След: Дом, где время сломалось (джен)

Утро пришло резко — через маленькое волоковое окошко, затянутое бычьим пузырём. В избе пахло дымом от печи, сеном и вчерашним квасом. Галина проснулась первой. Лежала на лавке, укрытая грубым рядном, и смотрела в потолок из потемневших брёвен. Рядом тихо посапывал Круглов — он всю ночь спал у двери, будто караулил. На другой лавке ворочался Майский, бормоча что-то про «эти сарафаны». Холодов и Тихонов устроились на полу на соломе, Антонова — в углу, свернувшись калачиком.

Галина села. Тело ныло от непривычной постели. «Второй день, — подумала она. — Или уже третий? Время здесь другое». Она тихо встала, поправила чужую рубаху, которая висела на ней мешком, и подошла к печи. Агафья уже возилась у огня, помешивая кашу в чугунке.

— Доброе утро, хозяюшка, — сказала Галина тихо.

Агафья кивнула, но глаза были настороженные:

— Слава Богу, что живы. Василий вчера до полуночи у церкви стоял, всё молился. Люди шепчутся.

Игнат вошёл из сеней, отряхивая руки от земли — уже успел обойти двор.

— Проснулись? Добро. Садитесь есть. А после поговорим.

Завтрак был простым: густая пшённая каша на воде, ржаной хлеб, квас и солёные грибы. Команда ела молча сначала, потом начали переглядываться. Холодов ткнул ложкой в кашу:

— Вкусно. Но я бы сейчас за нормальный кофе душу продал.

Майский фыркнул:

— А я за нормальный душ. И за то, чтобы эти порты не жали в самых неподходящих местах.

Тихонов ковырял ложкой, не поднимая глаз:

— Если это не сон, то мы в полной жопе. Солнце встало в правильной стороне. Вчерашний день был реальным. Значит, и сегодня будет.

Круглов молча ел, но взгляд то и дело возвращался к Галине. Она поймала этот взгляд и едва заметно кивнула: «Держимся».

После завтрака Игнат отозвал их в дальний угол избы. Агафья вышла во двор — «чтобы не мешать».

— Слушайте внимательно, — начал староста низким голосом. — Батюшка Алексий был хорошим человеком. Строгим, но справедливым. Люди его уважали. На исповедь ходили, грехи замаливали. Но… не все любили.

Галина села ближе:

— Кто мог желать ему зла?

Игнат почесал бороду:

— Кузнец Глеб. Живёт у реки, в крайней избе с красным коньком. Батюшка его при всех за блуд обличил — с чужой женой крутил. Глеб грозился, что «руки оторвёт». Вдова Марфа — вторая изба от церкви, одна с двумя детьми. Шептали, что батюшка к ней захаживал по вечерам. Не по-божески. Тиун Еремей — тот в волости живёт, за двадцать вёрст, но иногда наезжает. Батюшка знал, что он с дани княжеской ворует. Грозил князю написать. А мой сын Иван… — Игнат поморщился. — Живёт со мной, но отдельно в клети. Серебро церковное стащил, батюшка застал. Отлупил при всех. Но чтоб убить… не знаю.

Круглов кивнул:

— Подходы нужны разные. К кузнецу — силой не брать. К вдове — по-женски. К тиуну — когда приедет.

Майский улыбнулся:

— А я могу к вдове. Новгородский купец, богатый, одинокий…

Галина бросила на него взгляд:

— Сергей, не начинай.

В этот момент в дверь постучали. Василий. Вошёл тихо, с улыбкой, глаза красные от недосыпа.

— Мир дому сему. Пришёл спросить — не нужно ли чего купцам? Может, для торговли помощь?

Игнат нахмурился, но кивнул:

— Спасибо, Василий. Сами управимся.

Василий задержался взглядом на Галине, потом на Майском:

— Если что — я в церкви. Молюсь за батюшку. И за вас, странники.

Ушёл. Команда переглянулась.

— Любопытный, — тихо сказал Тихонов. — Слишком.

— Но пока не мешает, — ответила Галина. — Работаем по плану. Помогаем по хозяйству. Смотрим, слушаем. Не высовываемся.

День начался с работы.

Сначала носили воду от колодца. Антонова и Галина пошли первыми. Женщины у колодца замолкали, когда они подходили. Одна молодая баба в синем сарафане прошептала подруге:

— Это те… из ниоткуда. Кара…

Но другая, постарше, улыбнулась Антоновой:

— Помогать пришла? Доброе дело.

Антонова улыбнулась в ответ — тепло, по-доброму:

— Поможем. У вас тут травы хорошие. Я мазь сделаю от царапин.

К обеду уже полдеревни знало: «купчиха Валентина лечит».

Майский пошёл колоть дрова за сараем. Скинул рубаху — жара стояла — и взялся за топор. Мышцы играли, пот блестел на спине. Через пять минут у забора уже стояли три девки с вёдрами, будто случайно проходили. Шептались, хихикали.

— Ох, новгородец…

Одна посмелее крикнула:

— А сильный купец! Небось в Новгороде все такие?

Майский подмигнул, вытер пот рукой:

— Не все, красавица. Но я — самый.

Мужики, что проходили мимо, хмурились. Особенно один — здоровый, как медведь, с рыжей бородой, по имени Фёдор, плотник. Подошёл, сплюнул:

— Ты, купец, девок не смущай. У меня жена вон стоит.

Майский выпрямился, всё ещё с топором в руке:

— Брат, я просто дрова колю. Не со зла.

Фёдор шагнул ближе:

— А ну-ка, новгородский, покажи, как ты колоть умеешь по-нашему.

Они схватились за топор по очереди. Майский промахнулся пару раз — непривычно. Фёдор заржал. Потом Майский попросил показать правильно. Фёдор показал. Через десять минут они уже вместе кололи, хлопали друг друга по плечу и пили квас из одной кружки.

— Брат ты мой, — сказал Фёдор, обнимая Майского. — Хоть и странный, а свой.

Майский потом вернулся в избу и шепнул Круглову:

— Я теперь местный. Почти.

Круглов только хмыкнул:

— Смотри, чтобы местные мужики тебе голову не оторвали, «магнит».

Тихонов тем временем возился у избы. Нашёл ровный шест, вбил в землю, положил камни по кругу, отметил тень. Солнечный календарь — примитивный, но точный.

— Завтра узнаем, когда полдень, — сказал он Галине. — Чтобы не сбиться со счёта дней.

Галина кивнула:

— Молодец, Иван.

Дети прибежали к Антоновой ближе к обеду. Сначала один мальчишка с разбитым коленом — упал с забора. Антонова сидела у печи, толкла в ступке сушёные травы (полынь, подорожник, ромашку), которые Агафья дала, смешала с мёдом и гусиным жиром. Мазь получилась густая, пахучая.

— Не бойся, — сказала она мальчишке мягко. — Это заживит быстрее, чем у батюшки святой водой.

Мальчишка сначала дёрнулся, но потом заулыбался — мазь холодила и не щипала. Через час уже прибежали трое. А к вечеру — и пара взрослых баб с ожогами от печи.

— Купчиха лечит, — шептались в деревне. — Может, не кара… может, помощь.

Василий прошёл мимо один раз — увидел толпу у избы, остановился, улыбнулся:

— Доброе дело делаете. Господь видит.

Но в глазах было что-то цепкое.

После обеда (щи и хлеб) Круглов и Галина чинили забор за двором. Он держал жерди, она привязывала лыком. Руки их иногда касались. Круглов тихо сказал:

— Галя… ты как?

Она подняла глаза. Усталые, но твёрдые.

— Держусь, Коля. Пока все вместе — держусь.

Он улыбнулся уголком рта — редко, но по-настоящему:

— Я рядом. Всегда.

Холодов, проходя мимо с ведром, подколол:

— Ох, Петрович, ты ей ещё забор почище сделай, а то она тебя в Новгороде бросит.

Майский, который уже вернулся и помогал, заржал:

— А я бы её в Новгороде не бросил. Там такие купчихи…

Галина бросила в него щепкой:

— Сергей, иди лучше девок смущай дальше.

После обеда Майский пошёл к озеру — «помыться по-настоящему». Озеро было недалеко, за лугами. Он разделся до портков, нырнул с разбега. Вода была холодная, чистая. Когда вынырнул — на берегу уже стояли девки. Целая стайка. Хихикали, прикрывались платками.

— Купец! А ты ныряй ещё!

Майский вылез, отряхнулся, как пёс, и помахал рукой. Мужики, что рыбачили неподалёку, хмурились. Один даже крикнул:

— Эй, новгородский! Одевайся, пока не простыл!

Но никто не полез — слово старосты держало.

Вечером, когда солнце село, в избу Игната начали собираться дети. Сначала трое мальчишек, потом ещё пятеро. Затесались и две взрослые бабы, и даже Фёдор-плотник с женой. Сели на лавки, на пол. Лучина горела.

— Расскажите про Новгород, — попросил самый смелый мальчишка. — Там правда дома железные?

Команда переглянулась. Галина кивнула Майскому — он мастер байки травить.

Майский сел поудобнее:

— В Новгороде, братцы, дома высокие, как три избы одна на другую. И повозки там без коней ездят — сами бегут, огнём дышат.

Дети ахнули.

— Как это? — спросила баба.

Холодов подхватил:

— А ещё коробочки маленькие есть — говоришь в одну, а в другой деревне слышат. Как колокол, только тихий.

Тихонов поправил:

— В Новгороде так говорят — «телефон». Значит «далеко звучит».

Дети засмеялись над странным словом. Кто-то спросил:

— А почему «телефон»? У нас так не говорят.

Майский нашёлся:

— Потому что в Новгороде язык свой, купеческий. Как у вас «ладно», так у нас «окей».

Все заржали. Даже Игнат улыбнулся в бороду.

Антонова тихо добавила:

— А ещё у нас женщины могут лечить лучше, чем травницы. Потому что учимся долго.

Василий заглянул уже в темноте — «проверить, не беспокоят ли гости». Постоял в дверях, послушал байки, улыбнулся:

— Добрые сказки. Спокойной ночи, купцы.

Ушёл.

Когда все разошлись, команда осталась одна. Усталые, но живые.

Галина сидела у печи, смотрела в огонь.

— День прошёл… никто не сжёг. Уже хорошо.

Круглов сел рядом:

— Завтра будет тяжелее. Но мы справимся.

Майский потянулся:

— А я сегодня брата нашёл. Фёдора. Нормальный мужик.

Холодов хмыкнул:

— Главное, чтобы он тебя завтра не приревновал к своей бабе.

Антонова улыбнулась:

— Дети сегодня не боялись. Значит, и взрослые привыкнут.

За окном тихо шумел ветер. Деревня спала. А в избе старосты шестеро чужаков из будущего наконец за два дня почувствовали легкое спокойствие.

Утро третьего дня встретило их густым туманом над рекой и запахом свежеиспечённого хлеба из соседней избы. Галина проснулась оттого, что Агафья уже гремела чугунками у печи. Рядом на лавке тихо посапывал Круглов — он опять лёг ближе к двери, будто до сих пор охранял. Майский ворочался во сне, бормоча что-то про «ещё одну девку». Холодов храпел на полу, обняв свой мешок с «чудесными товарами» — вчера они накидали туда сушёных трав и деревянных ложек, чтобы выглядело правдоподобно. Тихонов уже сидел у окна, чертил углём на дощечке свой солнечный календарь и тихо ругался, когда тень от шеста падала не туда. Антонова свернулась калачиком под рядном и выглядела так мирно, будто не в двенадцатом веке, а в своей московской квартире после ночного дежурства.

Галина встала, потянулась, чувствуя, как ноют плечи после вчерашней работы с забором. Оделась в ту же длинную рубаху и порты, которые уже немного обмялись по фигуре. Вышла в сени, умылась из деревянной бадьи холодной водой — привыкла уже. Вода была вкусная, с лёгким привкусом железа.

— Доброе утро, хозяюшка, — сказала она Агафье.

Та улыбнулась уголком губ — первый раз по-настоящему:

— И тебе, Галина. Каша готова. Идите ешьте, пока горячая.

На завтрак собрались все. Игнат пришёл с улицы, отряхивая руки от росы.

— Люди уже спрашивают про вас, — сказал он, садясь за стол. — Мамки тех ребятишек, что Валентина мазью мазала, вчера вечером подходили. Говорят — «пригласи купчиху в гости, пусть ещё посмотрит». А Фёдор-плотник Майского к себе звал — «ещё дров поколоть и пива выпить». Осторожничают, но уже не крестятся при виде вас. Простой народ. Если не пугать — привыкнут.

Майский довольно хмыкнул, набивая рот кашей:

— Я же говорил — я местный магнит.

Круглов толкнул его локтем:

— Магнит, не забывай, что мы здесь не на ярмарке невест.

Галина улыбнулась, но сразу стала серьёзной:

— Игнат, давай ещё раз по Глебу. Как к нему подойти, чтобы народ не всполошился? Не хотим, чтобы вся деревня подумала, будто мы пришли батюшку искать.

Игнат кивнул:

— Сильный мужик, вспыльчивый. Лучше всего под видом торговли — скажите, что нужны гвозди или топор починить. Я с вами пойду, будто за своим. Люди увидят — староста ведёт купцов, значит, всё по-честному.

Тихонов отложил ложку:

— Я могу взять свой «календарь» показать — типа новгородская хитрость, чтобы время точно знать. Отвлечёт.

Холодов подмигнул:

— А я скажу, что у нас в Новгороде такие кузнецы — золото куют. Польстит.

Антонова тихо добавила:

— Если вдруг рана какая — я посмотрю. Мужики любят, когда их жалеют.

Галина посмотрела на Круглова. Тот едва заметно кивнул — план принят.

После завтрака началась обычная жизнь, к которой они уже начинали привыкать. Галина и Антонова пошли к колодцу за водой. По дороге их окликнула молодая женщина в зелёном сарафане — мать того мальчишки с разбитым коленом, которого Антонова вчера лечила.

— Купчиха Валентина! — крикнула она. — Зайди ко мне после обеда? У дочки кашель, посмотришь?

Антонова улыбнулась:

— Зайду обязательно. Травы принесу.

Женщина просияла и даже поклонилась слегка. Галина шла рядом и вдруг разговорилась с ней сама — просто, по-женски:

— А скажи, сестрица, как батюшка ваш был? Люди говорят — строгий.

Женщина вздохнула, оглянулась по сторонам и понизила голос:

— Строгий, да. Но справедливый. Глеба вон при всех отчитал за то, что с Марфиной женой… ну ты понимаешь. Глеб потом неделю пил, грозился. А Марфа… бедная вдова, одна с детьми. Батюшка к ней захаживал, утешал. Может, и больше, чем утешал… люди шепчут.

Галина слушала внимательно, не перебивая. Женщина говорила ещё долго — про то, как батюшка деньги на церковь собирал, про тиуна, который приезжал и спорил с ним. К колодцу они пришли уже почти подругами.

К обеду Галина и Антонова решили, что в мужских рубахах и портах ходить дальше неудобно — мешают, путаются под ногами. Сели в избе, попросили у Агафьи иголку с ниткой и старый сарафан. Переделали быстро: укоротили подолы, сделали удобные разрезы, подшили по фигуре. Получилось почти как современные туники — свободно, но женственно.

Майский заглянул первым и присвистнул:

— Ого! Галина Николаевна, ты теперь как новгородская княгиня!

Круглов только улыбнулся уголком рта, но глаза потеплели.

Потом и мужики не выдержали. Холодов подошёл первым:

— Девчонки, а нам тоже… ну это… подкоротить? А то в этих портах как в мешке.

Тихонов буркнул:

— Я сам могу, но криво выйдет.

Майский заржал:

— Мне главное, чтобы в плечах не жало, когда дрова колоть буду.

Галина и Антонова посмеялись, но переделали и им — укоротили рубахи, подшили по швам. Теперь вся команда выглядела чуть более «своей», хотя всё равно выделялась.

После обеда (щи с грибами и свежий хлеб) Игнат сказал:

— Пора. Идём к Глебу.

Пошли вчетвером: Галина, Круглов, Игнат и Майский — «для солидности». Тихонов остался «товар стеречь», Холодов и Антонова — «по хозяйству помогать».

Кузница стояла у самой реки — большая, закопчённая, с открытым горном. Глеб — здоровый, бородатый, руки как кувалды — бил молотом по раскалённому железу. Увидев гостей, остановился, вытер пот со лба.

— Чего надо, староста?

Игнат спокойно:

— Купцы из Новгорода. Хотят посмотреть твою работу. Может, заказ будет.

Глеб хмуро кивнул, но глаза цепко прошлись по Галине и Майскому.

— Смотрите.

Они вошли внутрь. Жарко, дымно, пахнет железом и углём. Глеб показал готовые топоры, подковы, гвозди. Майский начал расхваливать:

— У нас в Новгороде такие не делают! Крепко!

Пока мужики разговаривали, Галина и Круглов медленно обошли кузницу. В дальнем углу, возле кучи старого железа и золы, Галина заметила что-то тёмное, обгоревшее. Наклонилась, будто поправляя обувь, и пальцами вытащила кусок ткани. Чёрная ряса. Обугленный край, вышивка креста — ещё видна.

Сердце ухнуло.

Она незаметно показала Круглову. Тот кивнул, лицо стало каменным.

Глеб заметил их движение. Глаза расширились.

— Эй! Вы чего там роетесь?!

Галина выпрямилась, держа обгоревший лоскут в руке. Голос спокойный, но твёрдый:

— Это что, Глеб?

Кузнец побледнел, потом покраснел. Отбросил молот, шагнул вперёд:

— Не ваше дело! Выметайтесь из моей кузни!

Игнат поднял руку:

— Глеб, спокойно. Люди смотрят.

Но Глеб уже орал:

— Я ничего не делал! Батюшка сам виноват! При всех меня опозорил! С Марфой… с моей… — он осёкся, зубы сжал. — Убирайтесь! Все убирайтесь! Я никого не трогал!

Он выглядел виноватым до дрожи в руках. Пот катился по лицу, глаза бегали, кулаки сжимались. Казалось — вот-вот признается.

Майский встал между ним и Галиной:

— Брат, тише. Мы просто спросили.

Глеб плюнул под ноги:

— Купцы… чёртовы… Все вы одинаковые.

Люди у реки уже начали оборачиваться. Игнат быстро увёл команду.

Обратно шли молча. В руках у Галины — обгоревший кусок рясы, завёрнутый в тряпицу.

В избе она положила находку на стол. Все собрались.

— Ну что? — тихо спросил Холодов.

Галина посмотрела на кусок ткани:

— Мотив железный. Орал как резаный. Выглядит так, будто его поймали за руку.

Круглов кивнул:

— Точно он?

Майский пожал плечами:

— Похоже…

Тихонов тихо добавил:

— А если подставили?

В избе повисла тишина. За окном уже вечерело. Где-то лаяла собака. А обгоревший лоскут рясы лежал на столе как приговор.