Аромат Рождества (гет)

Как только Рон выбежал из Министерства магии, к нему сразу подлетела Пушинка — сова Гермионы — с бледно-розовой открыткой. Там было написано всего одно предложение: «Косой переулок, кафе-мороженое Флориана Фортескью, 18:00». Гарри взял Рона за плечи и заглянул в глаза:

— Рон, послушай меня! Ты должен пойти!

Друг скривил губы:

— Ха! Почему это?

— Потому что Гермиона не может рассказать всего при министре, при других сотрудниках…в стенах Министерства. Вам с ней нужно как бы…свидание! Точно! Вам с ней нужно тайное свидание, вот Гермиона и решила тебя пригласить!

Рон недоверчиво протянул:

— Ну…я уже сто лет не был на свиданиях…Да и, знаешь, Гарри, нет настроения на них ходить.

Гарри посмотрел на него строго, как отец:

— Так. Сейчас ты пойдёшь к себе, вымоешься и переоденешься, а потом посмотрим. Вот увидишь — в тебе прибавится уверенности! И непременно повысится настроение!

В глазах завхоза зажёгся огонёк:

— Ты так думаешь?...Ну, хорошо.

Оказалось, что кафе сегодня закрывалось раньше, чем обычно. В 18:20 продавцы и официантки начали суетиться, уносить коробки с мороженым и протирать столики. Рон остался сидеть вместе с несколькими припозднившимися посетителями. Он заказал мороженое со сливочным пивом и бутылочку огневиски, чтобы взять с собой.

Наконец, ровно в 18:30 кафе прекратило работу, и парочки вышли одна за другой. Рон вышел последним.

Он медленно шёл мимо закрывающихся магазинов и, наконец, остановился около гостиницы «Волшебная ночь». Прислонившись к стене, он сделал глоток огневиски. Напиток привычно обжёг нутро и разлился по телу, даря быстрое, обманчивое тепло.

Вдруг Рон услышал сквозь открытую форточку номера отеля голос…Гермионы!

Почему она решила вдруг ночевать здесь, а не в своей квартире? Что она здесь делала и с кем разго…

Вдруг его мысли прервал голос Драко. Он называл Гермиону ласковыми игривыми именами и спросил, почему она тогда не сдала переписку в Архив, и хочет ли она, чтобы он её наказал. Голос звучал мягко и бархатисто.

А затем внезапно Рон услышал то, что совсем был не готов услышать.

— Твой дед был бы в восторге от того, как ты провела этого Уизли, Внучка самого Гриндельвальда столько лет притворялась «прилежной заучкой», скрывая в жилах кровь величайшего тёмного мага и древнее наследие Гринграссов. Ты истинная королева нашего факультета.

Гермиона — или та, кого он считал Гермионой — издала тихий, издевательский смешок. В нём не было того тепла, которое знал Рон.

— И последняя в роду Гринграсс, кого ты соблазнил? — игриво переспросила она, и Рон, как ему показалось, услышал шорох шёлковых простыней. — Или ты просто боишься, что моя магия окажется сильнее Вашей, мой господин министр? Но, в самом деле, фамилия Грейнджер была лишь удобной защитой.

Драко Малфой продолжал шептать, целуя её:

— Ты великолепна. Рон никогда не понял бы, почему волосы нашего Хьюго светлеют. Он поверил в твои сказки про серебряные нити…

НАШЕГО Хьюго?!

Рон почувствовал, как мир вокруг него рушится, разбивается на осколки, которые ранят сердце. Женщина, которую он любил, изменила ему. Она не просто изменила ему — она предала саму суть их борьбы со злом. Всё их общее школьное прошлое, битва с Тёмным Лордом, поиски крестражей — было ли это тоже частью её долгой игры?

Рон, прислонившись к ледяной стене, боялся даже вздохнуть. Слова эхом отдавались в его голове: «Внучка Гриндельвальда»... «Последняя в роду Гринграсс».

— Я уже рассказывал своей королеве забавную историю про тётушку Пруэтт?

Гермиона спросила:

— Я слышала, что у мамки моего бывшего была противная сестра, но забыла, как зовут…кажется, Онора?

— Да, всё правильно! Так вот, когда мой отец и дядя Ксено были первокурсниками, произошла забавная история. Представь себе…Тихий вечер в поместье был нарушен звоном колокольчика у ворот. На пороге стояла тётушка Пруэтт — громоздкая, в платье цвета перезрелой сливы, с выражением непоколебимой уверенности на лице.

Мой дед, Абраксас, соблюдая формальности, провёл её в гостиную. Голос тётушки Пруэтт зазвенел, как разбитая ваза:

— Боже мой, Абраксас! Всё здесь такое… древнее. Молли, конечно, говорила, что вы живёте как в музее, но я и представить не могла!

И вот, она опустилась на старинное ореховое кресло, украшенное гербом. Раздался оглушительный хруст, и тётушка Пруэтт, с криком, рухнула на пол, окружённая обломками многовекового дерева.

Наступила тишина. Из-за портьеры выглянул мой отец, его обычно холодные глаза сверкали беззвучным смехом. Тётушка Пруэтт вскочила, раскрасневшись, и завопила;

— Что за дрянь Вы купили! Экономите на мебели? Купили какую-то дешёвку на распродаже! Купите что-то нормальное!

Она ушла, хлопнув дверью. Дед Абраксас вздохнул с облегчением. Но Люциус стоял, сжав кулаки. Дешёвка с распродажи? Это кресло было здесь с незапамятных времён. Оно помнило его прабабку.

Через несколько дней Ксенофилиус, его младший брат, предложил план.

— Она любит шёлк? Пусть почувствует себя частью интерьера!

И на следующее утро мой отец с братом отправились в Косой переулок. На все свои сбережения они купили рулоны ткани — точь-в-точь цвета и качества, как платье тётушки Пруэтт. Той самой «спелой сливы с серебристыми паучками».

Ночью, под покровом тишины, они волшебными заклинаниями обтянули всю гостиную: диваны, кресла, даже торшеры. К утру комната напоминала гигантский сливовый пудинг с блестящими паучками.

Через месяц тётушка Пруэтт, движимая любопытством, вновь появилась в поместье. Она вошла в гостиную — и застыла.

Всё вокруг было ею. Дорогая вышитая ткань её платья кричала со всех поверхностей, повторяясь в складках обивки, в шторах, в абажурах, на скатерти и на салфетках. Даже ручной павлин Малак сидел на сливовой шёлковой подушечке.

— Что… что это такое? — её голос дрогнул.

Отец вышел вперёд, изящно поклонившись родственнице.

— Новая мебель, тётушка Онора. Как Вы и советовали. Современно, не правда ли?

Тётушка Пруэтт начала кричать, задыхаясь:

— Это… это кошмар! Вы обтянули всё этим шёлком! Три тысячи галлеонов за метр! Три тысячи! Немыслимое расточительство! Эта ткань применима исключительно на деликатных платьях!

— Странно, — вступил дядя Ксенофилиус, невинно хлопая ресницами. — Мы думали, что Вам понравится. Ведь Вы так любите этот цвет…

Тётушка Пруэтт окинула взглядом комнату — своё отражение, умноженное в десятках предметов. Её собственный вкус, выставленный на всеобщее посмешище. Красная от стыда, словно помидор, она развернулась и вышла, и больше её нога не ступала в наше поместье.

В гостиной ещё примерно неделю царило это ослепительное шёлковое безобразие, пока дед Абраксас не велел всё вернуть в исходное состояние. Кресло починили, и оно с тех пор стояло во главе стола. Но отец и дядя, иногда, проходя мимо, касались ручки кресла, которое когда-то развалилось под тётушкой Пруэтт, и лёгкая улыбка трогала их губы. Месть, изящная и тихая, как шелест дорогого шёлка, была сладка.

Гермиона, выслушав эту историю, звонко засмеялась, как тогда, в кабинете. Когда смех Гермионы затих, из открытой форточки до слуха Рона долетели звуки поцелуев, а ещё через мгновение начала скрипеть кровать. Рона начало тошнить. Он сполз вниз по инистой стене и опустился на четвереньки.

В это время к нему подбежала Лаванда Браун.

— Ронни, прости меня, я не смогла прийти…Но я везде тебя искала…Ронни, сладенький, что с тобой? О, привет, Гарри!

Издалека к ним спешил Гарри. Он поднял друга с земли, и вместе с Лавандой они довели его до дома. Дома Лаванда приготовила какао с пряностями и дала выпить Рону. После этого они вместе с Гарри уложили Рона на кровать. Завхоз свернулся калачиком и закутался в красный вязаный мамин плед. Он уже согрелся, но его всё ещё трясло. Гарри поставил пустую бутылочку из-под мятной настойки на прикроватный столик и сообщил:

— Мы с Лавандой нашли тебя около отеля «Волшебная ночь». Ты стоял на четвереньках под окном и тебя тошнило. А из кармана выпала пустая бутылка из-под настойки!

Помолчав, Гарри продолжил:

— Рон, осознай, наконец, что бесполезно печалиться по бывшей жене. Она бывшая! И ещё тебе надо осознать, что смешивать сливочный напиток и мятную настойку — опасно! Тебя могло парализовать посреди улицы, а я мог не прийти на помощь.

Рон сейчас был похож на ребёнка, которому подарили красивую коробку, но без подарка внутри.