Гарри Поттер и Лекарство от рака. (1 год) (гет)

Гарри еще никогда не подвергали такой долгой «клинической изоляции», как за инцидент с бразильским удавом. К тому времени, когда ему наконец разрешили покидать свою стерильную комнату с мягкими стенами, уже начались летние каникулы. Дадли к этому моменту успел вывести из строя новую видеокамеру, разбил радиоуправляемый самолет и, впервые сев на новый гоночный велосипед, умудрился сбить миссис Фигг — пожилую соседку, которая и так едва передвигалась на костылях. Бедная женщина потеряла сознание, и ее пришлось увозить на скорой, что Дадли посчитал весьма забавным происшествием.

Гарри был рад, что занятия в школе закончились, но теперь ему было некуда деться от Дадли и его компании. Пирс, Деннис, Малкольм и Гордон — все они были физически крепкими и, как выражались Дурсли, «абсолютно здоровыми» подростками. Дадли был среди них самым крупным и прямолинейным, поэтому именно он решал, как группа будет развлекаться сегодня. Их любимым занятием была так называемая «диагностика Гарри».

Вместо того чтобы бить его, они предпочитали психологическое давление: ходили за ним по пятам, передразнивая его тики, шепотом спрашивали, не слышит ли он сейчас голоса змей, и притворно пугались, когда он просто смотрел в их сторону. Они называли это «охотой на психа», проверяя, как долго Гарри сможет сохранять самообладание, прежде чем его шрам снова начнет пульсировать.

Из-за этого Гарри старался как можно дольше не возвращаться домой, бродя по окрестностям и мечтая о конце лета. В сентябре его ждал крошечный лучик надежды: переход в среднюю школу должен был наконец разлучить его с Дадли. Дадли зачислили в престижный частный пансион для «социально успешных детей» — «Вонингс», куда когда-то ходил дядя Вернон. Пирс Полкисс тоже отправлялся туда. А Гарри, как ребенка с «особенностями в анамнезе», определили в самую обычную общеобразовательную школу — «Хай Камерон». Дадли находил это невероятно смешным.

— В этой школе, — начал однажды Дадли, когда они столкнулись в коридоре, — старшекурсники проводят обряд инициации для таких, как ты. Они засовывают новичков головой в унитаз и держат, пока те не станут «нормальными». Хочешь подняться наверх, проведем пробную процедуру?

— Нет, спасибо, — спокойно ответил Гарри, привыкший к подобным выпадам. — Боюсь, в ваш школьный унитаз за эти годы попадало столько всего из твоей головы, что его, бедняжку, может просто стошнить от одного моего присутствия.

Гарри успел скрыться за дверью своей мягкой комнаты прежде, чем до Дадли дошел смысл сказанного, и тот успел придумать новую шутку про «дефективных».

Как-то в июле тетя Петунья повезла Дадли в Лондон, чтобы купить ему фирменную форму элитного пансиона «Вонингс», а Гарри отвела к миссис Фигг. К удивлению Гарри, теперь в доме соседки стало куда спокойнее. Выяснилось, что миссис Фигг сломала ногу, споткнувшись об одну из своих бесчисленных кошек, и с тех пор её одержимость этими животными заметно поутихла — вероятно, под воздействием новых седативных, которые ей прописали. Она больше не заставляла Гарри рассматривать бесконечные альбомы с фотографиями питомцев и даже разрешила ему посмотреть телевизор (правда, только канал с записями звуков природы). Она угостила его шоколадным кексом, который на вкус напоминал спрессованный медицинский гипс, пролежавший на складе добрый десяток лет, но Гарри вежливо съел его, чтобы не провоцировать старушку.

В тот вечер Дадли гордо маршировал по гостиной, демонстрируя триумф — свою новую школьную форму. Ученики «Вонингса» носили темно-бордовые фраки, оранжевые бриджи и плоские соломенные шляпы — канотье. В дополнение к этому им выдавали узловатые палки, которыми они официально имели право «дисциплинировать» друг друга в отсутствие учителей. В мире Дурслей это считалось прекрасной закалкой характера, подготавливающей здорового подростка к суровой взрослой жизни.

Глядя на Дадли, дядя Вернон едва сдерживал слезы гордости. Его голос дрожал от подавляемого восторга, когда он произнес, что это, пожалуй, самый значимый момент в его жизни — видеть сына столь... правильным. Тетя Петунья и вовсе не пыталась скрыть чувств: она разрыдалась, причитая, что не может поверить, что этот «красавец-атлет» — её маленький мальчик.

А Гарри боялся даже открыть рот. Внутри него клокотал странный, неконтролируемый смех — побочный эффект утренней дозы седативных. Ему казалось, что если он расслабится хоть на секунду, его ребра треснут и дикий, безумный хохот заполнит всю стерильную кухню.

Когда на следующее утро Гарри зашел на завтрак, в нос ему ударил резкий химический запах. Источником вони был огромный металлический бак, стоявший в мойке. Гарри подошел поближе и заглянул внутрь. Бак был наполнен мутной серой жижей, в которой плавали бесформенные ошметки ткани, напоминавшие грязные больничные простыни.

— Что это? — спросил он тетю Петунью, стараясь, чтобы голос не дрожал от лишнего веселья.

Тетя поджала губы — это был её стандартный жест, означавший, что уровень «ненормальности» в комнате начал расти.

— Твоя новая форма для школы, — отрезала она.

Гарри снова посмотрел в бак. В серой воде медленно размокали старые джемперы Дадли.

— Ну да, конечно, — произнес он, чувствуя, как таблетки начинают действовать на восприятие. — Я просто не догадался, что перед выходом в свет её обязательно нужно подвергнуть такой тщательной дезинфекции.

— Не паясничай, — рявкнула тетя Петунья. — Я специально вывариваю старые вещи Дадли в сером красителе. Нам сказали, что в заведении, куда тебя направляют, все должны выглядеть одинаково и неприметно. Когда я закончу, ты будешь выглядеть как обычный, среднестатистический школьник.

Она с силой погрузила деревянную палку в бак, утаптывая «форму» Гарри глубже в серую жижу, словно пыталась утопить в ней любые остатки его индивидуальности.

Гарри никак не мог в это поверить, но решил, что лучше не спорить — лишние дискуссии обычно заканчивались внеплановым приемом успокоительных. Он сел за стол, стараясь не думать о том, как будет выглядеть в свой первый день в «Хай-Камеронс». В этой серой форме он наверняка будет напоминать пациента.

В кухню вошли Дадли и дядя Вернон, и оба сразу сморщили носы — едкий запах красителя, исходивший от бака, им явно не понравился. Дядя Вернон, как обычно, спрятался за свежим выпуском газеты, стараясь игнорировать окружающую его ненормальность, а Дадли принялся ритмично стучать по столу своей новой палкой — узловатым дубовым дрючком, который выдали в его элитной спецшколе для «развития волевых качеств» (на деле Дадли использовал её, чтобы бить тех, кто не мог дать сдачи).

Из коридора донеслись знакомые звуки — почтальон просунул корреспонденцию в щель, и она мягко упала на коврик.

— Принеси почту, Дадли, — буркнул дядя Вернон, не отрываясь от статьи о росте цен на медицинские страховки.

— Пошли за ней Гарри.

— Гарри, принеси почту.

— Пошлите за ней Дадли, — отозвался Гарри, чувствуя странный прилив смелости, вероятно, из-за новой схемы лечения.

— Ткни его своей палкой, Дадли, — лениво посоветовал дядя Вернон.

Гарри привычно увернулся от замаха и вышел в коридор. На коврике лежали: открытка от сестры дяди Вернона, Мардж, которая сейчас находилась на отдыхе на острове Уайт, коричневый конверт, в котором, судя по всему, лежал счет за услуги психоаналитика, и... это.

Для Гарри здесь было письмо. Оно лежало в конверте из тяжелого, желтоватого пергамента, который выглядел пугающе официально в этом стерильном доме. Адрес был написан странными изумрудными чернилами, которые, казалось, слегка светились в тусклом свете прихожей:

«Графство Суррей, Литтл-Уингинг, Тисовая улица, дом 4,

Мистеру Г. Поттеру,

Комната с мягкими стенами».

Конверт, тяжелый и пугающе весомый, был сделан из грубого желтоватого пергамента, а адрес был выведен изумрудно-зелеными чернилами — тем самым цветом, который в этом доме ассоциировался с операционными лампами и токсичными растворами. Марка на конверте отсутствовала, словно его доставили не почтой, а тайным курьером из тех, что бродят по городу в больничных халатах.

Дрожащей рукой Гарри перевернул конверт и увидел пурпурную восковую печать. в центре располагалась массивная, угловатая буква «Х», а вокруг неё теснились четыре клейма: череп, пробитый длинной иглой; шприц, обвитый змеей; стилизованные песочные часы, заполненные таблетками, и человеческий глаз, запертый в клетку.

Гарри не знал, что это значит, но само присутствие этой печати в кухне Дурслей казалось актом агрессии.

— Давай поживее, мальчишка! — крикнул из-за газеты дядя Вернон. — Что ты там копаешься? Проверяешь, не прислали ли тебе счет за испорченное в зоопарке имущество? Или это письмо из службы опеки?

Дядя Вернон коротко, лающе расхохотался собственной шутке.

Гарри вернулся за стол, всё еще не сводя глаз с конверта. Он машинально протянул дяде Вернону счет и открытку от Мардж, сел на свой стул и начал медленно вскрывать желтый конверт. Сердце в груди забилось неровно — так бывало, когда медсестра готовила шприц для инъекции.

Дядя Вернон одним привычным движением разорвал свой конверт, вытащил из него счет, недовольно засопел и мельком взглянул на открытку.

— Мардж всё-таки слегла, — проинформировал он тетю Петунью. — Говорит, что в том санатории на острове Уайт антисанитария и повара — психопаты...

— Пап! — внезапно закричал Дадли, указывая на Гарри жирным пальцем. — Смотри! Ему тоже пришло! Какая-то официальная бумага!

Гарри уже начал разворачивать письмо, чувствуя под пальцами шероховатость пергамента, когда дядя Вернон молниеносным движением вырвал его.

— Это мое! Верните! — возмутился Гарри, пытаясь дотянуться до письма.

— И кто, интересно, будет писать такому, как ты? — презрительно фыркнул дядя Вернон, разворачивая письмо и бросая на него первый взгляд.

То, что произошло дальше, было похоже на замедленную съемку. Багрово-красное лицо дяди Вернона вдруг стало болезненно-зеленым, причем быстрее, чем меняются цвета на приборной панели в реанимации. Но это было только начало. Через несколько секунд вся краска сошла с его лица, и оно стало серовато-белым, как засохшая овсяная каша, которую подают в дешевых лечебницах.

Дядя Вернон уставился на герб с буквой «Х». Он знал этот символ. Он помнил его по тем жутким медицинским отчетам, которые приходили, когда Лили и Джеймс еще были живы. «Пансион экспериментального лечения Хогвартс». Место, где губят неокрепшие души. Место, откуда родители Гарри так и не вернулись нормальными людьми.

— Петунья... — хрипло выдавил он. — Петунья, посмотри. Они нашли его. Они прислали приглашение... в эту проклятую клинику.

Тетя Петунья охнула и схватилась за край стола. В её глазах отразился не просто гнев, а настоящий, животный ужас перед системой, которую они так отчаянно пытались заменить таблетками и мягкими стенами.

Тетя и дядя смотрели друг на друга, кажется, позабыв о том, что на кухне сидят Гарри и Дадли. Правда, абстрагироваться надолго им не удалось, потому что Дадли не выносил, когда на него не обращали внимания. Он сильно стукнул отца по голове своей узловатой коррекционной палкой.

— Я хочу прочитать это заключение! — громко заявил Дадли.

— Это моё письмо, — возмущенно возразил Гарри. — Там мои бумаги.

— Пошли прочь, вы оба, — прокаркал дядя Вернон, лихорадочно запихивая лист обратно в конверт.

Гарри не двинулся с места.

— ОТДАЙТЕ МНЕ МОИ ДОКУМЕНТЫ! — прокричал он.

— Дайте мне их посмотреть! — заорал Дадли.

— ВОН! — взревел дядя Вернон и, схватив за шиворот сначала Дадли, а потом Гарри, выволок их в коридор и захлопнул за ними дверь кухни.

Гарри и Дадли тут же устроили яростную, но молчаливую драку за место у замочной скважины — выиграл Дадли, и Гарри, не замечая, что очки повисли на одной дужке, улегся на пол, прикладывая ухо к узенькой полоске свободного пространства между полом и дверью.

— Вернон, — произнесла тетя Петунья дрожащим голосом. — Вернон, посмотри на адрес. Как эти люди из клиники узнали, что он здесь живет? Ты не думаешь, что они следят за домом?

— Следят... даже шпионят... а может быть, эти санитары ходят за нами по пятам, — пробормотал дядя Вернон, который, кажется, был на грани нервного срыва.

— Что нам делать, Вернон? Может быть, следует им ответить? Написать в этот Пансион, что мы не даем согласия на лечение...

Гарри видел сквозь щель, как блестящие туфли дяди Вернона ходят по кухне взад и вперед.

— Нет, — наконец ответил дядя Вернон. — Нет, мы просто проигнорируем этот обходной лист. Если они не получат подписи... Да, это лучший выход. Мы просто ничего не будем предпринимать.

— Но...

— Мне не нужны в доме такие экспериментаторы, ты поняла, Петунья?! Когда мы взяли его после той операции, разве мы не поклялись, что искореним всю эту опасную чепуху и бред про их «особенный мир»?!

В тот вечер, вернувшись с работы, дядя Вернон совершил нечто такое, чего раньше никогда не делал, — он пришел к Гарри в его стерильную комнату с мягкими стенами.

— Где моё письмо? — спросил Гарри, как только дядя Вернон протиснулся в дверь. — Кто прислал мне эти документы?

— Никто. Это медицинское уведомление пришло тебе по ошибке, — коротко пояснил дядя Вернон, стараясь не смотреть Гарри в глаза. — Я его сжег. Это просто старая ошибка в архивах.

— Не было никаких ошибок, — горячо возразил Гарри.

— ТИХО ТЫ! — проревел дядя Вернон. Он сделал несколько глубоких вдохов, а затем попытался улыбнуться, однако это далось ему с трудом, и улыбка получилась вымученной и болезненной.

На другое утро за завтраком все сидели притихшие. А Дадли вообще пребывал в состоянии шока. Что касается Гарри, то он вспоминал вчерашнее утро и жалел о том, что не вскрыл свое письмо сразу. Дядя Вернон и тетя Петунья обменивались мрачными взглядами.

Когда за дверью послышались шаги почтальона, дядя Вернон, всё утро пытавшийся проявлять к Гарри терпение, потребовал, чтобы за почтой сходил Дадли. Из кухни было слышно, как тот идет к двери, стуча своей палкой по стенам. А затем донесся его вопль:

— Тут еще одно! «Мистеру Г. Поттеру, дом четыре по Тисовой улице.

Дядя Вернон со сдавленным криком вскочил и метнулся в коридор. Гарри рванул за ним. Дяде Вернону пришлось повалить Дадли на пол, чтобы вырвать у него из рук новый конверт. Схватка была жаркой: Гарри сзади вцепился дяде Вернону в плечи, пытаясь достать бумаги, а Дадли отбивался своей палкой. В итоге, получив несколько ощутимых ударов по ребрам, дядя Вернон распрямился. Он тяжело дышал, но в кулаке у него было зажато новое письмо, адресованное Гарри.

— Иди в свою спальню, — прохрипел он, указывая Гарри на лестницу. — И ты, Дадли... просто уйди с глаз моих. Никаких писем. Мы не позволим им забрать тебя в этот Пансион. Мы тебя вылечим сами.

Гарри долго мерил шагами свою комнату с мягкими стенами. Тот, кто присылал эти бумаги, явно знал, что первое уведомление не дошло до адресата. А это означало, что клиника предпримет новую попытку. И на этот раз Гарри собирался получить свои документы, чего бы это ни стоило. У него родился план.

Будильник, который Дадли когда-то разбил в приступе ярости и который чудом починили в мастерской, зазвонил ровно в шесть утра. Гарри мгновенно выключил его и быстро оделся, стараясь не издавать ни звука. Ему нужно было проскользнуть мимо спальни Дурслей, не спровоцировав их на «профилактическую беседу». Он бесшумно вышел из комнаты и, крадучись, пошел вниз в полной темноте — включать свет было слишком рискованно.

План заключался в том, чтобы выбраться из дома, затаиться на углу Тисовой улицы и перехватить почтальона, прежде чем тот приблизится к их двери.

Он уже почти миновал темный коридор, сердце отчаянно прыгало в груди, и вдруг...

— А-А-А-А!

Гарри буквально подлетел в воздух, наступив на что-то большое и мягкое, лежавшее на коврике у самого входа. На что-то... живое!

Наверху вспыхнул свет, и Гарри с ужасом увидел, что наступил прямо на лицо дяди Вернона. Тот, охваченный паранойей, устроился на ночлег в спальном мешке прямо у входной двери. Было очевидно, что он пошел на это только ради того, чтобы не дать Гарри выйти на связь с внешним миром. И, что было не менее очевидно, он вовсе не ожидал, что на него наступят в шесть утра.

После получасовых воплей о «неадекватном поведении» и «нарушении дисциплины», дядя Вернон велел Гарри сделать ему чашку крепкого чая. Гарри уныло поплелся на кухню, а когда вернулся, почту уже принесли — три конверта с изумрудно-зелеными надписями уже торчали за пазухой у дяди Вернона.

— Я хочу видеть свои документы... — начал было Гарри, но дядя Вернон молча достал письма и с каким-то остервенением разорвал их на мелкие кусочки прямо у него на глазах.

В тот день дядя Вернон не поехал на работу. Он остался дома и намертво заколотил щель для писем массивными досками.

— Видишь ли, — объяснял он тете Петунье, сквозь зажатые в зубах гвозди, — если эти люди из Пансиона не смогут доставить свои предписания, они просто сдадутся. Решат, что мы переехали или что Гарри не подлежит госпитализации.

— Я не уверена, что это поможет, Вернон. У них очень длинные руки.

— О, у этих типов из Хогвартса странная логика, Петунья. Они не такие, как обычные люди, вроде нас, — ответил дядя Вернон, в каком-то безумном порыве пытаясь забить гвоздь куском фруктового кекса, который только что принесла ему жена.

В пятницу для Гарри принесли не меньше дюжины новых уведомлений. Так как они не пролезали в заколоченную щель для писем, их просунули в щели под входной дверью, а несколько штук протолкнули сквозь маленькое окошко в туалете на первом этаже.

Дядя Вернон снова остался дома. Он сжег все конверты в кухонной мойке, а потом достал молоток и гвозди и заколотил парадную и заднюю двери, превращая дом в подобие закрытого бокса, чтобы никто не смог выйти наружу. Работая, он что-то напевал себе под нос, стараясь не слушать доносящиеся с улицы звуки, и испуганно вздрагивал от любого шороха, словно ожидал, что санитары из Пансиона начнут ломать стены.

В субботу ситуация окончательно вышла из-под контроля. Несмотря на все заколоченные двери, в дом попали целых двадцать четыре новых уведомления. Кто-то умудрился вскрыть скорлупу двух дюжин яиц, выкачать содержимое и засунуть внутрь свернутые в трубочку листы, после чего молочник передал их тете Петунье через окно. Молочник выглядел озадаченным видом забаррикадированного дома, но дядя Вернон не стал ничего объяснять. Пока он судорожно обзванивал почтовые отделения и полицию, пытаясь подать жалобу на «преследование со стороны медицинских фанатиков», тетя Петунья запихала письма в кухонный комбайн и превратила их в серую бумажную труху.

— Интересно, какому врачу так сильно приспичило препарировать твои мозги? — с тупым любопытством спросил Дадли у Гарри.

В воскресенье утром дядя Вернон выглядел изможденным, его лицо приобрело землистый оттенок, но он казался странно ликующим.

— По воскресеньям у этих бюрократов выходной, — громко объявил он, с довольной улыбкой размазывая джем по передовице газеты. — Сегодня никаких чертовых уведомлений, никаких диагнозов...

Он не успел договорить. Раздался оглушительный звон разбитого стекла. Тяжелый кирпич, обмотанный полотенцем, выбил окно гостиной. В образовавшуюся брешь просунулась рука в грязном медицинском халате. Какой-то безумного вида тип с взлохмаченной бородой просунул в дыру огромный холщовый мешок и с диким хохотом вытряхнул его содержимое внутрь.

На пол, на стол, в тарелки с овсянкой веером посыпались сотни желтых конвертов. Гарри рванулся вперед, пытаясь схватить хотя бы один листок, пока тот не коснулся пола.

— Вон! ВСЕ ВОН! — Дядя Вернон перехватил Гарри поперек туловища и с силой отшвырнул его в коридор. Тетя Петунья и Дадли вылетели следом, закрывая головы руками от продолжавшегося града бумаг. Дядя Вернон захлопнул дверь в гостиную, но даже через дерево было слышно, как письма продолжают шелестеть, заполняя комнату.

— Ну всё, — весомо произнес дядя Вернон. Он пытался сохранять самообладание, но его пальцы нервно выдирали из усов целые пучки волос. — Через пять минут вы должны стоять здесь. Мы уезжаем. Я отвезу тебя в «Святой Брутус» — нормальное государственное заведение для таких, как ты. Там тебя просто заколют препаратами, зато эти экспериментаторы из Хогвартса тебя не найдут. Живо собирайте вещи!

Он выглядел настолько невменяемым, что возражать никто не решился. Десять минут спустя дядя Вернон, взломав топором заколоченную парадную дверь, вытолкал всех к машине. Автомобиль рванул с места, оставляя за собой Тисовую улицу. На заднем сиденье обиженно сопел Дадли — отец отвесил ему затрещину за попытку впихнуть в багажник телевизор и компьютер. Дядя Вернон гнал машину прочь, надеясь спрятать Гарри в обычной, серой психушке, подальше от шотландских лесов и их жуткого Пансиона.

Они ехали. Ехали всё дальше и дальше, вглубь серых промышленных зон. Даже тетя Петунья не решалась спросить, куда они направляются, видя, что дядя Вернон находится в состоянии острого параноидального приступа. Несколько раз он делал крутой вираж, и какое-то время машина двигалась в обратном направлении. А потом снова следовал резкий разворот.

— Сбить их со следа... сбить этих коновалов со следа... — всякий раз бормотал дядя Вернон, вцепляясь в руль до белизны костяшек.

Они ехали целый день, не сделав ни единой остановки. Когда стемнело, Дадли начал скулить. У него в жизни не было такого плохого дня. Он был голоден, он пропустил пять телевизионных программ о «нормальных героях», и у него началась настоящая ломка из-за отсутствия компьютерных сражений.

Начался дождь. Тяжелые капли стучали по крыше машины, напоминая ритмичный стук по заколоченным окнам на Тисовой улице.

Наконец дядя Вернон притормозил у мрачной, полузаброшенной гостиницы на окраине большого города, которая больше напоминала пересыльный пункт для бродяг. Дадли и Гарри выделили одну комнату на двоих — в ней были две узкие кровати, застеленные влажными, пахнущими хлоркой и плесенью простынями. Дадли тут же забылся тяжелым сном, а Гарри сидел на подоконнике, глядя вниз на огни проезжающих машин и гадая, какой диагноз ему поставят в том месте, куда везет его дядя.

На ужин им подали заплесневелые кукурузные хлопья и куски черствого хлеба с кислыми консервированными помидорами — типичный рацион бюджетных лечебниц. Но не успели они съесть этот скудный паек, как Гарри отчетливо услышал, как снаружи что-то заскрипело. Тяжелый, металлический звук, будто к зданию подъехал грузовик.

Часы Дадли показывали без четырех минут десять. Гарри подумал, что если его запрут в «Святом Брутусе», он больше никогда не увидит тех странных людей в халатах, которые так настойчиво слали ему письма.

Без трех минут десять. Снаружи раздался непонятный скрежет, а еще через минуту до Гарри донесся громкий треск — будто кто-то снес входную дверь в вестибюле отеля.

Совсем скоро должен был наступить день его рождения. Одиннадцать лет с момента того «инцидента», который оставил след на его лбу и пустоту в его деле.

БУМ!

Здание гостиницы содрогнулось. Гарри резко вскочил с кровати, уставившись на хлипкую дверь их номера. За ней кто-то стоял и громко стучал, требуя, чтобы его впустили. Но кто?