Тишина и нарглы (гет)

Рождество отшумело, оставив после себя на полуголом дереве в углу гостиной несколько одиноких шаров и рассыпанную мишуру. Банкетный стол в Большом зале давно убрали, и последние дни каникул догорали в Гриффиндорской башне тихим, медленным огнём — как раз тем, что сейчас потрескивал в гигантском камине.

Гермиона сидела, поджав ноги, в огромном бархатном кресле, зарывшись в «Теоретические основы левитации», но глаза её скользили по строкам, не улавливая смысла. Рон лежал на ковре перед камином, перебрасывая с руки на руку волшебную бабку — игрушку от Фреда и Джорджа, которая периодически пыталась укусить его за палец.

Тишина была тёплой, сонной, но не спокойной.

— Где он сейчас? — не выдержал Рон, швырнув бабку в огонь. Та пискнула и сгорела с маленьким фейерверком.

— Не знаю, Рон, — вздохнула Гермиона, отложив книгу. — В библиотеке? На прогулке по озеру?

— С Полоумной, — уточнил Рон, и в его голосе прозвучало не прежнее раздражение, а растерянность. — Он… он что, вообще с нами сейчас не разговаривает? Вроде бы нет. Приходит на завтрак, делает уроки… Но он как будто не здесь постоянно.

Гермиона кивнула, нахмурилась и потёрла переносицу. Это было точное наблюдение. Гарри физически присутствовал, но его внимание, его фокус, казалось, находился где-то в другом месте. В каком-то параллельном, тихом измерении, куда они с Роном не имели доступа.

— Ты заметил, — начала она осторожно, подбирая слова, — он перестал вздрагивать, когда кто-то подходит сзади?

Рон нахмурился, пытаясь вспомнить.

— И… перестал теребить шрам на лбу, когда думает, — продолжила Гермиона. — Раньше он это делал постоянно, почти не замечая. А теперь нет. Как будто… как будто этот шрам перестал болеть. Ну, или он перестал о нём помнить каждую секунду.

— Это из-за неё? — спросил Рон, и его голос звучал почти беспомощно. — Из-за Лавгуд? Но как? Что она такого делает? Неужто нашла какое-то зелье от… от всего этого?

— Я не думаю, что это зелье, Рон, — Гермиона пристально посмотрела в огонь, её ум работал на полную мощность. — Это что-то другое. Вспомни. Когда мы пытались его утешить после кошмаров про Сириуса, мы говорили правильные вещи. Что Сириус сильный. Что он выживет. Что мы с ним. Мы пытались закрыть его боль логикой.

— А она?

— А она… — Гермиона замялась. — Кажется, она просто… принимает её. Как погоду. Рон молча переваривал это. Для него, выросшего в гуще и шуме большой семьи, где любая проблема немедленно обсуждалась и решалась коллективно, такой подход был инопланетным.

— Но это же… это не решение! — выпалил он наконец. — Это просто… смирение!

— А может быть, именно это ему и нужно было, — тихо сказала Гермиона. — Не решение, а передышка. Место, где можно просто быть уставшим. Где не надо изображать из себя того, кого все ждут.

Она вспомнила, как на днях видела их в Замке. Они не целовались, не держались за руки (хотя она подозревала, что в тишине и пустоте каникул это случалось). Они просто сидели на широком подоконнике в одном из переходов, плечом к плечу, и смотрели в окно на метель. Молча. Целый час. И в позе Гарри не было привычной скованности, напряжения ловца, высматривающего снитч. Было… пустое, чистое спокойствие.

— Он стал тише, — констатировал Рон. — Раньше, бывало, взорвётся из-за ерунды. А теперь… будто весь пар вышел.

— Не вышел, — поправила Гермиона. — Превратился во что-то другое. Не в пар, а в… в лёд. В тихую, твёрдую уверенность. Разве ты не чувствуешь? Он сейчас… сильнее. Не в смысле способностей. А в смысле… неуязвимости к окружающему миру. Его не зацепишь насмешкой Малфоя. Он на них просто не обращает внимания, как на шум дождя по крыше, и проходит мимо.

Они замолчали. В камине рухнуло прогоревшее полено, рассыпавшись искрами. Тишина в башне была настолько полной, что они почти физически ощущали её контраст с тем тихим, но наполненным миром, в котором теперь обитал их друг.

— И что… нам делать? — спросил Рон, и в его голосе впервые зазвучала не ревность, а искренняя озабоченность. Он чувствовал, как Гарри отдаляется, и боялся потерять его — не из-за Лавгуд, а из-за этой непонятной, беззвучной пустоты, в которую тот уходил.

— Ничего, — сказала Гермиона с лёгкой, горьковатой улыбкой. — Быть рядом. Когда он вернётся. А он возвращается, ты же видишь. Он рассказывает нам что-то из её теорий, и в его глазах… не безумие. А интерес. Как будто она научила его смотреть на мир под другим углом, и этот мир оказался менее враждебным. Нам надо просто… принять, что его покой теперь выглядит иначе. Что он находит его не в нашей громкой верности, а в её тихом понимании.

Рон тяжело вздохнул и поймал другую волшебную бабку, выпавшую из его кармана.

— Странно всё это, — пробормотал он. — Лавгуд. Никогда бы не подумал.

— Война меняет всё, Рон, — тихо сказала Гермиона, глядя на дверь, в которую вот-вот мог войти их друг — более цельный и более чуждый, чем когда-либо. — И иногда самое сильное оружие против тьмы — это не самое яркое заклинание. А самая тихая, самая странная гавань.

Они не знали, что в этот самый момент Гарри и Луна стояли на заснеженном мосту у теплиц. Молча. Просто смотрели, как снежинки тают в чёрной воде озера. И в этой совместной, безмолвной наблюдательности был покой, которого Гарри не знал с тех пор, как впервые пересёк порог Хогвартса. Покой, в котором, наконец, можно было просто стоять и дышать, не ожидая удара в спину. И этот покой, как понимали теперь Рон и Гермиона, был силой. Странной, тихой, но несокрушимой. И они должны были научиться уважать её, даже если никогда до конца не поймут.

* * *

Дорога в Хогсмид тонула в пушистой, беззвучной вате. Снег падал ровной, плотной пеленой, застилая тропинку, изгороди, очертания дальних деревьев. Звуки были приглушены, словно мир закутали в толстый войлок. Слышался только хруст под их ногами — ровный, методичный — и тихое, синхронное дыхание.

Они шли, держась за руки, засунув плотно соприкасающиеся ладони в один карман его плаща. Её пальцы, как всегда, были ледяными, его ладонь — тёплым укрытием. Мантия Луны, поверх которой был накинут яркий, нелепый шарф, усыпанный блестящими пайетками в виде ракушек, была покрыта слоем снега, как и его волосы. Они шли медленно, не торопясь, потому что идти, по сути, было некуда. Целью была сама дорога, это совместное движение сквозь белую, гипнотизирующую тишину.

Казалось, мир действительно застыл. Замок позади них растворился в белой дымке. Впереди не было видно даже крыш Хогсмида. Они были в самом центре молчаливого, кружащегося микрокосма. Не было ни птиц, ни ветра, только бесконечное, плавное падение.

— Кажется, если мы остановимся, мы тоже замрём, — прошептал Гарри, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, хотя он говорил почти шёпотом.

Луна остановилась. Он сделал шаг и обернулся. Она стояла посреди тропинки, запрокинув лицо к небу, и снег ложился ей на веки, на губы, таял в её светлых ресницах. Она была похожа на странную, прекрасную статую, возникающую прямо из метели.

— А может, мы и так уже замерли, — сказала она, не опуская головы. Голос её был ровным, будто доносился издалека. — И это сон. Или мы просто часть снега. Временная его форма.

Он смотрел на неё, и сердце его сжалось от чего-то острого и нежного одновременно. В её безумии была пугающая, совершенная логика. В этом застывшем мире она казалась единственным по-настоящему живым существом — или единственным, кто осознал, что жизнь и есть такое временное сгущение тишины и холода.

Он подошёл к ней, стряхнул снег с её плеч, притянул к себе. Их лбы соприкоснулись, холодные и влажные. Ледяные губы соприкоснулись, но внутри жило тепло. Поцелуй был медленным, беззвучным, как будто и он был частью этого общего замедления.

— Я не хочу быть частью снега, — прошептал он ей в губы. — Я хочу быть частью тебя. Пока это длится.

Она улыбнулась своей далёкой, лунной улыбкой.

— Ты и есть. Сейчас. Это и есть «пока».

Они снова пошли дальше, теперь уже обнявшись, прижимаясь друг к другу, чтобы было теплее. Снег забивался им за воротники, таял, и капли стекали за шиворот, заставляя вздрагивать. Но это был приятный, живой холод.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказала Луна после долгого молчания.

— О тайной жизни ледяных узоров? Или о том, что фестралы зимой носят шапки?

— Нет. О том, что твои шрамы сейчас, наверное, самые холодные места на твоём теле. Потому что шрам — это дверь. А в такую погоду все двери приоткрываются, чтобы впустить мороз.

Он засмеялся — коротко, тихо, и звук был поглощён снегом. Её логика всегда заводила его в тупик и в то же время открывала что-то новое. Он на мгновение представил свой шрам-молнию как крошечную, приоткрытую дверцу, в которую задувает зимний ветер из другого, тёмного мира. И почему-то это не было страшно. Это было просто фактом. Как погода.

Они так и не попали в Хогсмид. Дойдя до большого, занесённого снегом валуна у обочины, они просто сели на него, отряхнув снежную шапку. Сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как белизна поглощает мир. Время потеряло смысл. Был только снег, её дыхание у него под ухом, её рука в его, и тишина — абсолютная, всепоглощающая.

Гарри закрыл глаза. Он не думал ни о Волдеморте, ни о долге, ни о будущем. Он был здесь. На застывшей дороге, в падающем сне, с девушкой, которая говорила со вселенной на её собственном, тайном языке. И в этой белой, беззвучной вечности он наконец-то позволил себе просто быть. Быть холодным. Быть усталым. Быть счастливым. Быть частью этого странного, прекрасного «пока», которое длилось дольше, чем любая война, и было тише, чем любой шепот.