальным. Несмотря на узкие, задымлённые улочки, пропахшие рыбой и дешёвым вином, она всё равно любила его.

— Сюда трудно попасть, — разорвал молчание Илларио. Его голос прозвучал мягко, но в нём сквозила скрытая гордость. — Не все знают, как правильно забраться на крышу.

Он подошёл ближе, скрестил руки на груди и посмотрел на город, словно заворожённый.

— Я прихожу сюда, когда хочу остаться наедине с собой. Здесь легко приводить мысли в порядок.

Кантарелла кивнула, но не сразу нашла, что сказать. Ветер поднимал её волосы, шуршал в складках одежды. В этом месте было что-то странное, почти магическое.

— Здесь очень красиво, — сказала она наконец. — Город, как на ладони.

— Так и есть, mi amor. Особенно по ночам.

Он говорил мягко, почти нежно. Кантарелла бросила на него быстрый взгляд, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Ты приводил сюда ещё кого-нибудь?

Он усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Estás bromeando? Я бы не стал делиться таким сокровищем с кем-то, кроме тебя.

Его слова отозвались тёплым эхом в её груди, задели какую-то тонкую струну. Но Кантарелла знала Илларио. Он был искусен в словах, знал, какие фразы люди хотят услышать, и не стеснялся ими пользоваться. И всё же… В этот момент ей хотелось поверить ему. На его месте она бы не стала приводить сюда случайных любовников. Это убежище предназначалось для тех, кому действительно доверяешь. Для тех, кто дорог.

— Кантарелла...

Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом, словно имя её было драгоценностью, которую он боялся разбить. Он сделал шаг ближе, поймал её ладонь и осторожно прижал к своей груди, туда, где под одеждой билось сердце. Глаза его искали её взгляд, цеплялись за него, как тонущий хватается за спасительный канат.

— Если когда-нибудь окажешься в Тревизо и почувствуешь себя потерянной… приходи сюда. — Он на мгновение замолчал, словно взвешивая слова, но затем его голос зазвучал увереннее, теплее. — Что бы ни случилось с нами… это место всегда будет ждать тебя.

— Если только меня не казнят в ближайшие дни.

Илларио цыкнул и закатил глаза, он тут же отпустил её руку.

— Умеешь же ты испортить романтичный момент!

Эльфийка засмеялась, чем смягчила наигранную злость мужчины. За ними возвышались три горгульи — неподвижные монстры грозно нависали над городом, будто защищая его от врагов. На площадке не было ограждений, только люк, ведущий вниз здания.

— Этот дворец, почему его никто не охраняет?

— Охраняют, просто мы прошли там, где охраны нет, — криво ухмыльнулся Илларио. — В этом месте работает и живёт половина чиновников города. Притворяются, что что-то решают.

Илларио говорил о них с ленивым презрением, словно даже упоминание было для него пустой тратой дыхания. И неудивительно. Городом, конечно, правили торговые принцы, но все знали — настоящая власть принадлежала дому Делламорте. Все знали, но никто не осмеливался сказать это вслух.

— Неужели все этажи заняты людьми? — спросила Кантарелла, оглядывая величественные фасады.

— Конечно же нет. — Илларио усмехнулся. — Большинство комнат пустуют. Там даже мебели, наверное, нет.

Кантарелла задумчиво наблюдала за городом, её взгляд наткнулся на тёмные шпили, возвышающиеся у подножия гор. Замок. Он выглядел внушительно, непреступно, как каменный великан, наблюдающий за Тревизо с высоты.

— А что там? — она кивнула в сторону постройки.

— Кажется, там живёт один из торговых принцев.

— Да? А я думала, что это ваше поместье.

Илларио улыбнулся, его ухмылка была тенью чего-то насмешливого, но почти ласкового.

— Наша загородная вилла в другом месте. Веди себя хорошо, и я тебя туда приглашу.

Он легко дотронулся до её лица, пальцы скользнули по щеке, а затем остановились у подбородка, где лежал изгиб татуировки. Долийский знак — символ прошлого, которое больше не принадлежало ей. Оно было разорвано в клочья, выжжено чужими руками. Она не могла забыть — сестру, забранную в рабство, магистра, разрушившего их жизни. Не проходило и дня, чтобы эти воспоминания не терзали её. Каждый раз, глядя в зеркало, она видела эти метки и чувствовала только боль.

— Не дождёшься, — тихо, но твёрдо сказала она, сбивая его руку.

Илларио только рассмеялся, явно довольный её реакцией. Затем он склонил голову набок, словно что-то обдумывал, и неспешно полез в сумку. Кантарелла молча наблюдала, как в его руках появилась тёмная бутылка с искрящимся в лунном свете стеклом. За ней последовали два изящных хрустальных бокала.

— И как ты не разбил их в пути? — спросила она, чуть приподняв бровь.

— Секреты, mi amor, — ухмыльнулся он, легко открывая бутылку. — Но для тебя, возможно, сделаю исключение.

— Я не пью спиртное. Оно мешает сосредоточиться на деле, — спокойно, но твёрдо ответила Кантарелла, не сводя глаз с бокалов в его руках.

— Это лучшее вино с виноградников Тревизо, mi querida. — Илларио улыбнулся, лениво покручивая бутылку в пальцах. — И, к твоему сведению, сегодня у нас нет никакого дела.

— Но будет завтра.

— До утра ещё далеко, — он легко пожал плечами. — Один бокал не свалит тебя с ног.

Щёлкнула тугая пробка, подчиняясь его ловким пальцам. Илларио двигался небрежно, но с отточенной уверенностью, как человек, который привык владеть ситуацией. Вино потекло в бокалы густым, насыщенным потоком. В лунном свете оно казалось тёмным, почти чёрным, но стоило наклонить бокал и в глубине стекла вспыхивали алые отблески.

Кантарелла невольно задержала взгляд на этой картине. Цвет вина напоминал ей кровь — густую, липкую, свежую. Она видела её сотни раз, чувствовала её запах, ощущала её тепло на пальцах. Но здесь, в руках Илларио, она выглядела завораживающе красиво. Искусство в каждом движении. Он протянул ей бокал, уголки его губ дрогнули в полуулыбке.

— Попробуй, — сказал он тихо, с едва уловимой ноткой вызова в голосе.

Кантарелла медленно покачала бокал, наблюдая, как густое красное вино лениво стекает по стенкам, оставляя тёмные следы. Она поднесла его к лицу, но не спешила пить — сначала вдохнула аромат, позволяя нотам напитка раскрыться. Глубокий, терпкий запах тёмных ягод, лёгкая дымка дубовой бочки, пряный намёк корицы и гвоздики… Она вслушивалась в каждый оттенок, ища что-то чужеродное, едва уловимый привкус тревоги, шёпот яда, спрятанный в бархатной сладости. Но ничего не было. Только благородное, насыщенное вино.

Тогда она позволила себе сделать первый глоток. Тёплая, густая жидкость мягко коснулась её губ, разлилась по языку, раскрываясь терпкостью спелой вишни и сладостью чёрной смородины. В самом конце проступил лёгкий оттенок дуба и пряностей, оставляя долгий, согревающий след. Она закрыла глаза, позволяя напитку наполнить не только вкусом, но и ощущением — чем-то тягучим, почти опасным, словно поцелуй перед расставанием. Кантарелла украдкой взглянула на Илларио. Тот молчал, но в его глазах она увидела понимание. Он знал, почему она проверила вино. И знал, что она никогда не перестанет это делать.

Илларио заметил, как её губы на миг тронула тень удовольствия, когда вкус вина коснулся языка. Его глаза вспыхнули хитрым блеском, и он улыбнулся — широко, самодовольно, точно довольный лис, поймавший чужую слабость. Затем он неторопливо сделал глоток сам, лениво переводя взгляд на ночной город, раскинувшийся под ними. Тишина ночи казалась наполненной чем-то невысказанным. Вороны, сидевшие на крыше, разорвали бы её карканьем, но молчали. Однако недолго. Первым заговорил он.

— Ты действительно хотела убить меня там, на крыше?

Голос его был спокойным, даже чуть ленивым, словно он спрашивал о чём-то совершенно обыденном. Он пил вино, иногда бросая на неё короткие взгляды — оценивающие, изучающие, но не выдающие ни капли беспокойства. Кантарелла знала: он скрывает свои настоящие мысли. Но что-то в его голосе подсказывало — глубоко внутри он всё же сомневался. Не боялся, нет. Просто гадал, насколько близко был к краю. Она сделала глоток, позволив терпкому вкусу смягчить паузу между вопросом и ответом.

— Я пришла к тебе, чтобы понять, как поступить дальше, — произнесла она медленно, вымеряя каждое слово. — Надеюсь, что сделала правильный выбор.

Это был не ответ, а скорее уход от него. Но иначе она не могла. Кантарелла и сама не знала, что бы сделала. Забрала бы его жизнь, позволив всему остаться неизменным? Или предала бы Виаго — человека, который стал ей семьёй? Выбор стоял перед ней, как раскалённое лезвие, и прикасаться к нему не хотелось.

— А если бы у тебя не было выбора? — голос Илларио стал чуть ниже, мягче, но в нём проскользнула любопытная острота. — Ты бы убила меня?

Она медленно подняла глаза. Их взгляды встретились, и в её пронзительном не было сомнений — лишь острота, похожая на клинок, приставленный к горлу.

— Возможно, — спокойно ответила она. — Но ты бы уже не узнал.

Илларио выдохнул короткий смешок, прикоснулся к краю бокала пальцами.

— Я знал, что ты следишь за мной.

Кантарелла чуть склонила голову набок, уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке.

— Может быть, я хотела, чтобы ты это знал?

Кантарелла играла, плела тонкую паутину лукавства, проверяя границы их странного, опасного танца. Конечно, она старалась быть незаметной, растворяться в тенях, исчезать прежде, чем взгляд Илларио успевал зацепиться за её силуэт. Но обмануть его полностью — всё равно что пытаться скрыться от собственной тени. Он был слишком хорош в этом ремесле.

Но этой ночью она не хотела думать о сложных вещах. Вино растекалось по венам тёплой неспешной волной, стирая границы, делая её смелее, позволяя хотя бы ненадолго отпустить тревоги. Илларио, не говоря ни слова, взял бутылку и медленно наполнил их бокалы снова. Светлые блики вина вспыхнули в хрустале, как запертые искры пламени. Он наблюдал за ней — слишком внимательно, слишком испытующе, и на его губах всё ещё играла тень прежней усмешки. Кантарелла чуть приподняла бокал, позволяя тёмной жидкости качнуться у самого края.

— Ты хочешь напоить меня?

— Я хочу, чтобы ты расслабилась, china. — Илларио сделал глоток, с явным наслаждением пробуя вино. — В конце концов, кто знает, сколько ещё нам отпущено таких ночей?

Она медленно опустила бокал, позволяя терпкому послевкусию задержаться на губах. Вино согревало изнутри, но был ещё один жар, иной — тот, что разгорался в её груди, когда она смотрела на Илларио. Он наблюдал за ней, не отводя взгляда, и в этой тишине между ними рождалось нечто большее, чем слова.

— А ты всегда так настороженно пробуешь напитки? — его голос звучал низко, с тёплой усмешкой, но в глазах отражалось понимание.

Кантарелла не ответила, лишь провела пальцем по краю бокала, словно рисуя на стекле невидимые узоры. Илларио медленно потянулся к ней, его рука нашла её запястье. Тёплые пальцы сомкнулись вокруг и она позволила себе не отступать.

— А если бы там был яд? — тихо спросил он, приближаясь.

Кантарелла чуть приподняла подбородок, её губы тронула лёгкая улыбка.

— Тогда ты поцеловал бы меня в последний раз.

Эти слова замерли в воздухе, но только на мгновение. Илларио склонился ближе, и их дыхание смешалось, пропитанное вином, пряностями и чем-то ещё — чем-то неуловимо сладким, что существовало только между ними. Его губы нашли её — неторопливо, с мягкостью, за которой скрывалось нечто глубокое, жадное, почти голодное. Вкус вина растворился в этом поцелуе, и Кантарелла уже не могла сказать, где заканчивается вино и начинается он.

Его ладонь легла на её скулу с неожиданной нежностью. Пальцы, что умели вскрывать замки, перерезать глотки и каким-то образом сохранять мягкость, осторожно коснулись остроконечной мочки эльфийского уха. В трепещущем лунном свете что-то блеснуло — осколок ядовитой зелени, пойманный в серебряную клетку. Изумруд. Илларио прервал поцелуй, и его взгляд, обычно цепкий и оценивающий, как у хищника, на миг смягчился, задержавшись на драгоценности. Это было скромное, почти незаметное украшение — серебряная оправа в виде терновых ветвей обвивала каплевидный камень, что чуть оттягивал тонкую кожу. Резкая красота эльфийки, казалось, стала от этого лишь острее, опаснее.

— Ты надела их для меня? — его голос был низким, чуть хриплым шёпотом, что вился в сыром воздухе, как дым.

В ответ Кантарела не произнесла ни слова. Лишь уголок её губ дрогнул в едва уловимой улыбке — тайне, которую она хранила для себя. Эта улыбка была её щитом и оружием в мире, где её народ привык ходить с опущенной головой. Молчание стало лучшим ответом. Она помнила тот день. Илларио был щедр, но его щедрость пахла чужими духами и страхом ограбленных жертв. Он приносил ей ожерелья, сорванные с теплых еще шей, браслеты, снятые с безвольных рук. Каждый подарок был трофеем, еще одним шрамом на совести этого мира, и она принимала их, как принимает падаль стервятник — это была их природа. Она не желала быть той, кого покупают, чью благосклонность измеряют в золоте. Всё, что он приносил, было украдено или добыто кровью.

Кроме этих серёжек. Они были первым его подарком. Единственным, за который он заплатил из собственного кошелька. И в тот же вечер, вручая ей бархатный мешочек, он солгал. Сказал, что снял их с зазевавшейся дворянки у оперного театра. Он солгал, потому что знал её гордость. Знал, что она скорее примет краденое, чем честно купленное подношение, которое могло бы сделать её обязанной, сделать её... его. И в этом была вся суть их отношений — жестокая правда, завёрнутая в милосердную ложь. Этот изумруд на её ухе был не просто камнем. Он был их единственной честной ложью, сияющей во мраке их украденных жизней.

Ночь окутывала город тёплым мраком, и только редкие огоньки вдалеке напоминали, что где-то там, за крышами, продолжается чужая жизнь. Но здесь, на башне, под звёздным небом, существовали только они двое.

Поцелуй стал глубже, жарче. Кантарелла прижалась к Илларио, почувствовав, как его руки крепче обнимают её, скользят по спине, заставляя забыть о времени, о мире, обо всём, что не было им. Она сдерживала это желание с того момента, как увидела его вечером — когда он сражался с ней: слишком уверенный в себе, с той лёгкой небрежностью, что всегда заставляла её нервничать. С искорками насмешки в глазах, которые поддразнивали, заставляя чувствовать одновременно раздражение и голод.

Теперь сдерживаться больше не имело смысла. Она медленно отступала назад, ведя его за собой, пока её спина не коснулась холодного камня за горгульями. Илларио оказался совсем рядом, его пальцы скользнули по её шее, едва касаясь, словно дразня, вызывая по коже дрожь, не имевшую ничего общего с прохладой ночи. Его губы нашли её кожу у линии подбородка, затем ниже, к шее — медленно, лениво, с нарочитым наслаждением, будто он пробовал её так же, как они пробовали вино.

— Ты держалась слишком долго, — прошептал он у самого её уха, и его голос, низкий, пропитанный улыбкой, пробежал по её коже тёплым электрическим разрядом.

— А если нас увидят? — прошептала она, не открывая глаз, голосом, который предательски дрожал — не от страха, а от чего-то куда более опасного.

Илларио не ответил сразу. Он задержался у её уха, позволяя горячему дыханию коснуться чувствительной кожи, и лишь затем его губы прошли вдоль её челюсти, к самому уголку рта.

— Пусть смотрят, — выдохнул он хриплым голосом, наполненным чем-то тёмным, обжигающим, от чего у неё пересохло в горле.

Кантарелла вздрогнула, но не от холода. Она сжала ткань его рубашки, притягивая его ближе, уже не думая ни о чём, кроме жара его тела, запаха вина на его губах и того, как его руки двигались по её талии, изучая, запоминая, требуя и освобождая тело от одежды.

Ветер с залива принёс прохладу, но он не мог остудить пламя, разгоравшееся между ними. Её сердце билось слишком быстро, кровь пульсировала в висках, а мир вокруг исчезал, превращаясь в размытые силуэты крыш, в гулкую тишину ночи, в воздух, пропитанный солью, вином и неизбежностью.