Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Детство кончается, когда вещи теряются — и никто их больше не ищет»

Кто бы мог подумать, что после той проклятой ночи на башне с часами — с её зловещим боем, что эхом отразился во всех пятерых — их дружба только упрочится, будто выковалась в самой гуще кошмара.

Утро застало их в узком переулке, тёмном и пахнущем прелыми листьями. Они собрались там, все пятеро, их голоса звучали приглушённо, как будто сами стены знали, о чём идёт речь, и не желали, чтобы услышал кто-то ещё.

— Оно нас запомнило... — Арцци едва не задыхался, его нос дрожал, а уши нервно прижимались к голове. — Запомнило, я точно говорю! И теперь ищет. Всю ночь по улицам рыскали кромешники, прямо под окнами. Я слышал. Это конец. Конец!

— Вот я дурак! — простонал Даном, уткнувшись лбом в ближайшую стену. — Зачем я согласился ловить эту мрачницу?.. Всё бы обошлось, ушли бы спокойно, а теперь...

Айла и Лэй прижались друг к другу, словно два осенних лепестка, потрёпанных ветром. У них дрожали руки, а в глазах блестели невысказанные страхи. Их мать, едва дочери ступили на порог, устроила настоящий скандал: крики, слёзы, обещания наказать, напоминание об уговоре — вернуться до одиннадцати.

Миа стояла в стороне, словно её обувь приросла к булыжникам мостовой. Она молчала. Потому что знала — вся эта история началась с неё. Это она предложила провести Ночь Кривого Пугала на вершине старой башни. Это её голос звучал самым убедительным, когда она клялась, что всё пройдёт тихо, что если что-то пойдёт не так, они сразу уйдут, но...

— Нет, так не пойдёт! — вдруг взвизгнул Арцци, сжимая уши так, будто пытался заткнуть ими голос совести. — Надо признаться! Молчать нельзя! Они же всё равно узнают!

— Ни за что! — выдохнул Даном, голос его сорвался. — Скажем — и влетит не нам, а взрослым. Они виноваты будут, что не досмотрели!

— А если не скажем — нас накажут! — вмешалась Айла, голос её дрожал, словно паутина на ветру.

— Ну и пусть! — буркнул Даном. — Пусть отлупят, хоть палками!

— Не отлупят… — голос Лэй превратился в крик. — Нас утащат в подвал! В самый тёмный угол, где кромешники разрывают всё живое! Как тех троих, что пропали! Помните? Родителям так и не сказали, куда они делись!

— Это просто совпадение! — выкрикнул Даном, уже теряя терпение.

— Нет, это не совпадение. Это факт! — резко ответил Арцци, и, прежде чем кто-то успел вмешаться, схватил Данома за мантию.

Драка началась столь же внезапно, как как взрыв хлопушки. Лэй и Айла в ужасе отвернулись. Слёзы их текли по щекам, словно дождь по оконному стеклу. А Миа... она рванулась вперёд. Могло показаться, что она сейчас ударит кого-то, но вместо этого девочка обняла обоих мальчишек. Крепко-крепко. По-настоящему. Словно пыталась склеить то, что только что начало трещать.

— Хватит... — прошептала она, сквозь сжатые зубы. — Это я виновата. Это я вас туда потащила. Если кого и наказывать — то меня. Только не деритесь... Не из-за меня…

Арцци и Даном, будто очнувшись от наваждения, посмотрели друг на друга. В их взглядах плескалось смущение — не то злость, не то боль, не то детская жалость друг к другу. Молчаливо, как по команде, они опустили головы. Миа всё ещё держала их за плечи, но теперь к ней присоединились Айла и Лэй — близняшки подошли неуверенно, будто опасаясь, что от прикосновения всё снова сломается, но обняли обоих с той тёплой хрупкостью, что бывает только у детей, переживших что-то слишком взрослое.

На какое-то мгновение наступила тишина.

— Нет... — хрипло произнёс Даном. — Никого не будут наказывать. Мы скажем, что были весь вечер в ниссовом саду. Скажем, что испугались, когда услышали крики, и разбежались по домам.

Арцци хмыкнул, но без злобы:

— А про Пугало? Оно ж осталась там, за ратушей. Кто-то да найдёт.

Миа подняла взгляд.

— Скажем, что это старшаки утащили его и спрятали. И где оно, мы не знаем. Мы искали его, искали, да бросили это дело и пошли играть в догонялки. Без толку, конечно, но вдруг пронесёт.

— Это глупо, — буркнул Арцци, нервно постукивая ногой. — В это никто не поверит. Даже я не поверил бы, будь я на их месте.

Даном скрестил руки на груди, губы упрямо поджались:

— А у тебя есть идея получше?

Девочки, как в театре, синхронно перевели взгляд на Арцци. Тот закатил глаза, как будто ему предлагали съесть что-то противное.

— Ну… ладно. Ладно. Будем нести чепуху — только убедитесь, что врём складно. Хоть раз в жизни.

После этого, как в плохой пьесе, началась репетиция. Они отрабатывали интонации, обговаривали, кто где "стоял", кто что "слышал", и когда именно "испугались". Айла даже предложила добавить, что видели, как в десять часов закрывается Храм Веретена Мироздания, для пущей правдоподобности. На том и порешили.

Когда же они убедились, что ни в переулке, ни на крышах, ни в тенях нет никого подозрительного, вся пятёрка разом вышла на главную улицу.

Дорога до школы, обычно наполненная утренней болтовнёй, запахами печёного хлеба и звоном колокольчиков, на этот раз казалась тревожной тропой в тумане. Дома, словно сжавшиеся от страха, отбрасывали длинные, кривые тени, и в этих тенях прятались... они.

Сначала Арцци заметил одного — высокий силуэт в мантии, что стоял у аптеки Старого Морни. Свет из-под капюшона не был настоящим — скорее, это было мертвенное сияние, как у светляка, что сбился с пути и теперь светит внутрь себя. Потом — ещё одного. А затем другого. Эти странные, зловещие фигуры маячили у стен, у фонарей, у покосившихся заборов. Они не ступали на дорогу, будто боялись чего-то — или подчинялись какому-то правилу, о котором дети даже не догадывались.

Они не просто стояли. Они искали. Заглядывали в окна, склонив головы, словно подслушивали дыхание. И хотя лиц их никто не видел, каждый ребёнок знал нутром — это кромешники.

Айла крепко сжала руку сестры. Лэй шла с открытым ртом, будто боялась дышать. Арцци оглядывался через плечо, стараясь делать это не слишком явно, а Даном грыз губу, так что пошла кровь. Только Миа шла прямо, будто надеялась, что, если не смотреть — всё исчезнет.

Они держались в центре дороги, словно это могло спасти их. Каждый раз, когда очередной капюшон оборачивался — с еле заметной, зубастой ухмылкой, — ребята отводили глаза. Было ощущение, что если встретиться взглядом, если дрогнешь — кромешник подойдёт ближе. А потом — ещё ближе.

К таверне «Пылкий Камин» они подошли почти бегом. И не потому, что спешили. Потому что там, среди обычного шума, было хоть что-то живое.

— …и, если вы не скажете мне СЕЙЧАС же, кто послал этих чудищ ко мне на кухню, я сама вас скормлю им, понятно?! — Вивзиан кричала так, что даже вывеска над таверной вздрагивала. — Я уже дважды помыла пол после их визитов, и, если ещё раз кто-то оставит слизь на ступеньках — я сварю для них особое зелье, и уж поверьте, оно не будет лечить!

Грохот. Бздынь! — разбилось что-то явно хрупкое. А потом — голос, мужской, глухой и испуганный, что-то пробормотал в ответ. И снова крик Вивзиан, на этот раз со словами, которые детям лучше было не слышать.

Друзья залились краской, прижались друг к другу и почти побежали, мимо рыночной площади, по мосту, сквозь слабый утренний туман. Школа уже была видна за поворотом, и на её фоне фигуры кромешников казались особенно неуместными — как если бы сама реальность пыталась их отвергнуть.

Кромешники сгущались вокруг, как тень перед грозой. Один из них стоял впритык к школьным вратам, наклонившись к проходящим внутрь школьникам. А когда к ним приблизились пятеро друзей, он медленно, очень медленно, повернул голову в их сторону. И улыбнулся. Дети поспешили внутрь, надеясь, что чудище не учуяло их страх.

Наконец, оказавшись внутри, они почти на цыпочках прошли к своему классу. Каждый из друзей чувствовал — здесь, в стенах школы, время будто течёт иначе. Молча и быстро, они заняли свои места, стараясь казаться как можно менее заметными. Но это было почти невозможно — взгляды одноклассников то и дело цеплялись за них, и в воздухе, будто пыль в луче яркого света, витали шёпоты о ночной тревоге.

Но стоило в класс войти госпоже Нитэль — и всё стихло.

Хотя на самом деле, никакая она была не «госпожа». Просто самой старшей девочкой в школе. Семнадцать лет — возраст расцвета, как говорили старшие. В этом возрасте майлириды расцветали, как цветы — и Нитэль была тому живым доказательством. Розовощёкая, с длинными серебристо-золотыми волосами и глазами цвета утреннего неба, она могла остановить время одним взглядом. Её голос — будто карамель, растаявшая на солнце. Улыбка — словно обещание чуда.

Все в Кострище восхищались ею. Даже взрослые. Но только Миа никак не могла понять: как такое светлое, ясное существо могло быть дочерью угрюмого и скрюченного господина Минхольда?

Нитэль преподавала чтение, и сегодня принесла с собой целую стопку книг — пёстрых, потрёпанных, но удивительно притягательных. На корешках корявым почерком было выведено: «Мифы и легенды Астума». Миа узнала их сразу — точно такие же стояли на верхней полке в дедушкиной библиотеке, пропахшие лавандой и дымом.

Поставив книги на учительский стол, Нитэль обвела класс мягким взглядом и сказала:

— Доброе утро, дети.

— Доброе утро, госпожа Нитэль! — хором ответил класс.

— Я подумала, что вы уже достаточно насытились сказками и баснями… и пришла пора окунуться в нечто древнее, — её голос пел, пока она раздавала книги. — Мифы — это не просто вымысел. Это память мира. Иногда даже простая история может оказаться правдой, рассказанной языком снов.

Ученики с радостным трепетом листали страницы, восхищаясь витиеватыми буквами и иллюстрациями, которые, казалось, вот-вот зашевелятся. Но не Миа. Она знала эти легенды почти наизусть и ощущала себя, как путеводная нить — уверенно, но тихо.

— Начнём мы с «Этея и Ниссы», — продолжила Нитэль. — Кто-нибудь слышал эту историю?

Наступила тишина. Даже страницы замерли. И только Миа подняла руку.

Нитэль кивнула, словно знала, что так и будет:

— Расскажешь?

Миа встала — сердце стучало, как крылья мотылька в стеклянной банке:

— Это история о брате и сестре, живших в заснеженной долине. Они были неразлучны. И когда зима пришла раньше, чем обычно, они остались вместе до конца — даже перед лицом смерти.

— Прекрасно, Миа. Садись, — улыбнулась Нитэль. — Да, это печальная история… но именно такие сказания рождают миф. Из этой легенды родились эхо — и цветы ниссы, что растут только на склонах, где когда-то звали друг друга по имени вышеупомянутые брат и сестра.

Дети застыли в тишине, потрясённые одновременно и красотой, и грустью этой мысли.

— Откройте книги. Давайте прочтём её вместе, — предложила Нитэль. — По очереди, по абзацу.

Первый ученик начал робко, слова текли, как вода в горной речке. За ним — второй, третий... А Миа просто смотрела на преподавательницу и мечтала. О том, как однажды она, взрослая и уверенная, будет держать стопку книг. Рассказывать истории, и дети будут ловить каждое слово. Как дедушка говорил: «Когда ты расцветёшь, Миа, библиотека станет твоей. И ты сможешь читать всё, что когда-либо было написано."

Миа не заметила, как подошла её очередь. В классе стало тихо. Очень тихо.

— Миа? Всё в порядке? — голос Нитэль прозвучал почти ласково, с лёгким наклоном головы.

— А? Простите, госпожа Нитэль… Я… Где читать?

— Переверни страницу, дорогая. Третий абзац.

Смущённо фыркнув, Миа перелистнула и, опустив глаза, начала читать. Слова звучали чуть дрожащим голосом, но внутри неё уже цвела мечта — такая живая, как весенний цветок под снегом.

* * *

С тех пор прошло пять лет. Пять полных кругов времён года, пять длинных зим и бесчисленное количество рассветов, каждое утро немного меняющих Мию. За это время в ней произошло нечто, что случается с теми, кто решает расти не только телом, но и духом. Она не просто повзрослела — однажды, проснувшись на заре, Миа вдруг поняла, что больше не хочет быть прежней. Хочет быть, как госпожа Нитэль — серьёзной, мудрой, умеющей видеть больше, чем видят остальные.

Когда-то она была задиристой, и язык её был остёр, как швейная иголка, а шаги звучали громко, как набат. Теперь же она шла мягко и говорила тише — не из робости, но из уважения к тишине. Когда-то она прятала свои чувства, словно они были редкими камешками, что лучше хранить глубоко в кармане. А теперь — нет. Теперь она чаще позволяла другим заглядывать в своё сердце.

Она проводила часы в библиотеке с дедом, среди запаха старых страниц и стрекота свечей, и читала так жадно, будто книги могли стать ключами к дверям, которые она всегда мечтала открыть. И даже старый Минхольд — тот, что помнил каждую строчку из десяти тысяч томов — однажды поднял бровь, заметив её начитанность.

Миа, когда-то маленькая, колючая и шумная, теперь стала тихой радостью в доме: она всё ещё смеялась с друзьями в ниссовом саду, но теперь этот смех был чище, глубже, как ручей, текущий сквозь лес.

А сегодня был день особенный — день её одиннадцатилетия. День, когда, если звёзды сойдутся и дед скажет «да», она могла стать его подмастерьем. Сердце у неё прыгало, как те забавные ящерки в пруде на сквере, и даже бессонная ночь, полная мыслей и воображаемых диалогов, не смогла утомить её.

Проснувшись раньше всех, она подбежала к дедушке и обняла его, словно обнимала всю ту заботу, что он вложил в неё за эти годы. Он, ещё не до конца проснувшийся, пробормотал что-то доброе, и Миа, поцеловав его в щёку, шепнула, что отправляется на прогулку.

В своей крошечной комнате, где почти всё пространство занимала большая кровать — такая большая, что казалось, в ней можно уплыть в сон, как в лодке по звёздному морю, — Миа начала утро. Справа от двери был её столик, усыпанный карандашами и старыми зарисовками. Рядом стоял сундук, полный девичьих секретов — писем, бусин, и, возможно, одного-двух тайных желаний. Слева — книжный шкаф и гардероб, между которыми, как портальная рама, стояло овальное зеркало.

Она надела свой синий сарафан, кожаные сапожки, тёплую вязаную шаль — всё как полагается в такой день. Глядя в зеркало, она увидела девочку, которая уже не была прежней. Локоны теперь почти касались плеч, а вихор, что раньше упрямо скрывал глаз, теперь послушно лежал в сторону. Внутри же — внутри она была вулканом, замаскированным под овечку.

На шею легла серебряная цепочка с длинным алым кристаллом — её маленький талисман, память и надежда в одном. Спрятав его под воротник, Миа тихо вышла из комнаты.

Спускаясь по винтовой лестнице, она старалась не шуметь, как будто каждую ступеньку стерегли спящие чары. В гостиной было прохладно, камин едва тлел. Миа аккуратно подбросила пару поленьев, и в тот же миг в золе зашевелились Нафкины — крошечные, лохматые пайты очага, с глазами-угольками и смешными голосками. Они зевнули, как будто только что проснулись, и дружно начали подталкивать угли ближе к поленьям, чтобы разжечь пламя.

Миа обожала смотреть на них. Это было даже лучше, чем читать древние легенды и забытые сказки — потому что эти таинственные пайты всегда были рядом. Но сегодня у неё было другое в голове. Она уже мысленно бежала к друзьям, к саду, к неизвестному будущему.

Поблагодарив Нафкинов кивком, как делают те, кто знает волшебные правила, она поправила юбку и шагнула за порог, в свежесть утра и день, что мог изменить всё.

На календаре была весна — Второй месяц Цветения, однако, казалось, весна потерялась где-то в переходах Лабиринта. Холод цеплялся за стены домов, как застывший паук, и не торопился отступать. Впрочем, это было привычно. В Лабиринте даже летом воздух оставался прохладным, как вода в глубоком колодце, а осенью он и вовсе становился колючим. Лишь в местах, где буйствовала растительность, было тепло — не от солнца, а от самой жизни, растущей и пульсирующей в листьях и лепестках.

Но здесь, во дворе дома Мии, тепла было мало. Камень был холоден, воздух — насторожен. Перепрыгнув через порог, она сразу заметила двух Ёри, игравших в камешки. Эти создания были странными: с глазами, как пуговицы на старой шляпе, и манерой двигаться, будто они сделаны из пружин и слизи одновременно. Завидев девочку, оба резко прекратили игру, уставились на неё, как будто она принесла с собой нежеланное предзнаменование, и, причитая своё вечное «ёр-ёр-ёр», медленно уползли за угол.

Тот, что был ближе к девочке— был её домашним дворовиком, тем самым, что пережил сильный испуг, в ту ночь, когда Миа, в панике и вся в слезах, влетела в дом, распугав всё живое и призрачное. С тех пор он не прощал её. Ни подношения, ни извинения, ни даже рисованные портреты, где он выглядел героически, не смягчили его ворчливое сердце. Он по-прежнему сторонился её, как старик — громкой музыки.

Но Миа сегодня не собиралась тратить время на обиды или на переговоры с упрямством Ёри. Лёгкой походкой, будто несли её вовсе не ноги, а весенний ветер, она направилась к ниссовому саду, который начинался всего в нескольких шагах от вратовой стены. Улицы были почти пусты: кое-где слышались утренние разговоры сквозь тонкие стены домов, скрип половиц и лязг ложек — звуки жизни, ещё сонной, ещё не начавшейся по-настоящему.

А воздух был наполнен тем особым ароматом, который мог исходить только от ниссы. Цветы эти были не просто красивыми — они были почти разумными. Только в районе ратуши запах их исчезал. Обугленные, закопчённые стены старого здания перебивали всё: и цветочный дух, и покой, и надежду.

Сад ниссы был местом особенным. Он принадлежал всем и никому. Каждый мог прийти, посидеть, вдохнуть, приложить ладонь к лепестку и почувствовать, как уходит тревога. А мог и просто сорвать цветок и отнести тому, кому нужно заживить рану — на теле или в сердце. Нисса согревала. В самом прямом смысле. Даже зимой, в лютый мороз, вокруг неё таяла паутина инея, и путник, дышащий паром, мог сесть на лавку и согреться, как у очага.

Миа прошла мимо знакомых домов, по пути заметив, как один из оконных занавесок шевельнулась — кто-то наблюдал, кто-то дремал. Перед ней раскинулся сад, будто белоснежное покрывало было брошено на землю невидимой рукой. Калитка — изящная, с вырезанной в дереве Предзакатной Звездой — распахнулась с едва слышным щелчком. И она вошла.

Цветы ниссы тянулись к небесам, которых не было. Их лепестки шептались между собой, а лёгкий ветер поднимал с них золотистые пылинки, что, взметнувшись, закружились в воздухе, как крошечные феи, устроившие утренний танец. Но в этом танце было что-то неполное.

Не хватало звуков — жужжания блуммов, пушистых трудяг с глазами, как бусины, и телами, покрытыми тёплым ворсом. Именно они дарили Кострищу ниссовый мёд, золотистый, густой, целительный. Но в этом году зима задержалась, и блуммы — вместе с ней. Костричане начинали волноваться: не из-за лакомства, а из-за будущего. Без блуммов не будет мёда. Без мёда — не будет здоровья. А если не будет здоровья, то и весна может не прийти вовсе.

С каждым днём холод становился плотнее, как будто Тьма — та, о которой раньше говорили шёпотом, — вновь напоминала о себе. Даже самые жизнерадостные жители носили тревогу под сердцем, как камешек в ботинке: вроде бы и мешает не сильно — но идёшь иначе.

В центре сада, под фонарём, чья лампа всё ещё тлела янтарным светом, стояла скамья. Миа присела. Всё было как обычно — и всё было не так. Тишина не была пугающей, но внимательной. Сад будто слушал.

И тут в воздухе раздался звон — мягкий, но чёткий. Колокол где-то далеко пробил три раза. Третий час утра. Мир всё ещё спал, а Миа — нет.

— Эй, Миа! — раздался голос за её спиной, как будто ветер, пробегая сквозь сад, вдруг научился говорить. Миа открыла глаза и обернулась. Через калитку, придерживая её плечом, в сад вошёл Арцци. Он, как всегда, поправлял свои очки, что уже давно потеряли свой привычный лоск и были сильно затёрты. — Привет! Давно тут сидишь?

— Только пришла, — ответила Миа с улыбкой, легко, будто нараспев. — А я-то думала, ты опоздаешь.

— А я о тебе тоже самое подумал, — усмехнулся Арцци и заторопился по каменной дорожке, будто сад сам подталкивал его вперёд. — Ну что ж, с днём рождения, подруга!

Он остановился у скамейки и обнял девочку: бережно, мохнатыми руками, с той неловкой теплотой, которую так часто встречаешь у тех, кто растёт слишком быстро. За последние годы он вытянулся, став выше Мии на целую голову, а бурая шерсть, когда-то топорщившаяся в разные стороны, стала приглаженной, матовой, как шкура у степного зверя. Волосы теперь были собраны в хвост, и в его осанке появилась взрослая, почти грустная серьёзность.

— Спасибо, Арц, — Миа обняла его в ответ. — Айлу и Лэй не видел?

— Нет, но они обещали прийти. Они же громче всех кричали, что подарят тебе самый большой букет во всём Кострище.

— А Даном?.. — Голос её стал тише. — Ничего от него?

Арцци отстранился, чуть приподняв бровь, как бы уже зная ответ.

— Нет, пока ничего. Он тебе не пишет?

— Писал. Последний раз — месяц назад. А обещал — каждую неделю… — Миа присела обратно на скамейку и пригласила друга жестом сесть рядом. Её взгляд скользнул в сторону, туда, где листья ниссы лениво покачивались от ветерка.

— Может, он просто… забыл? — предложил Арцци, присаживаясь рядом. — Или письмо потерялось. Ну, ты же знаешь: отправить послание через весь Лабиринт — всё равно что закинуть его в водоворот. Кто знает, где всплывёт?

Миа промолчала. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

— С тех пор как он уехал в Синий Светоч… всё стало не так. Он пишет всё реже. А когда отвечает — словно через туман. Мне кажется… он просто не хочет больше дружить.

Арцци положил руку ей на плечо. В его жесте не было слов, но было понимание.

— Да брось. Дан? Не хочет дружить с тобой? Это ж… Дан. Он и разговаривал-то с нами в основном из-за тебя. Ты для него — как Предзакатная Звезда. Без тебя он — просто тень.

Миа фыркнула и, чтобы скрыть улыбку, надула губы:

— Ой, да ну тебя! Я тут — всерьёз, а ты опять за своё.

— Прости-прости, — сказал он, подняв руки. — Просто пытаюсь тебя развеселить.

Он откинулся на скамью, запрокинул голову и глубоко вдохнул аромат ниссы, словно это могло вдохнуть в него воспоминания.

— Помнишь, как мы тут прятались от дяди Червида? Когда стащили лопаты из кладовой и рыли яму в саду?

Миа рассмеялась:

— Конечно! Мы тогда почему-то решили, что тут закопан горшочек с эстэрциями. Горшочек мы не нашли, зато разжились корнем, похожим на старый башмак.

— Мне тогда ещё влетело — и от Червида, и от родителей. Целую ночь в кладовке просидел. Сейчас уже не запирают — просто грузят работой. Хотя, дело скорее в росте. Чтобы стоять в кладовке, мне приходилось вставать на колени. Считаю, что это показатель того, что я официально «взрослый».

— Ах, Арцци, — смеясь, покачала головой Миа. — Ты всегда находишь плюсы даже в самых печальных историях.

Арцци вдруг выпрямился и прищурился:

— О, а вот и девчонки. Эй! Хватит шептаться среди цветов, идите уже сюда!

Миа подняла голову и увидела их — две фигурки, похожие одна на другую, как отражения в воде. Айла и Лэй, всё в тех же синих платьях, только теперь украшенных серебристыми кистями, собирали гигантский букет у первой клумбы. Девочки что-то обсуждали, поднимая и сравнивая цветы, словно составляли волшебную формулу.

Услышав Арцци, они переглянулись, что-то прошептали друг другу, и, взявшись за руки, направились к друзьям, еле удерживая букет — белоснежный вихрь цветов, пышный, как облако.

— С днём рождения, Миа! — выкрикнули они в унисон, едва переступив через последнюю плитку дорожки. В следующий момент они заключили Мию в объятия — лёгкие, как ткань, пропитанная цветочным ароматом, и такие тёплые, что сад словно стал светлее.

— Ну, девчонки, вы чего? Совсем утопили нашу именинницу в цветах! — захохотал Арцци, наблюдая, как Миа едва выглядывает из-за огромного букета, словно куст в горшке с глазами.

— А она разве не заслужила? — фыркнула Айла, перекидывая прядь волос через плечо.

— Спокойно, Арц, тебе тоже достанется, — хихикнула Лэй, подбирая цветы в охапку. В следующий миг она щедро осыпала его лепестками, словно окропила весенним дождём. Арцци тотчас же расчихался, отмахиваясь.

— Ха, теперь ты точно готов к обряду посвящения в Королеву Весны, — поддразнила его Айла.

— Спасибо, девчонки! — сказала Миа, обнимая букет, который теперь уже не помещался на коленях. — Но... немного странно получать в подарок цветы из сада, где я и так могу набрать их сколько захочу.

— А кто сказал, что это тебе подарок? — Айла прищурилась лукаво.

— Мы просто собрали материал, — пояснила Лэй и шлёпнулась рядом с Мией. — Венки будем плести. А все настоящие подарки — вечером.

— Ну конечно! — воскликнула Миа, нарочито возмущённо. — Хоть бы раз кто-нибудь удивил меня с утра!

— Мы удивим тебя... терпением, — веско произнесла Лэй, придавая своим словам торжественный вид.

— Удивительно, как я вообще вас терплю, — пробормотала Миа с улыбкой, раскладывая цветы у себя на коленях, будто готовилась к ритуалу.

Следующие пару часов прошли как в лёгком сне. Они болтали, смеялись, вспоминали старое и плели венки — один за другим. Цветочные нити обвивали их пальцы, как будто сами просились в узоры. Мии достался самый пышный венок: цветочный обруч, излучающий белое сияние, в котором можно было разглядеть отблеск предзакатного света. Она выглядела так, будто собиралась выйти замуж за само утро. Это немного смущало её, особенно когда Лэй шепнула: «Настоящая невеста». Но под шутками друзей, под их смех и под мягкий шелест лепестков, эта неловкость растворялась.

Город просыпался медленно, как будто неохотно. Где-то хлопал топор по поленьям, где-то скрипели тележки, где-то слышался звонкий топот босых ног и крик детей, играющих в салки. Всё это сплеталось в утреннюю симфонию Кострища. Когда часы ударили пять, время словно щёлкнуло пальцами — и что-то сдвинулось.

Друзья встали и, сбивая с себя осевшую пыльцу, направились к главной площади. Там уже гудела толпа, как растревоженный улей. В Кострище было принято начинать день с ярмарки — кто за покупками, кто просто из любопытства. Все знали: чем раньше придёшь, тем больше шансов выцепить что-то стоящее.

Но сегодня лавки были как будто тусклее. Мебель, вазы, фрукты, украшения — всё привычное, всё местное. Приезжих не было. Ярмарка напоминала пустую рамку, в которой не хватало главного рисунка.

И тут, словно вкрапление хаоса в обыденность, над гулом голосов раздался высокий, с пафосной интонацией голос:

— Внимание! Свежий выпуск «Перипетий»! Только у меня — правда и ничего, кроме правды!

Среди толпы на своём пружинисто скрученном хвосте подпрыгивал молодой импри. Одетый в огромную кепку-восьмиклинку с торчащими из-под неё ушами, жилет с полосками, да штаны, что были шире, чем здравый смысл. В одной когтистой руке он держал охапку жёлтых листов, а другой размахивал, будто дирижировал невидимым оркестром.

Его глаза — большие, синие, словно из стекла — сверкали, а пасть с клыками растянулась в ухмылке, полной новостей и обещаний.

Импри взъерошил свою серо-голубую шерсть, взбил её на макушке, как будто это придавало ему убедительности, и запрыгнул на бочку — с той лёгкостью, с какой взлетает пыл под напором метлы. Его голос вновь взметнулся над головами прохожих:

— Свежий номер! «Ежедневные Перипетии»! Только сегодня: «Синий Светоч на грани банкротства!» Согласится ли Среброликий Государь спонсировать Фестиваль Серого Пламени, или Светоч останется не у дел?! «Светоносцы наносят ответный удар!» Кто они — мстители или фанатики?! Как не стать их жертвой? «На страже Лабиринта!» Эксклюзивное интервью с самим Лордом-Протектором Кали́дусом! Узнайте, как он охраняет порядок — и стиль — в нашем нелёгком мире! И многое, многое другое! Только две эстэ́рции! Спешите! Количество выпусков ограничено!

Он размахивал газетами, как фокусник картами, — они шуршали, чуть ли не взлетая в воздух от его прыжков.

— Уши мне в узел, — усмехнулся Арцци, указывая на газетчика. — Он что, всерьёз глотку рвёт за пару монет?

— А ты бы не рвал, если бы от этого зависел твой обед? — Лэй хищно ухмыльнулась и попыталась щёлкнуть Арцци по уху, но тот ловко увернулся.

— Да там опять сплошная чепуха. Их редактор — просто мастер бреда. Каждый раз, как открою колонку, — так будто в болото вступил, — пробурчал Арцци, отмахиваясь.

— А я всё равно читаю, — твёрдо сказала Миа. — Даже если там половина — сплетни. Всё лучше, чем молчать и ничего не знать.

— Ага, особенно если там упоминают Калидуса! — пронзительно-томным голосом протянул Арцци и состроил пародийное выражение умиления.

Миа тут же покраснела.

— Ничего ты не понимаешь! — выпалила она, — Мне просто... нравится, как он рассказывает о своих достижениях. Он ведь умный! И у него... хорошие обороты речи.

— Ага, и подборка портретов! — не унимался Арцци. — На каждой второй странице — Калидус в мантии, Калидус в латах, Калидус с ка́сой на руках, Калидус смотрит на мусорку так, будто именно он ей приказал стать таковой...

— Да отстань ты уже, — Айла закатила глаза. — Пошли, Миа. Купим тебе твою газету, пока этот балбес не сболтнул ещё чего.

Лэй кивнула и тут же подхватила сестру и подругу под локти, направляя их к газетному киоску.

— Эти мальчишки... вечно ничего не понимают, — заметила она назидательно, как старуха у колодца.

— Ну и ладно! — фыркнул Арцци им в спину. — Без меня газета интереснее не станет!

Толпа у киоска была редкой — слишком много слов и слишком мало доверия. Кто-то проходил мимо, скривившись, как будто импри предлагал тухлую рыбу, а не новости. Кто-то вообще делал вид, что его не существует. Были и те, кто откровенно огрызался на слишком громкие выкрики — и получали в ответ не менее ехидные реплики от газетчика, щёлкавшего языком, как хлыстом.

Тем не менее, покупатели находились. Один из них — дядя Червид — вынырнул из толпы у книжных прилавков, не торопясь, с трубкой в зубах и равнодушием на лице, граничащим с благородством. Он подошёл к киоску, бросил на прилавок две кристальные монеты, развернул свежий номер «Перипетий» одним движением, словно карту сокровищ, и, не проронив ни слова, растворился в потоке кастричан.

Газетчик не сказал ему ни слова в ответ — только коротко поклонился, как будто признал: вот это — читатель.

Девочки подошли к газетному киоску. Продавец, явно уставший от бесконечных выкриков и акробатики, растянулся на ящике позади прилавка, и лениво обмахивался одним из выпусков. На обратной стороне газеты — чёткое изображение: тёмная фигура с серебристыми, почти светящимися волосами и тяжёлым взглядом, в котором будто бы плескались тайны. Импри небрежно повертел газетой в руке, и, заметив покупателей, резко подпрыгнул на хвосте, словно всё это было тщательно отрепетировано.

— Опа! За свежачком, детишки? — проскрипел он, подперев подбородок длинными когтистыми пальцами и расплывшись в самой широкой своей улыбке.

— Д-да, господин... Две эстэрции, правильно? — спросила Миа, перебирая пальцами кармашки в поисках нужной мелочи.

Импри прищурился, блеснул глазами из-под кепки и произнёс, будто объявляя старт великой лотерее:

— Две! И ни монеткой больше, подруга! Самая дешёвая — и, кстати, самая гениальная газета во всём Лабиринте!

— Так она же одна такая, — заметила Айла, скрестив руки.

— И поэтому не может быть ни с кем в цене сравнена, — подхватила Лэй, закатив глаза.

— Вот-вот! Потому и нет конкуренции! Мы задаём тон. У нас — правда! Только хрустящие факты и вон те, гениальные... как их... загадки на обороте! — Он ловко вытащил одну из газет и положил на прилавок, похлопав по ней, как по пирогу.

— Ну что, девчата? Не упустите шанс стать чуточку умнее! Или хотя бы чуточку влюблённее, хе-хе...

— А там есть... портреты Лорда Калидуса? — осторожно спросила Миа, понижая голос.

Газетчик расплылся в улыбке, как масло на тепле.

— Ну а как же! Даже семь штук, считай — коллекция! И не просто портреты — с настроением! Берите, не пожалеете. Господин Калидус там и смотрит, и говорит, и, прости Лабиринт, даже улыбается...

— Берём! — перебила его Миа и торопливо выложила две монеты на прилавок, будто боялась, что передумает.

— Приятно иметь с вами дело, мои любопытные леди, — импри церемонно поклонился и вручил газету, мигом смахнув эстэрции в недра своего кармана. — Заглядывайте, когда соскучитесь по истине. Или по портретам...

Они отбежали от киоска и тут же развернули газету, будто там прятались тайны самого Лабиринта. Шрифт был чётким, хоть и кривоватым, бумага — шуршащей, пахнущей типографией и весёлой паникой.

Миа жадно читала: в Синем Светоче вскрыли сложнейшую коррупционную сеть, и теперь, по слухам, городская казна — как продырявленный котёл. Фестиваль Серого Пламени висел на волоске, и лишь в последний момент Среброликий Государь согласился спасти праздник, выделив средства на артистов, декорации и пиротехнику.

Миа задумалась. А что, если бы Государь помог и их Кострищу? Здесь ведь Фестиваль почти перестали устраивать... Только редкие фонари на улицах помнили, как он сиял.

— Переворачивай, — потребовала Айла, заглядывая через плечо.

— Давай-давай! — вторила Лэй, подпрыгивая на месте.

Миа нехотя перевернула страницу — и глаза её расширились. Две страницы интервью с Лордом-Протектором Калидусом, взятого некой журналисткой Милентой Миркивирн, сияли тёмными буквами и выцветшими, но выразительными изображениями. Семь портретов. Семь!

Калидус, как всегда, непроницаем. Его лицо — будто вырезано из чёрного стекла, волосы струятся белым водопадом, длинная чёлка скрывает левый глаз, а второй — словно пронзает сквозь страницы. Девочки ахнули синхронно.

— Ну он... он же просто... — начала Лэй.

— Красивый, — закончила Айла, не моргнув.

— И ещё благородный! Он говорит, что готов защитить любого, даже ценой своей жизни, — прошептала Миа.

Корреспондентка в сносках то и дело теряла профессионализм, называя Калидуса «величественным», «неприступным», а один раз и вовсе «лаконичным воплощением власти». Девочки хихикнули. Им было всё равно. Они впитывали каждую строку, каждый завиток локона, каждый взгляд, устремлённый в недостижимую даль.

В конце концов, не вполне поняв, о чём всё же шла речь в затянутом интервью, девочки вернулись на предыдущую страницу. Там, распластавшись по всей ширине полосы, как крик или шрам, выделялась надпись:

«ОСТОРОЖНО! СВЕТОНОСЦЫ!»

Буквы были огромными, словно вырезанными из крика. Их обводка дрожала, будто напечатана дрожащей рукой, а фон за ними был тревожно серым. Даже бумага казалась грубее на ощупь. Под заголовком начинался текст — плотный, мелкий, от него веяло чем-то запретным, опасным, слишком настоящим.

Лэй и Айла как по команде отвели взгляд, будто им вдруг стало нечем дышать. Может, что-то отвлекло — прохожие, шум, хлопок в воздухе. А может, просто не захотели читать дальше. Но Миа... Миа не могла оторваться. Её пальцы крепче сжали газету, глаза скользнули по первым строчкам, и она начала читать — жадно, словно втягивая воздух перед прыжком.

Граждане Лабиринта, будьте бдительны! Среди нас вновь активизировалась опаснейшая подпольная организация — так называемые Светоносцы. Под маской прогресса и псевдонауки они скрывают свою подлинную суть — безжалостный культ разрушения, поклоняющийся реликтам Тьмы и мёртвых технологий.

Эти техно-фанатики мечтают вернуть в наш мир радиофоны, самоходы и прочие машины прошлого. Но не дайте себя обмануть! Всё это — ширма! Их настоящая цель — полное уничтожение живой природы, разложение общества, разрыв священной связи между народами Лабиринта и самим Лабиринтом.

Помните! Именно с их рук пять веков назад небеса были сожжены, и мир погрузился в кошмар Тьмы! Именно от рук Светоносцев родился ужас, вытеснивший народы из их домов в каменные залы, где мы теперь выживаем — благодаря мудрости нашего Государя!

С тех самых пор наш несгибаемый правитель — Среброликий Государь — неустанно ведёт борьбу с этой заразой. Суды, изгнания, очищения — всё ради того, чтобы сохранить мир в Лабиринте. И всё же Светоносцы возвращаются. Из руин. Из подземелий. Из ядовитого тумана.

Согласно докладам Триады, каждый второй его представитель опасается за свою жизнь и жизнь своих близких. Светлые, Сумраки и Кромешники едины в оценке: Светоносцы — это Всевыжигающее Пламя Опустошения, враг всех народов, угроза самому существованию Астума!

ПОСЛЕДНИЕ СВОДКИ: Светоносцы были замечены в районах Северного и Восточного Лабиринта. Следом за ними — огненные катастрофы и таинственные исчезновения детей, в особенности — девочек. Пострадали поселения, не обладающие достаточной защитой.

Также стало известно: культ активно рекрутирует новых сторонников из среды механиков, кузнецов и прочих, кто вольно или невольно соприкасается с техникой. Берегите мастеров! Следите за их поведением!

По словам Лорда-Протектора Меру́меуса Калидуса, Государева Гвардия уже выследила несколько ячеек культа. Правосудие настигнет каждого предателя!

ПОМНИТЕ:

Не вступайте в разговоры о технологиях и жизни до Лабиринта с незнакомцами.

Не задерживайтесь на улицах после сигнала отбоя.

Сообщайте о подозрительных лицах старостам, блюстителям порядка или напрямую в ближайшее отделение Гвардии.

БДИТЕЛЬНОСТЬ — НАШ ЩИТ.

ГАРМОНИЯ ЛАБИРИНТА — В НАШИХ РУКАХ.

НЕ ДАЙТЕ ТЬМЕ ВОССТАТЬ ВНОВЬ!

— Госпожа Миле́нта Ми́ркивирн, специальный корреспондент «Ежедневных Перипетий»

Рядом со статьёй разместили изображения таинственных предметов, якобы принадлежавших Светоносцам. Были там и обугленные куски каких-то масок, и обрывки пергамента со странными письменами и, самое интересное, загадочный амулет — крылатая звезда, обрамлённое серебряным кольцом. Миа не могла отвести от него глаз. В этом символе было что-то… притягательное. Что-то, от чего хотелось отвернуться, но не получалось.

— Во стелит-то, — пробормотал Арцци у неё за плечом.

Миа вздрогнула так резко, что чуть не разорвала газету пополам.

— Арцци! — пискнула она. — Чего ты такой внезапный-то?

Он пожал плечами и криво ухмыльнулся.

— Я, вообще-то, за тобой уже минуты две топаю. Ты так шагала, что, подумал, решила в одиночку покорить Лабиринт. Без прощаний. Без торта. Обидно, знаешь ли.

Она оглянулась. И правда — рыночная площадь осталась далеко позади, а они уже стояли у городских врат. Миа невольно поёжилась. Как же она сюда дошла? Как ноги сами её сюда привели?

— Пошли, — сказал Арцци и мягко потянул её за руку. — Газета никуда не денется. А день рождения — он только один в году.

Миа послушно свернула шуршащий лист в тугой рулон и сунула под мышку. Он пах пылью, чернилами и чем-то, что, возможно, было страхом.

Чуть поодаль, у самой кованой ограды, стояли Айла и Лэй. Близняшки переговаривались шёпотом и держали что-то между собой — маленькое, блестящее, цвета зелёной меди. Сначала Миа подумала, что это чей-то потерянный кошель, но, когда подошла ближе, заметила, что это футляр. Красивый, с выступами и крошечными узорами.

Как только они её заметили — обе одновременно спрятали футляр за спину.

— Ага, попались, — сказала Миа, щурясь. — Я всё видела.

— Ничего ты не видела, — тут же выпалила Айла, прижимаясь к сестре. — Это… тебе показалось. Абсолютно. Сто процентов.

— Вообще-то это не то, что ты подумала, — сказала Лэй, одновременно кивая и качая головой. — И даже если это то, что ты подумала, это не оно. А если оно, то не сейчас. Точнее, не тут…

Миа скрестила руки на груди.

— Ну ладно, хватит ломать комедию, девчонки, — устало выдохнул Арцци. Он вышел вперёд, вытянулся в струнку, как на параде, и торжественно сказал: — Это подарок. Для тебя. Просто мы хотели, ну… немного подождать.

Миа закатила глаза и прыснула со смеху.

— Ох, да так бы сразу и сказали! А то «это не то, о чём ты подумала, и даже если это то, что ты подумала, это не оно…» — она передразнила их, откидывая волосы с лица, и с её венка взвилась золотистая пыльца, как утренний свет сквозь паутину.

Она чихнула. Громко, искренне, и затем — рассмеялась. Очень по-настоящему.

Через мгновение смеялись все четверо — весело, шумно, как смеются только те, кто прошёл через странности, тайны, газеты с угрозами конца света и всё равно нашли время для торта.

Их шаги эхом отзывались в пыльных переулках Кострища, пока они шли вперёд, не зная, что их ждёт — но зная, что идут вместе.

* * *

Нагулявшись вдоволь, они добрались до дома Мии — как всегда, чуть быстрее, чем ожидали. На ступеньках уже поджидал угрюмый Ёри, с видом старого хранителя тайн, развалился поперёк прохода и окинул их презрительным взглядом. Ни приветствия, ни вздоха — только еле слышное ворчание, словно он ругался.

Но дети, конечно, не испугались: один за другим они показали Ёри язык, кто театрально, кто нарочно небрежно, и дворовик фыркнул, поднялся на лапы и с достоинством скрылся под порогом, будто это он всех победил.

— Всё ещё в ссоре? — поинтересовалась Айла, наблюдая, как хвост Ёри исчезает за лестницей

— Угу, — кивнула Миа, не особенно огорчённая. — Хорошо, что Доми не пускает его внутрь. А то он бы мне опять в сапоги песку насыпал. Или жуков. У него фокус с жуками — любимый.

Она приподняла крышку маленького ящичка у двери. Пусто. Ни записки, ни свёртка, ни даже намёка на тайное послание. Вздохнув, Миа распахнула дверь.

— Залетайте.

Дом встречал теплом — настоящим, густым, как варенье. Камин потрескивал в полутьме, разноцветные лампы отбрасывали пятна света, похожие на витражи, а из кухни доносились дразнящие ароматы.

Сбросив обувь, друзья устроились у огня, и принялись играть в импренон.

Игра шла, время текло, вот уже и вечер подступил. Дома было всё так, как должно быть — тепло, уютно и спокойно. Но сердце Мии будто пыталось выбраться из груди. Не от страха. От важности момента. От ощущения, что что-то меняется — невидимое, но огромное, как поворот подземной реки.

Это был её первый по-настоящему взрослый день рождения. Первый, где всё имело значение. Первый, когда она понимала: дальше — всё иначе. Её мечта — стать подмастерьем дедушки Кёля, перенять тайны, научиться чувствовать материал, как он чувствует время, — казалась ближе, чем когда-либо. Но вместе с этим подбирался страх. А вдруг не получится? А если она всё испортит?

А если, взрослея, она потеряет друзей, как начала терять Даномa?..

Холод, будто дуновение из Лабиринта, скользнул по позвоночнику. Миа поёжилась, хотя в комнате было жарко.

— Импренон! — воскликнул Арцци, подкидывая руки. — Сдаёшь позиции, подруга! Я выиграл!

— А? Что, прости? — Миа моргнула, словно вынырнула из сна.

Близняшки переглянулись. Арцци нахмурился.

— Ты с нами, Миа? Ты словно... не здесь.

Девочка посмотрела на доску. Её фигурка осталась совершенно одна — остальные исчезли, будто их унесло ветром. Почти все потери произошли в одной и той же точке — там, где стоял символ Тьмы.

— Миа, — мягко сказала Лэй, касаясь её плеча, — если что-то не так… ты можешь нам сказать.

— Конечно. Мы же твои друзья, — добавила Айла, с улыбкой, в которой чувствовалась настоящая забота.

Миа отвела взгляд.

— Я просто... не знаю, что делать. Мне уже одиннадцать. Это вроде немного, но всё меняется. Мне хочется расти, быть взрослой, но одновременно... это страшно.

— Почему страшно? — удивился Арцци.

— Вдруг я не справлюсь? Вдруг сделаю что-то не так? А ещё... а вдруг потеряю вас? Как потеряла Даномa.

Улыбка сошла с лица Арцци, как стирается мел с доски. Близняшки молча придвинулись ближе и, не спрашивая разрешения обняли её — просто, искренне. А Арцци, помолчав, наконец заговорил:

— Даном он… это не то, что ты думаешь. Просто он...

— Просто он, что, Арцци? — стиснув зубы переспросила Миа. — Что он, Арцци? Он мне почти ничего не пишет! Он не попрощался со мной в день, когда уехал в Синий Светоч! Он даже не поздравил меня с днём рождения! Потому что я стала другой. Потому что я — расту. А он... не хочет меня видеть.

Тишина в комнате стала плотной, как одеяло. Арцци открыл рот, закрыл, закусил губу.

— Он не перестал быть тебе другом, — сказал он наконец. — Просто... всё стало по-другому. И он не знает, как с этим быть.

В этот момент с кухни донеслись шаги — тяжёлые, уверенные. В гостиную вошёл дедушка Кёль, с красным от жара лицом, пахнущий мукой, маслом и каким-то волшебным пряным уютом.

Миа встретила его взгляд. Что-то щёлкнуло внутри, и слёзы, что были уже на грани, растворились — не исчезли, но затаились. Девочка расправила плечи и.… улыбнулась.

— О, играете в импренон? — с улыбкой сказал Кёль, заходя в гостиную, вытирая лоб краешком полотенца. Его щёки были алыми от жара, а очки-половинки скользили по носу. — А я уж решил, что у вас тут магическая дуэль на повышенных тонах. Кто выигрывает?

— Арцци! — Миа выстрелила этим словом так внезапно и громко, что близняшки подпрыгнули на месте, всё ещё продолжая обнимать её.

— В-всухую, господин Кёль, — пролепетал Арцци, нервно улыбаясь и косясь на выведенные с доски фигуры.

— Арцци, сколько раз тебе говорить — просто Кёль, — он уселся на край кресла, вздохнув с облегчением. — Ещё немного — и я бы сам стал блюдом к праздничному столу. Кёльверт тушёный в собственном соку.

Арцци фыркнул, а близняшки прыснули в ладошки. Даже Миа, хоть и по-прежнему чуть напряжённая, не смогла не улыбнуться.

— Тебе помочь, дедушка?

— Нет-нет, спасибо, птенчик. Я почти закончил. Вот посижу минутку — и...

В этот момент в дверь постучали. Миа, не дожидаясь приглашения, вскочила и метнулась к ней. Дверь распахнулась — и в дом шагнула тётя Вивзиан.

— С днём рождения, девочка моя! Подойди-ка, дай тебя обнять! — воскликнула она, сверкая зелёным поясом на тёмно-синем платье, и с такой силой прижала Мию к себе, что та засмеялась, запутавшись в складках ткани.

— Тётя Вивзиан! Ну, тётя! Вы меня задушите!

— Лучше задушить любовью, чем оставить без неё, — ответила та, чмокнула Мию в щёку с характерным звуком и вложила ей в руки свёрток с жёлтой ленточкой. — Здравствуй, Кёль. И вам привет, дети!

— Добрый вечер, тётя Вивзиан! — хором ответили Арцци и близняшки.

— Вивз, ты случаем Червида по пути не встречала? — спросил Кёль, протягивая руки к ней, словно надеялся, что та принесла ответ в ладонях.

— Встречала, конечно. Он уже рядом, скоро будет здесь. У вас всё готово?

— Ещё чуть-чуть — и всё, — но не успел он встать, как Вивзиан ловко подскочила к нему, сорвала с него фартук и, с деловой уверенностью, надела его на себя.

— Тогда ускоримся, — сказала она, затягивая пояс с такой решимостью, будто собиралась отбивать атаку огнедышащего пирога.

— Но...

— Никаких «но», Кёль. Сегодня — праздник. День Мии, между прочим. А ты — её дед, а не поварёнок. Так что иди, и наслаждайся времяпровождением с внучкой. Я всё доделаю. Позову вас, когда пора будет к столу.

И не дожидаясь возражений, исчезла в глубине кухни, шурша юбкой.

— Вот же буря в тапочках, — пробормотал Кёль, вновь опускаясь в кресло. — Работает в таверне, а теперь вот и мою кухню оккупировала.

— Я всё слышу, Кёльверт! — раздался грозный голос Вивзиан откуда-то из глубины кухни.

— Прежде чем она меня убьёт, давайте-ка, дети, подготовимся к ужину. Девочки, идите с Мией — принесите хрусталь из серванта. Арцци, идём в кладовую. Мне нужен один бочонок, но он для меня тяжеловат— не справлюсь без тебя.

Дом тут же ожил: девочки хихикая зашагали по винтовой лестнице, Кёль с Арцци направились в коридор, откуда пахло сушёными травами и яблочным уксусом. В гостиной у камина уютно устроились Нафкины, а с потолка, лениво покачиваясь на хвосте, наблюдал за происходящим Доми, которого, похоже, пробудили голоса.

Всё шло спокойно. До поры.

Когда Кёль распахнул дверь кладовой, изнутри с визгом и хохотом вылетел мохнатый вихрь с ехидными глазами — проказливый пайт Мидо. Он мгновенно стащил бочонок из-под самого носа старика и с радостным воплем помчался через гостиную, вытворяя непристойные жесты всеми свободными конечностями.

— Мидо, верни немедленно! — рявкнул Кёль.

— Ловите его! — подал голос Арцци, и началась погоня.

Пайт носился по дому, сбивая книги, сдирая занавески, толкая всех, кто попадался под руку. Девочки, спустившиеся с хрусталём, едва не выронили бокалы, укрываясь за креслами. Ситуация грозила перерасти в катастрофу — если бы не Доми.

Устав от шума и беспорядка, Доми спрыгнул с потолка и точно в нужный момент схватил Мидо за лысый хвост. Пайт взвизгнул, отпустил бочонок, который Кёль ловко подхватил, и, плюясь проклятиями, кинулся на обидчика.

Но Доми уже испарился — буквально. С громким хлоп, он исчез, познакомив лицо Мидо с ближайшей стеной. Поняв, что битва проиграна, Мидо с гневным писком юркнул за книжный шкаф.

Звонкий смех, что наполнил дом после интенсивной погони, резко оборвался — раздался очередной стук в дверь. Миа, не колеблясь, ринулась к ней, уверенная, что за ней стоит дядя Червид. Однако, распахнув дверь, она замерла.

На пороге стоял не кто иной, как господин Минхольд. Высокий, узкий, как тень от фонарного столба, он был всё тем же — в чёрном плаще, с аккуратно завязанным шарфом, и тем внимательным, почти невидящим взглядом, от которого у Мии всегда появлялось ощущение, что он видит не только её, но и всё, что она когда-либо думала.

— Добрый вечер, Миандра, — произнёс он, склонив голову чуть в сторону, словно бы не приветствовал её, а признавал её существование как факт.

Он держал руки за спиной, и казался, как всегда, таким, будто только что сошёл с иллюстрации к старому учебнику по древним наукам.

— Д-добрый вечер, господин Минхольд, — ответила Миа, неуверенно улыбаясь. Она инстинктивно выпрямилась, будто стояла на школьном осмотре.

Марлок едва заметно приподнял уголки губ — то ли в улыбке, то ли в мысленном комментарии, который он не собирался произносить вслух.

— Господин Кёльверт пожелал, чтобы я заглянул на ваш праздник, — сказал он, подчеркнуто чётко выговаривая каждое слово. — Но, к сожалению, обстоятельства не позволяют мне остаться. Увы, у меня дела, требующие... моего непосредственного участия.

Он выпрямился, и в его руках вдруг оказался свёрток — как будто появился из воздуха. Упакованный аккуратно, обёрнутый плотной бумагой и перевязанный алой лентой, он выглядел странно торжественным, почти ритуальным.

— С днём рождения, Миандра, — произнёс он, протягивая ей свёрток. — Прими этот дар как признание твоих усилий.

Он уже развернулся, тень от его плаща скользнула по полу, когда Миа спохватилась.

— П-постойте, господин Минхольд! — воскликнула она, делая шаг вперёд. — Спасибо вам! Правда. Это очень... неожиданно. И очень приятно.

Он остановился. На мгновение показалось, что он не собирается оборачиваться, но затем он всё же повернул голову через плечо. В его глазах сверкнуло что-то — нечто глубже, чем просто любезность.

— Мне известно, — сказал он тихо, — что Нитэль высоко отзывается о твоей работе. По её словам, ты проявляешь не только усердие, но и — что гораздо важнее — вдумчивость. А это, поверь, встречается редко. Особенно в таких юных годах.

Он кивнул ей, будто ставил невидимую печать на свои слова, и, не произнеся больше ни звука, направился по тропинке, ведущей к главной улице. Плащ его шелестел, как перо по старому пергаменту, и вскоре он скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкий ветер и тёплое волнение, похожее на послевкусие от чего-то волшебного.

Миа стояла в дверях, держа в руках загадочный свёрток, и не знала — улыбнуться ей, задуматься или немного того и другого.

Миа уже собиралась прикрыть дверь, как вдруг на пороге возник дядя Червид — в точности так, будто вынырнул из бледного света фонаря. Он торопливо потушил трубку, засовывая её в карман своего потёртого камзола, на котором не хватало пары пуговиц.

— Вот уж не думал, что меня встретят с таким выражением лица! — воскликнул он с добродушной ухмылкой, стряхивая с плеч осевшую пыль. — Но и ладно. Закон гостеприимства — вещь непреложная. Вот, держи. С днём рождения!

Он извлёк из-под своего странновато уличного плаща (который, по всей видимости, чинил собственноручно и с весьма спорным успехом) книгу — фиолетовую, с золотыми буквами на обложке и белоснежной лентой, словно сделанной из застывшего лунного света.

— Спасибо, дядя Червид, — искренне произнесла Миа, принимая подарок с трепетом, словно он был вовсе не из этого мира. — Проходите, пожалуйста.

Он задержался на секунду, его зелёные глаза скользнули по лицу девочки, будто выискивая в ней нечто давно забытое. Удовлетворённо кивнув, Червид шагнул в дом, оставляя за собой пусть и неприятный. Но такой привычный запах курительной смеси.

Миа, с тихим щелчком, закрыла дверь и положила свёрток с книгой на кресло рядом с подарком от тёти Вивзиан.

Дом, в обычные дни наполненный тишиной и шелестом страниц, теперь дрожал от праздничной суеты: повсюду мелькали тени гостей, раздавался звон бокалов, и даже лестница поскрипывала с особенно торжественным видом.

Дедушка Кёль, устроившись у книжных полок, оживлённо спорил с дядей Червидом. Он размахивал руками, словно дирижировал собственным рассказом, и читал вслух строки из книг, которые, казалось, сами прыгали ему в руки.

Вивзиан, громко сообщив, что через пять минут стол будет сервирован, удалилась на кухню, а затем к умывальнику — смыть с лица пот, сажу и крапинки пряностей.

Нафкины, как обычно, спорили громко и так быстро, что даже тени от их голосов казались затейливыми. Один рассыпал золу на ковёр, другой — на шторы, и оба считали это непременным аргументом в споре.

Вскоре все, притихнув, переместились в кухню, где стол выглядел как результат волшебства сытного и древнего рода: жаркое из ярха благоухало травами и чем-то непостижимым, салат из краснолиста переливался, будто листва на закате, а синий мёд, казалось, мог излечить не только простуду, но и разбитое сердце. Всё это дополняли листариновый сок, лукошко алоники, грибное рагу с сыром и ещё с десяток блюд, названия которых звучали как заклинания.

Миа и её друзья разместились по одну сторону стола, как молодая стража у крепости, а Червид и Вивзиан — напротив, словно старейшины. Дедушка Кёль принёс Мии её подарки и, с почти священным почтением, водрузил их рядом с её стулом.

Приглушив свет, Кёль налил в хрустальный бокал горячего пряного мёда, встал, возвысился — и заговорил, так, как умеют только те, кто носит седину как медаль за мужество:

— Дорогие друзья! Сегодня у нас особый день — нашей Мии исполняется одиннадцать лет! Это знаменательное событие, ведь с этого момента она вступает в новую декаду своей жизни. И до тех пор, пока не достигнет расцвета в свои семнадцать, перед ней открывается новая дорога к достижениям и новым открытиям. Этот жизненный этап будет полон вызовов и трудностей, но я верю, что отвага, знания и желание достичь успеха помогут ей пройти через все испытания и достичь сияющей, пока ещё далёкой, взрослой жизни. Миа, моя внучка, я поздравляю тебя с днём рождения и желаю тебе успеха во всех начинаниях, счастья и верных друзей! За Мию!

— За Мию! — раздалось в ответ, и каждый голос в этой какофонии был как аккорд в песне, которую знают только настоящие друзья.

Миа, раскрасневшись, вскочила и прижалась к дедушке так крепко, что тот хмыкнул — не от боли, а от счастья.

После трапезы подарки раскрывались один за другим, и каждый был чудом по-своему. Пелерина от Вивзиан — глубокого синего цвета, с серебряной заколкой в виде Трилунья — трёх богинь, олицетворяющих рождение, судьбу и смерть. Вивзиан заметила, что пелерина прекрасно дополнит образ девочки, а также согреет её в холодные дни. Арцци же заметил, что пелерина кенарийской работы — а значит, почти наверняка зачарованная.

Подарок господина Минхольда — зеркальце с изображением дворца и выгравированным именем Мии — был неожиданным. Но, заглянув в него, Миа почувствовала, как в её сердце что-то размягчается, как снег, тающий под тёплым взглядом. Девочка внезапно осознала, что была несправедлива к учителю. Она твёрдо решила извиниться перед ним при первой же возможности. И друзья поддержали её решение.

Книга от дяди Червида, конечно, была книгой не простой. Самоучитель по чарам. И ложка, взмывшая над столом, подтвердила: чары — это не только сказки на ночь, но и завтрашний день, если ты достаточно упряма, чтобы в него верить. Старик признался, что уже давно хотел подарить Мии эту книгу, ведь когда она была маленькой, часто мечтала стать чародейкой. Этот жест очень тронул Мию, хотя она уже давно забыла об этой мечте.

— Ну а теперь… — Арцци улыбнулся, так хитро, будто только что напакостил, — наш маленький сюрприз.

Айла и Лэй, сияя, протянули к Мии шкатулку из зелено-голубого камня, будто вырезанную из космической грёзы. Вся поверхность шкатулки была украшена множеством искусных орнаментов и священных надписей, а в центре круглой крышки сверкал большой синий камень. Взяв шкатулку из рук подруг, Миа заметила с правой стороны серебряный рычажок и, не раздумывая, осторожно прокрутила его.

Крышка медленно поднялась, и под звуки нежной, слегка печальной мелодии из недр шкатулки появилась серебряная фигурка крылатой девушки-майлириды, возносящей руки к небесам. Она закружилась на месте и начала медленно двигаться вдоль стенок, то опускаясь, то поднимаясь вновь.

Миа не могла отвести глаз. В этот момент время остановилось, как будто и оно прислушивалось.

— Ребята, — прошептала она, не отрывая взгляда от шкатулки. — Я даже не знаю, что сказать.

— Потому что ещё рано что-то говорить, подруга. — Арцци, засунув руку за пояс, вытащил оттуда конверт с синей печатью.

Миа ахнула от неожиданности.

— Не может быть! Он... он написал?!

— Да, прости нас за этот маленький трюк. Скажем так, это было частью нашего плана.

— Плана? Какого плана? — пуще прежнего удивилась девочка.

— Прочти и узнаешь, — с этими словами мальчик протянул девочке конверт и, взмахнув своим длинным хвостом, отошёл к близняшкам.

Под аккомпанемент шкатулочной мелодии, Миа раскрыла письмо — аккуратно, как будто боялась нарушить магию, сокрытую в каждом витке, чернил.

«Дорогая Миа,

Поздравляю тебя с днём рождения и шлю крепкие-прекрепкие объятия. Мы с ребятами давно замышляли этот подарок — кажется, ещё с тех пор, как ушли первые морозы.

Мастер игрушек — старый друг моего отца, — выточил эту шкатулку из каорлита. Это не просто камень. По приданию, этот камень способен поглощать негатив и исцелять душевные раны. Может, именно поэтому ты сейчас улыбаешься, Миа.

Я знаю, ты скучаешь. Я тоже скучаю. Мои письма стали короче — это правда. Но пусть это будет длинным письмом, написанным сердцем. Я попросил ребят достать его из ящика до зари, чтобы оно добралось до тебя в нужный момент.

Прости, если заставил тебя грустить или сомневаться. Обещаю, скоро всё изменится. Напиши мне. Расскажи, как ты.

Ещё раз, с днём рождения тебя!

Даном.»

Миа, вся залитая румянцем, прижала письмо к груди, словно оно могло потушить огонь, что разгорался в её сердце.

— Какая же я дура, — прошептала она. — Злилась… А он ведь... писал. Пусть коротко, но — писал! Разве это не главное?

Она начала расхаживать по кухне, рассуждая вслух — скорее себе, чем друзьям. А те, сидевшие вокруг, тихонько посмеивались, довольные своей выходкой.

— Вот бандиты, — с ухмылкой заметил дядя Червид, развалившись у камина. Его клешни щёлкали в такт огню. — Провернули всю операцию у девчонки под носом. С таким талантом вам прямая дорожка в правительство.

— Не забивай голову детям всякими глупостями, Червид! — прогремела Вивзиан, вынырнув из кухни. Лицо её раскраснелось от вина, и она слегка покачивалась.

— Да ладно, я же пошутил, — Червид взмахнул клешнями. — И не стоило бы тебе так налегать на вино.

— Я же совсем чуть-чуть выпила, совсем капелюшечку... — Вивзиан икнула и перевела взгляд на детей. — Ой, какая милая шкатулочка! Это от ребят?

— Да, тётя Вивзиан. Они вместе подготовили её для меня, — улыбнулась Миа, уже почти не скрывая смешок. Вивзиан выглядела забавной подшофе.

— Ах, помню, у меня тоже была музыкальная шкатулка! Мой отец, да хранит его анхсум Предзакатная Звезда, часто рассказывал, как я могла слушать её часами. Он даже сочинил для неё колыбельную. — Вивзиан начала что-то напевать, но, когда она взяла высокую ноту, её снова охватила икота, и она чуть было не рухнула прямо на Червида.

— Так, дорогая, давай-ка присядем. «На сегодня достаточно», —сказал старик, подхватывая её, и, поднявшись с кресла, повел обратно на кухню.

— Но я же ещё не допела, Чер! — произнесла она нараспев, слегка наклонившись к Червиду.

— Свят мой Демиург! Ты звала меня Чером в последний раз лет двадцать назад, — рассмеялся старик и, подтолкнув Вивзиан скрылся с ней в проходе.

Тут в дверь снова постучали.

— Я сам, внученька, — Кёль внезапно возник в прихожей. Его голос был мягким, но быстрым, как шаг по мокрой брусчатке. — Вы с ребятами ступайте на кухню. Думаю, самое время заняться пирогом.

Любопытство жгло Мию, как искра бумагу, но перспектива насладиться дедушкиным пирогом в компании друзей показалась ей более привлекательной. Она кивнула и направилась обратно.

Когда дети вернулись на кухню, Червид и Вивзиан были в пылу бурного обсуждения. Но стоило только друзьям занять свои места, как сразу стало понятно, о чём, а точнее, о ком они разговаривали.

— …и пусть не смеет! Этот мерзавец должен уважать отца. Помогать! Работать! — бушевала Вивзиан, словно шторм на озере. — А если бы мой сын вёл себя так, я бы его за дверь, без сапог!

— Ох, Вивз, — попытался её утихомирить Червид, — не место сейчас для споров. Особенно про Бритта.

— Не место?! Да он даже не поздравил Мию! Наверняка сейчас прячется в каком-нибудь переулке, выполняет очередной заказ для Бургомистра… Этот... кромешник!

Удар кулаком по столу вызвал звон — ложки подпрыгнули, как будто испугались.

Миа не дрогнула, но в её глазах вспыхнула тревога. Бритт… Дядя, которого она когда-то боготворила, теперь стал тенью в тени. Целый месяц — ни следа. А ночные сборища кромешников у ратуши… как ветер, всё чаще нашёптывали что зло не спит.

— Дети, давайте я нарежу вам пирог. Кёль сказал, что чуть не съел его прежде, чем поставил в печь, настолько он вкусный. — предложил Червид, стараясь разрядить обстановку.

Но стоило ему встать и потянуться к ножу, как дверь вновь открылась и вошёл Кёль. Но это был уже не тот весёлый дедушка как несколькими минутами ранее. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки дрожали. Он опёрся на косяк, как старое дерево, сломленное бурей, и взгляд его, блуждающий, наткнулся на Мию.

И в глазах — слёзы. Блестящие, как утренний иней.

— Дедушка?! — воскликнула она, оттолкнув стул. — Что с тобой?

— Всё хорошо, малышка… — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Я просто… Я вспомнил. Я ведь так и не подарил тебе свой подарок. Он... наверху.

И в ту же секунду сердце Мии сжалось. Что-то не так. Что-то очень, очень не так.

— Я пойду с тобой! — вырвалось у неё.

— Нет. Останься. Сегодня твой день. Ты должна быть с друзьями… — шаг назад. И тень. Его лицо исчезло в ней, словно исчезала сама суть.

Но Миа не смогла просто стоять. Ринулась к нему — но слишком поздно.

Он рухнул. Как башня, лишённая опоры.

И в тот же миг — словно по сигналу — загрохотал колокол. Ровно двенадцать.

Пирог остался нетронутым.

Шкатулка больше не играла.

А в доме повисла гробовая тишина.