Аромат Рождества (гет)

Рождество окутало Косой переулок мягким, золотистым светом фонарей и запахом имбирного печенья. Гермиона, завернувшись в теплый шарф, бродила среди витрин, наслаждаясь праздничными украшениями и мелодиями. Ее взгляд случайно упал на небольшой магазин с вывеской "Волшебные ароматы от мадам Розетты". Любопытство взяло верх, и она вошла.

Внутри царил мягкий золотистый свет, не бьющий по глазам с неоновой яростью, но и полумраком его было нельзя назвать, Магазин был наполнен сложным, интригующим букетом запахов. Стеклянные флаконы всех форм и размеров мерцали на полках, отражая тусклый свет. За прилавком стояла пожилая женщина с добрыми глазами и копной розовых кудрявых волос, похожих на сахарную вату.

— Добрый вечер, — улыбнулась она. — Что-то ищете?

Гермиона, немного смутившись, призналась:

— Я… я ищу, возможно, что-то особенное.

Ее взгляд упал на небольшой, изящный флакончик из зеленоватого стекла, стоящий отдельно от остальных. Он был украшен тонким серебряным узором, напоминающим стебли травы. Гермиона взяла его в руки. От него исходил удивительный, свежий аромат — словно только что скошенная трава после летнего дождя, смешанная с прохладным бризом морской соли и легкой, едва уловимой пряностью, напоминающей о теплом камине и рождественских специях.

— О, это духи "Эхо сердца", — произнесла мадам Розетта, заметив ее интерес. — Это очень необычный аромат.

— Запах прекрасен, — прошептала Гермиона, поднося крышку флакончика ближе к носу. — Но что в нём необычного?

— Это аромат истинной любви, — загадочно улыбнулась продавщица. — Он пахнет приятно лишь для того мужчины, который искренне любит Вас. Для всех остальных… ну, для всех остальных он может пахнуть совсем иначе.

Гермиона вспомнила о Роне. Сегодня у них должна состояться встреча по поводу опеки над детьми. Может быть, это знак? Она всегда сомневалась в их отношениях, в их будущем. Но Рон, хоть сейчас и перестал быть мужем, теперь был ее приятелем, её партнёром. Она хотела верить, что хоть какие-то чувства не угасли.

— Я возьму эти духи, — решительно сказала Гермиона.

Расплатившись, она вышла из магазина, чувствуя легкое волнение. Дома она переоделась в изящное вязаное платье бордового цвета, завила кончики волос и аккуратно нанесла несколько капель "Эха сердца" на запястья и шею. Аромат обволакивал ее, даря ощущение свежести и уверенности.

Рон пришел, как всегда, вяло улыбающийся, растрепанный и в помятой рубашке. Они сели за столик в уютном кафе, заказали чай с яблочным пирогом и начали непринужденную беседу. Гермиона чувствовала себя немного напряженной, ожидая реакции Рона на духи.

Они обсуждали последнее решение суда по поводу опеки, когда Рон вдруг нахмурился. Он начал говорить, и его голос звучал странно:

— Гермиона, тебе надо помыться. От тебя воняет!

Слова ударили Гермиону, как пощечина. Воняет? От неё? Она же только что нанесла духи! Она прошептала, не веря своим ушам:

— Что?

— Я говорю, воняет! — повторил Рон громче, его лицо исказилось в гримасе отвращения. — Как будто… как будто кто-то рыбий жир пролил! Я не могу здесь сидеть!

С этими словами он резко встал, опрокинув стул, и, не заплатив, вышел из кафе, оставив Гермиону в полном оцепенении. Некоторые посетители оглянулись и с удивлением посмотрели в их сторону.

Гермиона сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как горят ее щеки. Унижение, боль и недоумение смешались в горький ком в горле.

Рыбий жир? Неужели это правда? Неужели для Рона ее аромат был настолько отвратителен? Значит, мадам Розетта была права. Значит, Рон… он не любит ее. Эта мысль пронзила её, как ледяная игла, и Гермиона почувствовала, как на глаза хотят навернуться слёзы.

Она расплатилась за чай, её руки дрожали. Выйдя из кафе, она огляделась, но Рона уже нигде не было. Косой переулок, несколько минут назад казавшийся таким ярким и праздничным, теперь выглядел серым и безразличным. Гермиона почувствовала себя потерянной.

Она медленно побрела по улице, занесённой пушистым снегом, пытаясь осмыслить произошедшее. Все их отношения, все эти годы дружбы, а потом и попытки чего-то большего… Неужели все это было иллюзией? Неужели она ошибалась в Роне?

Вдруг она услышала голос позади себя. Низкий, с весёлой ноткой.

— Добрый вечер, миссис Грейнджер! Вкусно пахнете!

Гермиона резко обернулась. Перед ней стоял министр магии. Он был одет в элегантное чёрное пальто до колен, а на голове был картуз с соболиным мехом. Его приятный бежевый цвет удачно оттенял платиновые волосы, а в серых глазах, как всегда, плясали искорки. Но на этот раз в его взгляде легкое любопытство и… что-то ещё, что Гермиона не могла определить.

Она удивленно моргнула. Вкусно пахнете? После слов Рона это прозвучало как издевательство.

— Вы что-то хотели, господин Малфой? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Драко слегка приподнял бровь.

— Просто проходил мимо. И, должен признать, этот парфюм… он довольно интригующий. Свежая трава, морской бриз… и что-то ещё. Необычно для Вас, Грейнджер. Обычно Вы так не пахнете.

Гермиона почувствовала, как ее щеки снова вспыхнули, но на этот раз не от унижения, а от неожиданности. Он действительно чувствовал этот аромат? Тот самый, который мадам Розетта назвала "Эхом Сердца"?

— Вы… Вы чувствуете запах свежей травы и морской соли? — осторожно спросила она.

Драко кивнул, его взгляд стал более серьезным. Он полюбопытствовал:

— Да. И это… это очень приятно. А как называются эти духи?

Гермиона смотрела на него, пытаясь понять. Почему Рон почувствовал "рыбий жир", а мистер Малфой… чувствовал то же, что и она?

В ее голове пронеслась мысль, от которой перехватило дыхание. Неужели… неужели это возможно? Неужели все это время она смотрела не в ту сторону?

Драко, заметив ее замешательство, сделал шаг ближе.

— Миссис Грейнджер? Вы в порядке?

Гермиона медленно покачала головой, ее глаза расширились от осознания.

— Я… я думаю, да, господин Малфой. Я думаю, что только сейчас кое-что поняла.

Она посмотрела в его глаза, в которых теперь читалось нечто большее, чем просто любопытство. Возможно, Рождество приготовило для нее совсем другой подарок, чем она ожидала. И, возможно, этот подарок пахнет свежей травой, морской солью и… чем-то совершенно новым и неожиданным.

Дверь в кабинет завхоза Уизли была приоткрыта, и из нее доносился приглушенный звук, похожий на бормотание. Гарри, с легким беспокойством, толкнул ее и вошел. Картина, представшая перед ним, была далека от обычной суеты и порядка, который обычно царил в этом помещении, даже когда за него отвечал Рон.

Рон сидел на смятой постели. Его рыжие волосы были растрепаны еще сильнее обычного, а глаза, обычно полные жизни, казались потухшими. От него исходил отчетливый запах спиртного, который Гарри почувствовал еще у двери.

— Рон? Что случилось? — спросил Гарри, подходя ближе и осторожно садясь на край кровати.

Рон поднял голову, и в его глазах мелькнула смесь боли и отчаяния. Он сделал глубокий вдох, который, казалось, дался ему с трудом.

— Гарри… я… я должен был давно тебе сказать…я развёлся с Гермионой.

Гарри замер. Развёлся? С Гермионой? Это казалось немыслимым. Они были вместе так долго, казались такой отличной парой. Гарри с трудом вымолвил:

— Но…почему?

Рон отвернулся, уставившись в стену.

— Дети… они не мои, Гарри. Я заметил… их волосы. Они светлеют.

Гарри почувствовал, как его охватывает холод. Он знал, как сильно Рон любит своих детей, и эта мысль, эта уверенность в предательстве, должна была быть невыносимой.

— Рон, ты уверен? Может быть, это просто… генетика? Или…

— Нет, Гарри. Я знаю. И я развёлся, потому что не мог больше так жить.

Голос Рона дрогнул. Он снова сделал глоток из бутылки, которая стояла рядом.

Гарри молчал, пытаясь переварить услышанное. Он видел, как страдает его друг, и чувствовал себя беспомощным. Но он также знал Гермиону. Он не верил, что она могла бы так поступить.

Рон с досадой пнул красный кожаный чемодан, стоявший перед кроватью. Чемодан, словно бегемот, раскрыл свою бархатную пасть, из которой на пол выпало несколько вещей.

Среди выпавших вещей Гарри заметил фотографии. На них Гермиона, одетая в свадебное платье, прижималась щекой к…Драко?

Гарри обомлел. Этих фотографий было несколько десятков, и все они были из свадебного путешествия. Рядом лежали билеты в Рутению на двоих, свадебный сертификат на путешествие и несколько леденцов в форме сердечек.

— Я нашёл это среди вещей, которые она оставила.

Гарри поднял несколько фотографий и начал объяснять Рону:

— Послушай, Рон, посмотри на эти даты! Гермиона не могла быть замужем за министром до тебя. Это странно…

Рон вдруг язвительно сказал:

— Да?! А тебе не странно то, что, если считать от этой даты девять месяцев, то получится день рождения Хьюго?! И, как будто совсем не странно то, что она за полгода до рождения Розы уехала проведать маму на Рождество?!

Гарри попытался успокоить друга:

— Это может быть случайным совпадением, Рон. Пойми, не стоит прямо бросать в лицо Гермионе обвинения. Во-первых, она уважаемая сотрудница Министерства магии, во-вторых, у тебя нет веских доказательств.

Рон отхлебнул из зеленоватой бутылки и поморщился. Гарри похлопал его по плечу, стараясь приободрить:

— Что ты, Рон! Ни в коем случае не надо пить! Завтра мы пойдем в Министерство. Ты должен поговорить с Гермионой. Может быть, есть какое-то объяснение этому маскараду и вообще тому, что происходит.

Рон медленно поднял голову, в его глазах мелькнула искра надежды, смешанная с горечью.

— Ты думаешь, она… объяснит?

Гарри уверил друга:

-Я думаю, что да. И ты должен услышать её. Мы пойдем вместе.

Следующее утро встретило их прохладным, но ясным небом. Гарри чувствовал напряжение, витающее в воздухе, когда они шли по коридорам Министерства магии. Рон шёл рядом, его плечи были опущены, но в глазах горел решительный огонь.

Они добрались до Отдела магического правопорядка. Гарри остановился у двери, но Рон, не дожидаясь приглашения, распахнул ее и ворвался внутрь.

Гермиона стояла спиной к двери, ее силуэт был четко виден на фоне огромного окна, из которого открывался вид на панораму Лондона. Она, казалось, была погружена в свои мысли, глядя куда-то вдаль. Рон крикнул:

— Грязная тряпка! Ты мне изменяла!

Рон подбежал к столу и швырнул охапку писем и фотографий, которые разлетелись по гладкой полированной поверхности стола. Гарри почувствовал, как его сердце сжалось. Он видел, как Гермиона вздрогнула и медленно начала поворачиваться.

Когда она обернулась, на ее лице застыло выражение глубокого удивления, смешанного с чем-то, что Гарри не мог сразу определить. И тут Гарри заметил, что чуть в стороне от окна, стоял Драко Малфой. Он спокойно прислонился к книжному шкафу, одетый в безупречный угольно-чёрный костюм и мантию, как всегда, прихваченную двумя скрещенными серебряными булавками. Его лицо сейчас выражало лишь лёгкое недоумение.

После короткой, но мучительной паузы, господин Малфой с холодной вежливостью, спросил:

— Мистер Уизли, Вы хорошо себя чувствуете?

Гермиона вдруг засмеялась. Это был не истерический смех, не смех отчаяния, а чистый, звонкий, почти беззаботный смех, который, казалось, совершенно не соответствовал ситуации.

Гарри был растерян. Он стоял между двумя огнями. Рон, его лучший друг, сейчас был обижен, зол и глубоко несчастен. Гермиона, его другая лучшая подруга, стояла перед ним, смеясь. Гарри не мог помочь обиженному, разозленному Рону и при этом не обидеть Гермиону. Наконец, Гарри выступил вперёд и сказал:

— Э…э…миссис Грейнджер, Рон Вас подозревает и, как бы сказать…очень сомневается в отцовстве Ваших с ним детей.

Его голос звучал сухо, хрипло, словно горло забили песком.

Гермиона, все еще улыбаясь, но уже более сдержанно, посмотрела на Рона.

— Рон Уизли… Вы что, действительно думаете, что я изменяла с министром магии?

В ее голосе прозвучали нотки чего-то, что Гарри принял за лёгкое веселье.

Рон, чье лицо было пунцовым от гнева и унижения, лишь фыркнул и процедил сквозь сжатые зубы:

— А что мне еще остаётся думать? Дети! Их волосы! Они светлеют! И на фотографиях, как мне кажется, Вы с ним!

Гермиона посмотрела на него исподлобья и тонко усмехнулась:

— Мистер Уизли! Когда мы с Вами искали крестражи, то Вам казалось, что я с господином Поттером. Сейчас Вам кажется, что я с министром Малфоем. А что Вам покажется завтра? Что я с почтовой совой? Боюсь, что мятная настойка плохо на Вас влияет!

Драко Малфой издал тихий, едва слышный смешок, напоминающий покашливание.

Гермиона снова усмехнулась, а затем, сделав глубокий вдох, подошла к столу и взяла с него несколько пергаментов.

— Мистер Уизли, я думаю, нам, действительно, нужно поговорить. И, возможно, кое-что прояснить. Вы говорите о волосах Ваших детей. Вы заметили, что они светлеют. И Вы сделали вывод, что дети не Ваши.

Рон огрызнулся:

— А какой мне ещё делать вывод?

В глазах Гермионы мелькнул огонёк:

— А Вы когда-нибудь задумывались о том, что это может быть связано с… магией?

Рон неподдельно удивился:

— С…чем? С магией?

Гермиона продолжила, обратившись к Гарри:

— Мистер Поттер, Вы помните, как несколько месяцев назад мы с Вами и профессором Луной Лавгуд обсуждали новый проект Министерства по изучению древних чар, влияющих на физические характеристики и генетику?

Гарри вдруг почувствовал, как в его голове что-то щёлкнуло. Он смутно припоминал этот разговор.

— Я тогда говорила, что это очень интересная область, и что я хотела бы принять в ней участие.

Гермиона начала чертить в воздухе родовое древо Уизли, и называть родственников и родственниц Рона, о существовании половины которых он даже не знал. И от этого он начал чувствовать себя неловко.

— Ветка Пруэттов даёт нам яркий пример гена «серебряных нитей». Мы можем видеть частичное проявление этого редкого гена, например, у Ярла Пруэтта, а также у его сестры — Эхры Пруэтт…

Рон молчал в замешательстве. Верил он бывшей жене или нет? Было сложно сказать.

И вдруг Гарри заметил, что в кабинете также находилась глава Отдела тайн — Луна Лавгуд. Она спокойно подошла к Рону и объяснила:

— Кстати, я хочу добавить…Боюсь, что в этом недоразумении с фотографиями виновата я. Эти фотографии и письма с признаниями были частью расследования, организованного мной. Гермиона и господин министр под видом молодожёнов должны были приехать в Рутению на поиски родственников профессора Снейпа! И, надо заметить, что способность господина Малфоя видеть сквозь мантию-невидимку вместе с аналитическим умом миссис Грейнджер дали блестящий результат!

Гарри почувствовал, что Рон теперь в ещё большем замешательстве. Он хотел спросить, всё ли ему ясно, но друг невнятно пробормотал:

— Э-э-э…извините.

Как только Рон выбежал из Министерства магии, к нему сразу подлетела Пушинка — сова Гермионы — с бледно-розовой открыткой. Там было написано всего одно предложение: «Косой переулок, кафе-мороженое Флориана Фортескью, 18:00». Гарри взял Рона за плечи и заглянул в глаза:

— Рон, послушай меня! Ты должен пойти!

Друг скривил губы:

— Ха! Почему это?

— Потому что Гермиона не может рассказать всего при министре, при других сотрудниках…в стенах Министерства. Вам с ней нужно как бы…свидание! Точно! Вам с ней нужно тайное свидание, вот Гермиона и решила тебя пригласить!

Рон недоверчиво протянул:

— Ну…я уже сто лет не был на свиданиях…Да и, знаешь, Гарри, нет настроения на них ходить.

Гарри посмотрел на него строго, как отец:

— Так. Сейчас ты пойдёшь к себе, вымоешься и переоденешься, а потом посмотрим. Вот увидишь — в тебе прибавится уверенности! И непременно повысится настроение!

В глазах завхоза зажёгся огонёк:

— Ты так думаешь?...Ну, хорошо.

Оказалось, что кафе сегодня закрывалось раньше, чем обычно. В 18:20 продавцы и официантки начали суетиться, уносить коробки с мороженым и протирать столики. Рон остался сидеть вместе с несколькими припозднившимися посетителями. Он заказал мороженое со сливочным пивом и бутылочку огневиски, чтобы взять с собой.

Наконец, ровно в 18:30 кафе прекратило работу, и парочки вышли одна за другой. Рон вышел последним.

Он медленно шёл мимо закрывающихся магазинов и, наконец, остановился около гостиницы «Волшебная ночь». Прислонившись к стене, он сделал глоток огневиски. Напиток привычно обжёг нутро и разлился по телу, даря быстрое, обманчивое тепло.

Вдруг Рон услышал сквозь открытую форточку номера отеля голос…Гермионы!

Почему она решила вдруг ночевать здесь, а не в своей квартире? Что она здесь делала и с кем разго…

Вдруг его мысли прервал голос Драко. Он называл Гермиону ласковыми игривыми именами и спросил, почему она тогда не сдала переписку в Архив, и хочет ли она, чтобы он её наказал. Голос звучал мягко и бархатисто.

А затем внезапно Рон услышал то, что совсем был не готов услышать.

— Твой дед был бы в восторге от того, как ты провела этого Уизли, Внучка самого Гриндельвальда столько лет притворялась «прилежной заучкой», скрывая в жилах кровь величайшего тёмного мага и древнее наследие Гринграссов. Ты истинная королева нашего факультета.

Гермиона — или та, кого он считал Гермионой — издала тихий, издевательский смешок. В нём не было того тепла, которое знал Рон.

— И последняя в роду Гринграсс, кого ты соблазнил? — игриво переспросила она, и Рон, как ему показалось, услышал шорох шёлковых простыней. — Или ты просто боишься, что моя магия окажется сильнее Вашей, мой господин министр? Но, в самом деле, фамилия Грейнджер была лишь удобной защитой.

Драко Малфой продолжал шептать, целуя её:

— Ты великолепна. Рон никогда не понял бы, почему волосы нашего Хьюго светлеют. Он поверил в твои сказки про серебряные нити…

НАШЕГО Хьюго?!

Рон почувствовал, как мир вокруг него рушится, разбивается на осколки, которые ранят сердце. Женщина, которую он любил, изменила ему. Она не просто изменила ему — она предала саму суть их борьбы со злом. Всё их общее школьное прошлое, битва с Тёмным Лордом, поиски крестражей — было ли это тоже частью её долгой игры?

Рон, прислонившись к ледяной стене, боялся даже вздохнуть. Слова эхом отдавались в его голове: «Внучка Гриндельвальда»... «Последняя в роду Гринграсс».

— Я уже рассказывал своей королеве забавную историю про тётушку Пруэтт?

Гермиона спросила:

— Я слышала, что у мамки моего бывшего была противная сестра, но забыла, как зовут…кажется, Онора?

— Да, всё правильно! Так вот, когда мой отец и дядя Ксено были первокурсниками, произошла забавная история. Представь себе…Тихий вечер в поместье был нарушен звоном колокольчика у ворот. На пороге стояла тётушка Пруэтт — громоздкая, в платье цвета перезрелой сливы, с выражением непоколебимой уверенности на лице.

Мой дед, Абраксас, соблюдая формальности, провёл её в гостиную. Голос тётушки Пруэтт зазвенел, как разбитая ваза:

— Боже мой, Абраксас! Всё здесь такое… древнее. Молли, конечно, говорила, что вы живёте как в музее, но я и представить не могла!

И вот, она опустилась на старинное ореховое кресло, украшенное гербом. Раздался оглушительный хруст, и тётушка Пруэтт, с криком, рухнула на пол, окружённая обломками многовекового дерева.

Наступила тишина. Из-за портьеры выглянул мой отец, его обычно холодные глаза сверкали беззвучным смехом. Тётушка Пруэтт вскочила, раскрасневшись, и завопила;

— Что за дрянь Вы купили! Экономите на мебели? Купили какую-то дешёвку на распродаже! Купите что-то нормальное!

Она ушла, хлопнув дверью. Дед Абраксас вздохнул с облегчением. Но Люциус стоял, сжав кулаки. Дешёвка с распродажи? Это кресло было здесь с незапамятных времён. Оно помнило его прабабку.

Через несколько дней Ксенофилиус, его младший брат, предложил план.

— Она любит шёлк? Пусть почувствует себя частью интерьера!

И на следующее утро мой отец с братом отправились в Косой переулок. На все свои сбережения они купили рулоны ткани — точь-в-точь цвета и качества, как платье тётушки Пруэтт. Той самой «спелой сливы с серебристыми паучками».

Ночью, под покровом тишины, они волшебными заклинаниями обтянули всю гостиную: диваны, кресла, даже торшеры. К утру комната напоминала гигантский сливовый пудинг с блестящими паучками.

Через месяц тётушка Пруэтт, движимая любопытством, вновь появилась в поместье. Она вошла в гостиную — и застыла.

Всё вокруг было ею. Дорогая вышитая ткань её платья кричала со всех поверхностей, повторяясь в складках обивки, в шторах, в абажурах, на скатерти и на салфетках. Даже ручной павлин Малак сидел на сливовой шёлковой подушечке.

— Что… что это такое? — её голос дрогнул.

Отец вышел вперёд, изящно поклонившись родственнице.

— Новая мебель, тётушка Онора. Как Вы и советовали. Современно, не правда ли?

Тётушка Пруэтт начала кричать, задыхаясь:

— Это… это кошмар! Вы обтянули всё этим шёлком! Три тысячи галлеонов за метр! Три тысячи! Немыслимое расточительство! Эта ткань применима исключительно на деликатных платьях!

— Странно, — вступил дядя Ксенофилиус, невинно хлопая ресницами. — Мы думали, что Вам понравится. Ведь Вы так любите этот цвет…

Тётушка Пруэтт окинула взглядом комнату — своё отражение, умноженное в десятках предметов. Её собственный вкус, выставленный на всеобщее посмешище. Красная от стыда, словно помидор, она развернулась и вышла, и больше её нога не ступала в наше поместье.

В гостиной ещё примерно неделю царило это ослепительное шёлковое безобразие, пока дед Абраксас не велел всё вернуть в исходное состояние. Кресло починили, и оно с тех пор стояло во главе стола. Но отец и дядя, иногда, проходя мимо, касались ручки кресла, которое когда-то развалилось под тётушкой Пруэтт, и лёгкая улыбка трогала их губы. Месть, изящная и тихая, как шелест дорогого шёлка, была сладка.

Гермиона, выслушав эту историю, звонко засмеялась, как тогда, в кабинете. Когда смех Гермионы затих, из открытой форточки до слуха Рона долетели звуки поцелуев, а ещё через мгновение начала скрипеть кровать. Рона начало тошнить. Он сполз вниз по инистой стене и опустился на четвереньки.

В это время к нему подбежала Лаванда Браун.

— Ронни, прости меня, я не смогла прийти…Но я везде тебя искала…Ронни, сладенький, что с тобой? О, привет, Гарри!

Издалека к ним спешил Гарри. Он поднял друга с земли, и вместе с Лавандой они довели его до дома. Дома Лаванда приготовила какао с пряностями и дала выпить Рону. После этого они вместе с Гарри уложили Рона на кровать. Завхоз свернулся калачиком и закутался в красный вязаный мамин плед. Он уже согрелся, но его всё ещё трясло. Гарри поставил пустую бутылочку из-под мятной настойки на прикроватный столик и сообщил:

— Мы с Лавандой нашли тебя около отеля «Волшебная ночь». Ты стоял на четвереньках под окном и тебя тошнило. А из кармана выпала пустая бутылка из-под настойки!

Помолчав, Гарри продолжил:

— Рон, осознай, наконец, что бесполезно печалиться по бывшей жене. Она бывшая! И ещё тебе надо осознать, что смешивать сливочный напиток и мятную настойку — опасно! Тебя могло парализовать посреди улицы, а я мог не прийти на помощь.

Рон сейчас был похож на ребёнка, которому подарили красивую коробку, но без подарка внутри.

Гермиона Грейнджер стояла у окна отеля, наблюдая за тем, как снег тихо укрывает землю мягким покрывалом. В ее руке была чашка с горячим чаем, а в голове — вихрь мыслей, связанных с недавним разговором. Драко Малфой сидел в кресле напротив, его взгляд был прикован к ней, ожидая продолжения.

Наконец, Гермиона повернулась, ее глаза встретились с его. В них читалась смесь решимости и легкой тревоги. Голос Гермионы был тихим, но решительным:

— Я вспомнила, что ещё сказал мне твой дядя. Он сказал, что не все ветви Древа цветут, некоторые обязательно засыхают. Он имел ввиду ветвь Гриндельвальда.

Драко медленно кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на понимание. Он отставил свою чашку на небольшой столик рядом с кроватью. Он начал говорить, и голос его был ровным, как всегда, когда министр говорил о чём-то серьёзном.

— Мне кажется, он имел в виду не только тебя, но и себя тоже.

Гермиона нахмурилась, пытаясь уловить его мысль. Она знала, что Драко редко говорил что-то просто так, каждое его слово имело свой вес и подтекст. Он продолжил с ноткой горечи и смирения:

— Лавгуды — засохшая ветвь на нашем Древе. Новая, но засохшая.

Гермиона никогда раньше не задумывалась о такой связи, хотя знала о родстве Лавгудов и Малфоев. Слова Драко открыли новую, мрачную перспективу. Гермиона прошептала:

— Но… как? Лавгуды всегда были… другими. Они верили в странные вещи.

Драко усмехнулся:

— Именно поэтому. Дядя Ксено выбрал свой странный путь. Но он не стал нам чужим.

Он встал и подошел к окну, становясь рядом с Гермионой. Его взгляд был устремлен вдаль, на серые деревья.

— Он был прав. Некоторые ветви, даже если они молоды и полны жизни, могут засохнуть, если они отрываются от корней, от того, что питает их. Лавгуды — это ветвь, которая просто решила расти в другом направлении. И она засохла для дедушки Абраксаса. Но кровь дала о себе знать, Минни. Вспомни, что тогда, в погоне за крестражами, Ксенофилиус выбрал спасти свою дочь, родную кровинку, а не…

Гермиона поняла, что всегда видела Лавгудов как символ свободы, независимости, веры в необычное. Но не как засохшую ветвь. Она спросила:

— Но разве это не замечательно? Разве это не значит, что они нашли свой собственный путь, даже если они были немного... другими?

Драко повернулся к ней, его глаза были полны сложной смеси эмоций. Он сделал паузу, а затем добавил, его голос стал чуть тише, почти задумчивым.

— Дядя Ксено всегда был провидцем. Он видел, что происходит с нашим родом. Он видел, как мы сами засыхаем от жадности, от лжи, от страха. Он видел, как мы цепляемся за прошлое, которое уже не питает нас, а лишь истощает. И он, возможно, видел в своей ветви не просто отступников, а предупреждение. Предупреждение о том, что если ветвь не получает нужных ей соков, она неизбежно увядает.

Гермиона задумалась. Слова Драко несли в себе печаль. Сейчас, слушая Драко, она видела в нем не только наследника темного прошлого, но и человека, который пытается понять и осмыслить его.

— Значит, он говорил о том, что род твоей матери, Блэков сам находится на грани увядания?

Драко кивнул, его взгляд стал еще более задумчивым.

— Возможно. Он видел, как мы и Блэки, становимся все более… хрупкими. Как наши корни слабеют, потому что Блэки перестали искать новую почву, новые источники силы. Мы зациклились на своей собственной, давно иссякшей плодородности.

Он снова повернулся к окну.

— Мой дядя чудак, но он часть этого Древа. И он тогда видел, как оно болеет. А я… я всё пытаюсь понять, могу ли я что-то изменить. Могу ли я, как последний из рода Блэков, найти новые соки для этой засохшей ветви. Или я тоже обречён засохнуть вместе с ней?

Гермиона подошла к нему и осторожно положила руку ему на плечо. Она не знала, что сказать, но чувствовала, что в этот момент ему нужна была поддержка. Гермиона тихо сказала:

— Знаешь, мы... Мы всё же живы. Мы видим это. Мы задаем вопросы. Это уже не засохшая ветвь. Я уверена, что оба наших рода — Гриндельвальд и Блэк — будут цвести, если дать новую кровь.