След: Дом, где время сломалось (джен)

Москва. Федеральная экспертная служба. Утро обычного вторника.

Рогозина Галина Николаевна стояла в своём кабинете и медленно размешивала ложечкой кофе без сахара. Полковник, доктор медицинских и юридических наук, женщина, которая одним взглядом могла заставить замолчать целую комнату оперативников. Сегодня взгляд был усталый. Последние две недели — сплошные «глухари»: маньяк-копировальщик в Подольске и дело о пропавшем олигархе, которого так и не нашли.

Дверь без стука открылась. На пороге стоял Султанов Руслан Султанович — генерал-майор, куратор ФЭС, человек, который появлялся лично только когда дело пахло либо большой политикой, либо чем-то совсем странным.

— Галина Николаевна, доброе утро. — Голос у него был низкий, почти отеческий. — Есть дело. Не самое громкое, но… личное.

Рогозина поставила чашку.

— Слушаю, Руслан Султанович.

Султанов положил на стол тонкую папку бордового цвета. На обложке — лаконичная надпись маркером: «Село Высокое, Тверская область. Исчезновение священника».

— Отец Алексий, 52 года, настоятель местной церкви. Три дня назад вышел из дома после вечерней службы — и пропал. Ни следов борьбы, ни записки, ни звонков. Местные в панике. Участковый уже на месте, но просит экспертов. Я хочу, чтобы вы поехали всей командой. С передвижной лабораторией. Полный состав.

Галина Николаевна приподняла бровь.

— Вся команда? Это же рядовое исчезновение.

— Возможно. — Султанов посмотрел ей прямо в глаза. — А возможно, и нет. Возьмите всех. Круглова, Майского, Холодова, Тихонова, Антонову. И выезжайте сегодня. Машина уже ждёт.

Он повернулся к двери, но остановился.

— Галя… будьте осторожны. Там глухая деревня. Люди суеверные. Если что — звоните сразу мне.

Дверь закрылась. Рогозина открыла папку. Фото священника — спокойное лицо, седая борода, ряса. Последнее фото сделано за день до исчезновения. На обороте — короткая приписка рукой Султанова: «Проверить всё. Даже то, что кажется невозможным».

Через пятнадцать минут в переговорной уже гудело.

Круглов Николай Петрович, майор, её заместитель и самый надёжный человек в ФЭС, сидел за столом и методично перелистывал распечатку. Ему было за шестьдесят, но спину он держал как в строю. Рядом с ним — Майский Сергей Михайлович, майор бывшего ГРУ, в кожаной куртке и с вечной ухмылкой. Серьга в ухе блестела, как всегда, когда он был в хорошем настроении.

— Священник пропал? — Майский откинулся на стуле. — Классика. Либо любовница, либо долги, либо… чёрт его знает. Я за второй вариант. Деревня — это всегда долги.

— А я за третий, — хмыкнул Холодов Андрей Юрьевич, капитан, программист и главный шутник отдела. Он уже успел подключить свой ноутбук к проектору и выводил на экран карту села. — Может, его инопланетяне забрали. Или местные ведьмы. В Тверской области до сих пор верят в леших, я проверял.

Тихонов Иван Фёдорович, руководитель компьютерного отдела, биолог и гений-хакер, сидел в углу с кружкой чая и смотрел на всех поверх очков. Его лицо было, как всегда, слегка недовольным, будто весь мир — это плохо написанный код.

— Лешие не оставляют пустых домов и открытых дверей, — спокойно сказал он. — Я уже пробил по базам. Ни звонков, ни снятия денег, ни камер в округе. Чисто.

Антонова Валентина, медэксперт, единственная женщина в команде кроме Рогозиной Галины Николаевны, тихо улыбнулась, раскладывая свои чемоданчики с реактивами.

— Главное, чтобы тело не нашли через месяц в лесу. А то опять мне всю ночь работать.

Рогозина вошла последней. Все мгновенно замолчали.

— Значит так, коллеги. — Голос у неё был твёрдый, но без лишней строгости. — Выезжаем через сорок минут. Передвижная лаборатория уже загружена. Полный комплект: микроскопы, химия, дроны, ноутбуки. Задача — осмотреть дом, опросить соседей, найти хоть что-то. Участковый ждёт. Вопросы?

Майский поднял руку.

— Галина Николаевна, а если там действительно леший?

— Тогда ты первый пойдёшь на контакт, Сергей Михайлович. У тебя опыт общения с нечистью. — Рогозина едва заметно улыбнулась. — Круглов — старший по оперативной части. Тихонов и Холодов — техника и связь. Валя — всё биологическое. Я координирую. Всё ясно?

— Так точно, — хором ответили они.

Через час чёрный микроавтобус ФЭС с надписью «Мобильная экспертная лаборатория» уже мчался по Дмитровскому шоссе. Внутри пахло кофе из термосов и новой техникой. Круглов сидел за рулём, Рогозина рядом, просматривала материалы. Сзади — привычный гул команды.

— Петрович, ты опять кофе без меня пил? — Майский толкнул Круглова в плечо. — Я же просил двойной!

— Тебе и одного много, — буркнул Круглов, но в голосе была улыбка. Он бросил быстрый взгляд на Рогозину. Она сделала вид, что не заметила.

Холодов уже включил музыку — что-то из старого рока.

— Ребята, а помните дело в 2019-м, когда бабка утверждала, что её мужа забрал домовой? В итоге оказалось — зять с топором.

Тихонов фыркнул:

— А ты тогда ещё пытался домового на тепловизор поймать. До сих пор в архиве лежит ролик «Холодов vs домовой».

Антонова засмеялась:

— Ваня, не начинай. А то я напомню, как ты в прошлом году пытался грибницу в подвале вырастить для эксперимента.

Галина Николаевна слушала их, не оборачиваясь. Вот они — её команда. Разные, шумные, иногда невыносимые. Но когда нужно — лучшие в стране. Она поймала в зеркале заднего вида взгляд Круглова. Он смотрел не на дорогу. На неё. Как всегда.

— Галя, — тихо сказал он, когда остальные отвлеклись на спор про леших. — Если там что-то серьёзное… я рядом.

— Знаю, Коля, — так же тихо ответила она. — Всегда рядом.

Село Высокое встретило их серым октябрьским днём. Деревянные дома, церковь с покосившимся крестом, грязная дорога. Участковый — молодой лейтенант в потрёпанной форме — уже ждал у крайнего дома.

— Капитан Смирнов. Рад, что приехали. Дом вот этот, старосты. Священник жил рядом, но последний раз его видели именно здесь — заходил к старосте вечером.

— Осмотрим внутри, — сказала Рогозина. — Вы пока опросите соседей.

— Есть.

Команда выгрузилась. Майский уже оглядывался по сторонам, оценивая местных девчат у колодца. Холодов тащил ящик с оборудованием. Тихонов нёс ноутбук, как ребёнка. Антонова — свой медицинский чемодан. Круглов шёл последним, прикрывая тыл, как всегда.

Они вошли в дом.

Обычный сельский дом: сени, большая комната, печь, иконы в углу, стол, лавки. Ничего подозрительного. Рогозина сделала шаг вперёд, включила фонарик телефона.

— Расходимся. Ищем следы. Тихонов — компьютеры, если есть. Холодов — периметр. Майский — допроси старосту, если появится. Валя — биология. Коля — со мной.

Они разошлись по комнатам.

Никто не заметил, как воздух чуть дрогнул. Как будто кто-то очень тихо щёлкнул пальцами.

Скачок произошёл незаметно.

Они вышли из сеней — и воздух ударил в лицо чужим запахом.

Галина Николаевна первой ступила на крыльцо. За ней — Круглов, рука машинально легла туда, где должна была быть кобура. Майский вывалился следом, щурясь на яркое солнце. Холодов едва не уронил ящик с оборудованием. Тихонов прижимал к груди ноутбук, будто тот мог его защитить. Антонова замыкала.

Деревня была другой.

Грязная дорога, избы с соломенными крышами, частокол, куры, коровы, люди в длинных рубахах и портах. Ни одной машины. Ни столба. Ни единого признака двадцать первого века.

Сергей выдал первым:

— Это что за хрень?.. Реконструкторы, что ли, весь посёлок перестроили за пять минут?

Рогозина подняла руку, но голос дрогнул:

— Тихо. Все назад. В дом. Сейчас же.

Они ввалились обратно в сени, захлопнули тяжёлую дверь. Сердца колотились так, что было слышно.

Круглов уже дёрнул кобуру — пусто.

— Оружия нет.

Галина Николаевна проверила свою — тоже. Телефоны исчезли. Часы. Даже рация Холодова. Исчезло всё. Осталась только одежда: джинсы, куртки, кроссовки.

— Это невозможно, — тихо сказала она. — Просто невозможно.

Холодов прислонился к стене, лицо белое:

— Ребята…? Где дорога? Где, мать его, асфальт?!

Тихонов опустился на лавку. Антонова присела рядом, провела пальцами по земляному полу:

— Запахи… слишком настоящие. Пульс у меня сто двадцать. Это не галлюцинация.

Майский нервно рассмеялся:

— Ну всё, приплыли. Я же говорил — леший!

Дверь распахнулась с грохотом.

В проёме стоял крепкий мужик лет пятидесяти, борода с проседью, рубаха навыпуск, за поясом нож. За ним — круглолицая женщина в платке, глаза круглые от ужаса.

— Кто вы такие в дому моём?! — рявкнул мужик. — Отколе взялись?! Как вошли без спросу?!

Николай шагнул вперёд, закрывая собой Рогозину:

— Спокойно, хозяин. Мы сами не понимаем, что происходит.

Мужик оглядел их странную одежду, молнии, кроссовки Тихонова. Женщина прижала руку ко рту и перекрестилась.

— Бесы… — прошептала она.

— Тихо, баба! — Мужик поднял руку. Он уже видел: эти люди не нападают. Они сами перепуганы до смерти. — Сядьте все. Сядьте и говорите.

Они сели. Лавки были грубые, деревянные. Печь теперь была большой, глиняной, с чёрным нутром. Иконы в красном углу. Никакого электричества. Никакого холодильника.

Галина Николаевна заговорила первой. Голос старалась держать ровно, но получалось плохо:

— Мы… приехали осматривать этот дом. Вошли — всё было нормально. Вышли — и… это. Скажи, какой сейчас год?

Мужик посмотрел ей прямо в глаза.

— Тысяча сто сорок седьмой от Рождества Христова.

Тишина упала, как топор. Холодов выругался длинно и заковыристо. Тихонов закрыл лицо ладонями и замычал:

— Нет. Нет-нет-нет. Это невозможно. Это розыгрыш. Камеры где-то стоят.

Майский вскочил:

— Братан, ты серьёзно? Двенадцатый век?! Мы что, в «Терминаторе»?!

Валентина тихо, почти шёпотом:

— Если это сон, то почему я чувствую запах дыма и пота? Почему сердце так колотится?

Галина Николаевна подняла руку, заставляя всех замолчать. Она смотрела только на мужчину:

— Объясни. Медленно. Что здесь происходит?

Староста — его звали Игнат — сел напротив. Агафья жена его встала у печи, не сводя с них глаз.

— Две седмицы назад ко мне пришёл отец Алексий, наш батюшка. Сказал: «Игнат, было мне видение от старца Силуана. Когда я исчезну — из твоего дома выйдут странники. Не из нашего мира. Не бесы и не ангелы. Люди из-за пределов времени. Они должны узнать правду о моей пропаже и принести деревне покой». Я не поверил. Кто поверит? А потом батюшка пропал. Три дня назад. А сегодня вы вышли из моего дома. Именно так, как он сказал.

Галина Николаевна покачала головой:

— Это невозможно. Мы — эксперты из… другого места. Мы приехали расследовать его исчезновение в нашем времени. Это совпадение. Просто совпадение.

Игнат усмехнулся в бороду — устало, но уверенно:

— Совпадение? Вы вышли именно из моего дома. В той одежде, которую ни один купец не наденет. Говорите странно. И батюшка исчез именно тогда, когда сказал. Старец Силуан жил сто лет назад в пещере у реки. Его слова записаны. Я сам читал свиток. «Когда пастырь исчезнет, из дома старосты выйдут пришельцы из-за граней. Они принесут правду и покой. И уйдут, когда дело будет сделано».

Круглов подался вперёд:

— А если мы не хотим никакого «дела»? Если мы просто хотим домой?

— Тогда не уйдёте, — спокойно ответил Игнат. — Так в пророчестве и сказано. Пока правда не выйдет наружу — будете здесь.

Майский схватился за голову:

— Галя, скажи ему, что это бред! Мы не можем быть в двенадцатом веке!

Галина Николаевна молчала долго. Потом спросила тихо:

— Расскажи всё. Слово в слово. Что именно сказал батюшка о нас?

Игнат повторил. Дважды. С деталями: «странники из-за пределов», «узнают правду о пропаже», «принесут покой», «уйдут, когда дело свершится».

Они спорили почти два часа.

Тихонов доказывал про параллельные вселенные и квантовые скачки. Холодов требовал «показать свиток, я сам проверю». Майский то смеялся, то матерился. Валентина просто сидела и повторяла: «Это не может быть реальностью…» Петрович молчал дольше всех. Потом сказал тихо, глядя на Галину Николаевну:

— Галя… а если это правда? Если мы действительно здесь?

Она посмотрела на него. В глазах была усталость.

— Тогда нам нужно выжить. И понять, как вернуться.

Игнат кивнул:

— Для начала — не пугайте людей. Я скажу на сходе, что вы купцы из Новгорода. Дорогу размокло, заночевали у меня, товары чудные, если надо — поможете по хозяйству. Никто не тронет. А про пророчество… никому ни слова. Кроме вас. И меня.

Рогозина долго смотрела в пол. Потом вздохнула:

— Купцы… Хорошо. Пока.

Они ещё уточняли. Как говорить. Как не выдать себя. Что делать, если спросят про товары. Игнат принёс рубахи, порты, платки. Переодевались по очереди, отворачиваясь. Когда вышли на сход, деревня уже гудела.

Игнат встал на колоду, поднял руку:

— Люди добрые! Это купцы из далёкого Новгорода. Пришли торговать, да дорога размокла. Товары у них чудные, если нужно — помогут по хозяйству. Не трогайте их. Пусть живут спокойно. Слово старосты.

Люди зашептались. Кто-то крестился. Но слово старосты — закон. Разошлись. Команда вернулась в избу. Дальше было странно и тихо.

Они сидели за столом. Агафья поставила хлеб, квас, кашу. Никто особо не ел. Холодов откусил кусок, прожевал, потом ущипнул себя за руку:

— Больно. Не сон.

Тихонов смотрел в окно:

— Солнце движется правильно. Время настоящее. Если это коллективная галлюцинация — то идеальная.

Майский стоял у двери, смотрел на девок у колодца:

— А местные… ничего так. Но я всё равно хочу домой.

Галина Николаевна сидела, сжимая кружку. Руки чуть дрожали.

— Мы здесь. Реально. Нужно принять. Хотя бы на время. Пророчество говорит — уйдём, когда узнаем правду о батюшке. Значит, будем жить. Не высовываться. Не пугать людей. И искать способ вернуться.

Они ещё долго расспрашивали Игната. Про деревню. Про князя. Про то, как здесь живут. Про старца Силуана. Игнат отвечал спокойно, будто сам уже смирился.

Люди сторонились. Проходили мимо избы — и ускоряли шаг. Только дети пялились из-за заборов. К вечеру усталость навалилась тяжёлой волной. Они сидели в избе. Огонь в печи потрескивал. За окном темнело.

Галина Николаевна смотрела на своих. На Круглова, который тихо точил нож, подаренный Игнатом. На Майского, который уже пытался говорить «по-старинному» и смешил всех. На Тихонова, который чертил на доске что-то про солнечный календарь. На Холодова и Антонову, которые тихо обсуждали, как сделать хотя бы простейшие тесты из трав и уксуса.

— Мы справимся, — сказала она тихо. — День за днём.

Круглов поднял глаза. Их взгляды встретились.

— Справимся, Галя.

За окном послышался стук копыт. Тяжёлый, неторопливый — одна лошадь, но уверенная. В избе сразу стало тихо. Агафья замерла с ложкой в руке. Игнат поднялся, поправил пояс.

— Василий вернулся, — тихо сказал он. — Помощник батюшки. Не высовывайтесь пока. Я сам встречу.

Команда переглянулась. Рогозина кивнула Круглову — тот встал ближе к двери, на всякий случай. Майский уже улыбался своей фирменной улыбкой, но глаза были настороженные. Тихонов сжал кулаки на коленях. Холодов попытался пошутить шёпотом:

— Если это местный шериф, то я пас. У меня даже значка нет.

Антонова просто молчала, глядя в пол. Все ещё свыкались. Всё ещё не верили до конца.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял молодой мужчина лет тридцати, худощавый, с жидкой бородкой, в чёрной рясе с белым крестом. Глаза красные — то ли от дороги, то ли от слёз. В руке — посох с резным навершием. Выглядел он искренне измотанным.

— Игнат Терентьевич, — голос у него был мягкий, чуть дрожащий. — Вернулся от тиуна. Сказали, пришлют людей через седмицу… А это кто у тебя?

Он кивнул на команду. Глаза скользнули по странной одежде — рубахи Игната сидели на них криво, джинсы и кроссовки пришлось спрятать, но всё равно что-то не так. Майский в слишком короткой рубахе, Тихонов в портах, которые явно жали.

Игнат встал между ними:

— Купцы из Новгорода, Василий. Дорога размокла, заночевали.

Василий кивнул медленно. Слишком медленно. Он уже знал — «шестёрки» деревенские, бабы у колодца и пацаны, которые всё видят, уже шепнули ему по дороге: «В доме старосты чужие. Из Новгорода, говорят. Странные очень. Вышли прямо из избы, будто из воздуха».

Он думал всю дорогу. Думал долго. В голове крутилось то, что подслушал две седмицы назад — когда батюшка Алексий шептался со старостой в сенях. «Странники из-за пределов времени… узнают правду… принесут покой…» Василий тогда замер за углом, сердце колотилось. Он не знал, что староста поверил по-настоящему. Думал — просто сказки старика Силуана. А теперь эти «купцы» здесь. Именно в доме старосты. Именно после пропажи батюшки.

«Если это они, — думал он, шагая к избе, — то я должен быть первым, кто их встретит. Чтобы не староста ими вертел. Чтобы люди увидели — я, Василий, новый пастырь. Я знаю, что делать».

Он улыбнулся — тепло, по-отечески.

— Купцы, значит? Слава Богу, что в такое тяжёлое время Господь послал помощь. Батюшка наш пропал… вся деревня в скорби. Я — Василий, помощник отца Алексия. Пока он… не найдётся, я за него.

Галина Николаевна встала. Голос ровный, как на допросе:

— Галина. Из Новгорода. Это мои… товарищи. Сергей, Николай, Иван, Андрей, Валентина.

Василий поклонился каждому по очереди. Долго смотрел в глаза — будто искал что-то. Команда чувствовала: что-то не так. Слишком сладко улыбается. Слишком быстро перешёл от «кто вы» к «слава Богу». Но виду никто не подал.

— Рад встрече, — продолжил Василий. — Может, поговорим? Наедине. Я бы хотел узнать про ваши товары. Может, что-то для церкви пригодится… и для людей в горе.

Игнат нахмурился, но кивнул:

— Говорите. Только недолго. Люди устали.

Он вышел в сени. Внутри осталось только шестеро фэсовцев и Агафья, которая делала вид, что мешает кашу.

Василий говорил тихо, проникновенно:

— Тяжко нам сейчас. Батюшка был как отец мне. Я сам первый поднял крик, когда он не вернулся после вечерни. Побежал к тиуну… Думал, разбойники. А теперь вы здесь. Купцы из Новгорода. Господь не оставляет нас, верно?

Майский улыбнулся шире всех:

— Верно, отче. Мы поможем, чем сможем. Травы там, мази… Валентина у нас мастерица.

Антонова кивнула, хотя внутри всё сжималось. Она чувствовала фальшь. Как на вскрытии, когда тело говорит одно, а глаза — другое.

Галина Николаевна ответила спокойно:

— Поможем. Но мы здесь ненадолго. Дорогу починят — уедем.

Василий улыбнулся ещё шире:

— Как Бог даст. А теперь… пойдёмте к людям. Надо сказать всем, что помощь пришла.

Они вышли на улицу. Уже стемнело. У колодца и у церкви собралось человек тридцать — самые любопытные. Факелы горели. Василий поднял руку — голос стал громче, звонче:

— Братия и сестры! Слушайте меня!

Люди затихли. Игнат староста пошел следом, но Василий уже говорил:

— Господь не оставил нас в скорби! Когда пропал отец Алексий, я молился день и ночь. И вот — знамение! Эти купцы из Новгорода пришли в дом старосты именно в тот час, когда батюшка исчез! Я вспомнил слова старца Силуана, что слышал от самого отца Алексия. Он говорил: «Когда пастырь исчезнет, из дома старосты выйдут странники из ниоткуда. Это будет кара и испытание веры нашей! Бог забрал батюшку за грехи наши, а их послал — проверить, устоим ли мы. Если примем их с миром — спасёмся. Если прогоним — все в муках погибнем!»

Тишина. Потом шепоток. Кто-то перекрестился. Баба в платке ахнула:

— Кара…

Мужик с вилами буркнул:

— А староста говорил — просто купцы…

Василий поднял руку:

— Староста доброе дело сделал, приютил. Но мы должны понимать — это не просто люди. Это знамение! Будем молиться, чтобы Господь через них открыл правду. А пока — не трогайте их. Но и не забывайте — это испытание!

Деревня раскололась прямо на глазах.

Одни кивали Василию — глаза испуганные, руки к крестам. Другие смотрели на Игната — тот стоял молча, лицо каменное. Третьи косились на «купцов» — уже не просто любопытно, а с опаской. Девка, которая утром улыбалась Майскому, теперь пряталась за мать. Мужик, что давал Тихонову напиться воды, отвернулся.

Галина Николаевна стояла неподвижно. Внутри всё кипело. «Он знает. Или догадывается. Но зачем исказил?»

Майский всё ещё улыбался, но уже через силу:

— Ну спасибо, отче, за тёплый приём…

Холодов тихо, одними губами:

— Теперь мы не просто странные. Мы — кара небесная. Класс.

Тихонов смотрел в землю. Антонова кусала губу.

Игнат наконец шагнул вперёд:

— Люди! Василий дело говорит — молиться надо. Но купцы — купцы и есть. Пусть торгуют. Не пугайте их.

Толпа разошлась медленно. Шепотки не стихали. «Кара… испытание… странники из ниоткуда…»

Команда вернулась в избу. Дверь закрыли. Агафья сразу поставила квас — руки дрожали.

Рогозина села первой. Голос тихий, но твёрдый:

— Он знает больше, чем говорит. «Из ниоткуда» — это не просто так. Но староста сказал — молчим. Верю Игнату.

Майский выдохнул:

— Красавчик этот Василий. Сразу и святоша, и политик. Теперь полдеревни будет на нас коситься.

Тихонов наконец заговорил:

— Логично. Он использует ситуацию, чтобы стать главным. Пока батюшка пропал — он рулит. А мы — удобный козырь.

Валентина тихо:

— Он выглядел… искренне. Переживает за батюшку. Или очень хорошо играет.

Холодов попытался улыбнуться:

— Главное — не сгореть на костре в первый же день. Я не готов к инквизиции двенадцатого века.

За окном уже совсем стемнело. Где-то лаяли собаки. В избе потрескивала лучина. Команда сидела тесно — плечом к плечу. Никто не спал. Все ждали, что будет завтра.

А в голове у каждого крутилось одно: пророчество настоящее и лживое уже столкнулись. И теперь деревня на грани.

Утро пришло резко — через маленькое волоковое окошко, затянутое бычьим пузырём. В избе пахло дымом от печи, сеном и вчерашним квасом. Галина проснулась первой. Лежала на лавке, укрытая грубым рядном, и смотрела в потолок из потемневших брёвен. Рядом тихо посапывал Круглов — он всю ночь спал у двери, будто караулил. На другой лавке ворочался Майский, бормоча что-то про «эти сарафаны». Холодов и Тихонов устроились на полу на соломе, Антонова — в углу, свернувшись калачиком.

Галина села. Тело ныло от непривычной постели. «Второй день, — подумала она. — Или уже третий? Время здесь другое». Она тихо встала, поправила чужую рубаху, которая висела на ней мешком, и подошла к печи. Агафья уже возилась у огня, помешивая кашу в чугунке.

— Доброе утро, хозяюшка, — сказала Галина тихо.

Агафья кивнула, но глаза были настороженные:

— Слава Богу, что живы. Василий вчера до полуночи у церкви стоял, всё молился. Люди шепчутся.

Игнат вошёл из сеней, отряхивая руки от земли — уже успел обойти двор.

— Проснулись? Добро. Садитесь есть. А после поговорим.

Завтрак был простым: густая пшённая каша на воде, ржаной хлеб, квас и солёные грибы. Команда ела молча сначала, потом начали переглядываться. Холодов ткнул ложкой в кашу:

— Вкусно. Но я бы сейчас за нормальный кофе душу продал.

Майский фыркнул:

— А я за нормальный душ. И за то, чтобы эти порты не жали в самых неподходящих местах.

Тихонов ковырял ложкой, не поднимая глаз:

— Если это не сон, то мы в полной жопе. Солнце встало в правильной стороне. Вчерашний день был реальным. Значит, и сегодня будет.

Круглов молча ел, но взгляд то и дело возвращался к Галине. Она поймала этот взгляд и едва заметно кивнула: «Держимся».

После завтрака Игнат отозвал их в дальний угол избы. Агафья вышла во двор — «чтобы не мешать».

— Слушайте внимательно, — начал староста низким голосом. — Батюшка Алексий был хорошим человеком. Строгим, но справедливым. Люди его уважали. На исповедь ходили, грехи замаливали. Но… не все любили.

Галина села ближе:

— Кто мог желать ему зла?

Игнат почесал бороду:

— Кузнец Глеб. Живёт у реки, в крайней избе с красным коньком. Батюшка его при всех за блуд обличил — с чужой женой крутил. Глеб грозился, что «руки оторвёт». Вдова Марфа — вторая изба от церкви, одна с двумя детьми. Шептали, что батюшка к ней захаживал по вечерам. Не по-божески. Тиун Еремей — тот в волости живёт, за двадцать вёрст, но иногда наезжает. Батюшка знал, что он с дани княжеской ворует. Грозил князю написать. А мой сын Иван… — Игнат поморщился. — Живёт со мной, но отдельно в клети. Серебро церковное стащил, батюшка застал. Отлупил при всех. Но чтоб убить… не знаю.

Круглов кивнул:

— Подходы нужны разные. К кузнецу — силой не брать. К вдове — по-женски. К тиуну — когда приедет.

Майский улыбнулся:

— А я могу к вдове. Новгородский купец, богатый, одинокий…

Галина бросила на него взгляд:

— Сергей, не начинай.

В этот момент в дверь постучали. Василий. Вошёл тихо, с улыбкой, глаза красные от недосыпа.

— Мир дому сему. Пришёл спросить — не нужно ли чего купцам? Может, для торговли помощь?

Игнат нахмурился, но кивнул:

— Спасибо, Василий. Сами управимся.

Василий задержался взглядом на Галине, потом на Майском:

— Если что — я в церкви. Молюсь за батюшку. И за вас, странники.

Ушёл. Команда переглянулась.

— Любопытный, — тихо сказал Тихонов. — Слишком.

— Но пока не мешает, — ответила Галина. — Работаем по плану. Помогаем по хозяйству. Смотрим, слушаем. Не высовываемся.

День начался с работы.

Сначала носили воду от колодца. Антонова и Галина пошли первыми. Женщины у колодца замолкали, когда они подходили. Одна молодая баба в синем сарафане прошептала подруге:

— Это те… из ниоткуда. Кара…

Но другая, постарше, улыбнулась Антоновой:

— Помогать пришла? Доброе дело.

Антонова улыбнулась в ответ — тепло, по-доброму:

— Поможем. У вас тут травы хорошие. Я мазь сделаю от царапин.

К обеду уже полдеревни знало: «купчиха Валентина лечит».

Майский пошёл колоть дрова за сараем. Скинул рубаху — жара стояла — и взялся за топор. Мышцы играли, пот блестел на спине. Через пять минут у забора уже стояли три девки с вёдрами, будто случайно проходили. Шептались, хихикали.

— Ох, новгородец…

Одна посмелее крикнула:

— А сильный купец! Небось в Новгороде все такие?

Майский подмигнул, вытер пот рукой:

— Не все, красавица. Но я — самый.

Мужики, что проходили мимо, хмурились. Особенно один — здоровый, как медведь, с рыжей бородой, по имени Фёдор, плотник. Подошёл, сплюнул:

— Ты, купец, девок не смущай. У меня жена вон стоит.

Майский выпрямился, всё ещё с топором в руке:

— Брат, я просто дрова колю. Не со зла.

Фёдор шагнул ближе:

— А ну-ка, новгородский, покажи, как ты колоть умеешь по-нашему.

Они схватились за топор по очереди. Майский промахнулся пару раз — непривычно. Фёдор заржал. Потом Майский попросил показать правильно. Фёдор показал. Через десять минут они уже вместе кололи, хлопали друг друга по плечу и пили квас из одной кружки.

— Брат ты мой, — сказал Фёдор, обнимая Майского. — Хоть и странный, а свой.

Майский потом вернулся в избу и шепнул Круглову:

— Я теперь местный. Почти.

Круглов только хмыкнул:

— Смотри, чтобы местные мужики тебе голову не оторвали, «магнит».

Тихонов тем временем возился у избы. Нашёл ровный шест, вбил в землю, положил камни по кругу, отметил тень. Солнечный календарь — примитивный, но точный.

— Завтра узнаем, когда полдень, — сказал он Галине. — Чтобы не сбиться со счёта дней.

Галина кивнула:

— Молодец, Иван.

Дети прибежали к Антоновой ближе к обеду. Сначала один мальчишка с разбитым коленом — упал с забора. Антонова сидела у печи, толкла в ступке сушёные травы (полынь, подорожник, ромашку), которые Агафья дала, смешала с мёдом и гусиным жиром. Мазь получилась густая, пахучая.

— Не бойся, — сказала она мальчишке мягко. — Это заживит быстрее, чем у батюшки святой водой.

Мальчишка сначала дёрнулся, но потом заулыбался — мазь холодила и не щипала. Через час уже прибежали трое. А к вечеру — и пара взрослых баб с ожогами от печи.

— Купчиха лечит, — шептались в деревне. — Может, не кара… может, помощь.

Василий прошёл мимо один раз — увидел толпу у избы, остановился, улыбнулся:

— Доброе дело делаете. Господь видит.

Но в глазах было что-то цепкое.

После обеда (щи и хлеб) Круглов и Галина чинили забор за двором. Он держал жерди, она привязывала лыком. Руки их иногда касались. Круглов тихо сказал:

— Галя… ты как?

Она подняла глаза. Усталые, но твёрдые.

— Держусь, Коля. Пока все вместе — держусь.

Он улыбнулся уголком рта — редко, но по-настоящему:

— Я рядом. Всегда.

Холодов, проходя мимо с ведром, подколол:

— Ох, Петрович, ты ей ещё забор почище сделай, а то она тебя в Новгороде бросит.

Майский, который уже вернулся и помогал, заржал:

— А я бы её в Новгороде не бросил. Там такие купчихи…

Галина бросила в него щепкой:

— Сергей, иди лучше девок смущай дальше.

После обеда Майский пошёл к озеру — «помыться по-настоящему». Озеро было недалеко, за лугами. Он разделся до портков, нырнул с разбега. Вода была холодная, чистая. Когда вынырнул — на берегу уже стояли девки. Целая стайка. Хихикали, прикрывались платками.

— Купец! А ты ныряй ещё!

Майский вылез, отряхнулся, как пёс, и помахал рукой. Мужики, что рыбачили неподалёку, хмурились. Один даже крикнул:

— Эй, новгородский! Одевайся, пока не простыл!

Но никто не полез — слово старосты держало.

Вечером, когда солнце село, в избу Игната начали собираться дети. Сначала трое мальчишек, потом ещё пятеро. Затесались и две взрослые бабы, и даже Фёдор-плотник с женой. Сели на лавки, на пол. Лучина горела.

— Расскажите про Новгород, — попросил самый смелый мальчишка. — Там правда дома железные?

Команда переглянулась. Галина кивнула Майскому — он мастер байки травить.

Майский сел поудобнее:

— В Новгороде, братцы, дома высокие, как три избы одна на другую. И повозки там без коней ездят — сами бегут, огнём дышат.

Дети ахнули.

— Как это? — спросила баба.

Холодов подхватил:

— А ещё коробочки маленькие есть — говоришь в одну, а в другой деревне слышат. Как колокол, только тихий.

Тихонов поправил:

— В Новгороде так говорят — «телефон». Значит «далеко звучит».

Дети засмеялись над странным словом. Кто-то спросил:

— А почему «телефон»? У нас так не говорят.

Майский нашёлся:

— Потому что в Новгороде язык свой, купеческий. Как у вас «ладно», так у нас «окей».

Все заржали. Даже Игнат улыбнулся в бороду.

Антонова тихо добавила:

— А ещё у нас женщины могут лечить лучше, чем травницы. Потому что учимся долго.

Василий заглянул уже в темноте — «проверить, не беспокоят ли гости». Постоял в дверях, послушал байки, улыбнулся:

— Добрые сказки. Спокойной ночи, купцы.

Ушёл.

Когда все разошлись, команда осталась одна. Усталые, но живые.

Галина сидела у печи, смотрела в огонь.

— День прошёл… никто не сжёг. Уже хорошо.

Круглов сел рядом:

— Завтра будет тяжелее. Но мы справимся.

Майский потянулся:

— А я сегодня брата нашёл. Фёдора. Нормальный мужик.

Холодов хмыкнул:

— Главное, чтобы он тебя завтра не приревновал к своей бабе.

Антонова улыбнулась:

— Дети сегодня не боялись. Значит, и взрослые привыкнут.

За окном тихо шумел ветер. Деревня спала. А в избе старосты шестеро чужаков из будущего наконец за два дня почувствовали легкое спокойствие.

Утро третьего дня встретило их густым туманом над рекой и запахом свежеиспечённого хлеба из соседней избы. Галина проснулась оттого, что Агафья уже гремела чугунками у печи. Рядом на лавке тихо посапывал Круглов — он опять лёг ближе к двери, будто до сих пор охранял. Майский ворочался во сне, бормоча что-то про «ещё одну девку». Холодов храпел на полу, обняв свой мешок с «чудесными товарами» — вчера они накидали туда сушёных трав и деревянных ложек, чтобы выглядело правдоподобно. Тихонов уже сидел у окна, чертил углём на дощечке свой солнечный календарь и тихо ругался, когда тень от шеста падала не туда. Антонова свернулась калачиком под рядном и выглядела так мирно, будто не в двенадцатом веке, а в своей московской квартире после ночного дежурства.

Галина встала, потянулась, чувствуя, как ноют плечи после вчерашней работы с забором. Оделась в ту же длинную рубаху и порты, которые уже немного обмялись по фигуре. Вышла в сени, умылась из деревянной бадьи холодной водой — привыкла уже. Вода была вкусная, с лёгким привкусом железа.

— Доброе утро, хозяюшка, — сказала она Агафье.

Та улыбнулась уголком губ — первый раз по-настоящему:

— И тебе, Галина. Каша готова. Идите ешьте, пока горячая.

На завтрак собрались все. Игнат пришёл с улицы, отряхивая руки от росы.

— Люди уже спрашивают про вас, — сказал он, садясь за стол. — Мамки тех ребятишек, что Валентина мазью мазала, вчера вечером подходили. Говорят — «пригласи купчиху в гости, пусть ещё посмотрит». А Фёдор-плотник Майского к себе звал — «ещё дров поколоть и пива выпить». Осторожничают, но уже не крестятся при виде вас. Простой народ. Если не пугать — привыкнут.

Майский довольно хмыкнул, набивая рот кашей:

— Я же говорил — я местный магнит.

Круглов толкнул его локтем:

— Магнит, не забывай, что мы здесь не на ярмарке невест.

Галина улыбнулась, но сразу стала серьёзной:

— Игнат, давай ещё раз по Глебу. Как к нему подойти, чтобы народ не всполошился? Не хотим, чтобы вся деревня подумала, будто мы пришли батюшку искать.

Игнат кивнул:

— Сильный мужик, вспыльчивый. Лучше всего под видом торговли — скажите, что нужны гвозди или топор починить. Я с вами пойду, будто за своим. Люди увидят — староста ведёт купцов, значит, всё по-честному.

Тихонов отложил ложку:

— Я могу взять свой «календарь» показать — типа новгородская хитрость, чтобы время точно знать. Отвлечёт.

Холодов подмигнул:

— А я скажу, что у нас в Новгороде такие кузнецы — золото куют. Польстит.

Антонова тихо добавила:

— Если вдруг рана какая — я посмотрю. Мужики любят, когда их жалеют.

Галина посмотрела на Круглова. Тот едва заметно кивнул — план принят.

После завтрака началась обычная жизнь, к которой они уже начинали привыкать. Галина и Антонова пошли к колодцу за водой. По дороге их окликнула молодая женщина в зелёном сарафане — мать того мальчишки с разбитым коленом, которого Антонова вчера лечила.

— Купчиха Валентина! — крикнула она. — Зайди ко мне после обеда? У дочки кашель, посмотришь?

Антонова улыбнулась:

— Зайду обязательно. Травы принесу.

Женщина просияла и даже поклонилась слегка. Галина шла рядом и вдруг разговорилась с ней сама — просто, по-женски:

— А скажи, сестрица, как батюшка ваш был? Люди говорят — строгий.

Женщина вздохнула, оглянулась по сторонам и понизила голос:

— Строгий, да. Но справедливый. Глеба вон при всех отчитал за то, что с Марфиной женой… ну ты понимаешь. Глеб потом неделю пил, грозился. А Марфа… бедная вдова, одна с детьми. Батюшка к ней захаживал, утешал. Может, и больше, чем утешал… люди шепчут.

Галина слушала внимательно, не перебивая. Женщина говорила ещё долго — про то, как батюшка деньги на церковь собирал, про тиуна, который приезжал и спорил с ним. К колодцу они пришли уже почти подругами.

К обеду Галина и Антонова решили, что в мужских рубахах и портах ходить дальше неудобно — мешают, путаются под ногами. Сели в избе, попросили у Агафьи иголку с ниткой и старый сарафан. Переделали быстро: укоротили подолы, сделали удобные разрезы, подшили по фигуре. Получилось почти как современные туники — свободно, но женственно.

Майский заглянул первым и присвистнул:

— Ого! Галина Николаевна, ты теперь как новгородская княгиня!

Круглов только улыбнулся уголком рта, но глаза потеплели.

Потом и мужики не выдержали. Холодов подошёл первым:

— Девчонки, а нам тоже… ну это… подкоротить? А то в этих портах как в мешке.

Тихонов буркнул:

— Я сам могу, но криво выйдет.

Майский заржал:

— Мне главное, чтобы в плечах не жало, когда дрова колоть буду.

Галина и Антонова посмеялись, но переделали и им — укоротили рубахи, подшили по швам. Теперь вся команда выглядела чуть более «своей», хотя всё равно выделялась.

После обеда (щи с грибами и свежий хлеб) Игнат сказал:

— Пора. Идём к Глебу.

Пошли вчетвером: Галина, Круглов, Игнат и Майский — «для солидности». Тихонов остался «товар стеречь», Холодов и Антонова — «по хозяйству помогать».

Кузница стояла у самой реки — большая, закопчённая, с открытым горном. Глеб — здоровый, бородатый, руки как кувалды — бил молотом по раскалённому железу. Увидев гостей, остановился, вытер пот со лба.

— Чего надо, староста?

Игнат спокойно:

— Купцы из Новгорода. Хотят посмотреть твою работу. Может, заказ будет.

Глеб хмуро кивнул, но глаза цепко прошлись по Галине и Майскому.

— Смотрите.

Они вошли внутрь. Жарко, дымно, пахнет железом и углём. Глеб показал готовые топоры, подковы, гвозди. Майский начал расхваливать:

— У нас в Новгороде такие не делают! Крепко!

Пока мужики разговаривали, Галина и Круглов медленно обошли кузницу. В дальнем углу, возле кучи старого железа и золы, Галина заметила что-то тёмное, обгоревшее. Наклонилась, будто поправляя обувь, и пальцами вытащила кусок ткани. Чёрная ряса. Обугленный край, вышивка креста — ещё видна.

Сердце ухнуло.

Она незаметно показала Круглову. Тот кивнул, лицо стало каменным.

Глеб заметил их движение. Глаза расширились.

— Эй! Вы чего там роетесь?!

Галина выпрямилась, держа обгоревший лоскут в руке. Голос спокойный, но твёрдый:

— Это что, Глеб?

Кузнец побледнел, потом покраснел. Отбросил молот, шагнул вперёд:

— Не ваше дело! Выметайтесь из моей кузни!

Игнат поднял руку:

— Глеб, спокойно. Люди смотрят.

Но Глеб уже орал:

— Я ничего не делал! Батюшка сам виноват! При всех меня опозорил! С Марфой… с моей… — он осёкся, зубы сжал. — Убирайтесь! Все убирайтесь! Я никого не трогал!

Он выглядел виноватым до дрожи в руках. Пот катился по лицу, глаза бегали, кулаки сжимались. Казалось — вот-вот признается.

Майский встал между ним и Галиной:

— Брат, тише. Мы просто спросили.

Глеб плюнул под ноги:

— Купцы… чёртовы… Все вы одинаковые.

Люди у реки уже начали оборачиваться. Игнат быстро увёл команду.

Обратно шли молча. В руках у Галины — обгоревший кусок рясы, завёрнутый в тряпицу.

В избе она положила находку на стол. Все собрались.

— Ну что? — тихо спросил Холодов.

Галина посмотрела на кусок ткани:

— Мотив железный. Орал как резаный. Выглядит так, будто его поймали за руку.

Круглов кивнул:

— Точно он?

Майский пожал плечами:

— Похоже…

Тихонов тихо добавил:

— А если подставили?

В избе повисла тишина. За окном уже вечерело. Где-то лаяла собака. А обгоревший лоскут рясы лежал на столе как приговор.

Утро четвертого дня началось с громкого стука копыт за частоколом. Галина проснулась мгновенно — привычка, выработанная годами в ФЭС, где любой шум мог значить новое дело или беду. Она села на лавке, протерла глаза и выглянула в волоковое окошко. Туман ещё не рассеялся, но через него проступали силуэты: всадники, не меньше десятка, в кольчугах, с мечами у поясов. Впереди — высокий мужчина на гнедом коне, в богатом плаще с меховой оторочкой, шлем с наносником блестит на солнце, пробивающемся сквозь дымку. Игнат уже был на ногах, вышел во двор, Агафья крестилась у иконы.

— Воевода Ярослав, — прошептал Игнат, вернувшись в избу. — Приехал за данью и проверить, что с батюшкой. Держитесь тихо, не высовывайтесь. Он — княжеский человек, но с норовом. Власть любит показывать.

Команда собралась быстро. Майский уже стоял у двери, прислушиваясь. Круглов молча проверил нож за поясом. Холодов зевнул: «Ещё один босс? Как в сериале». Антонова просто кивнула, привычно собирая травы в мешочек — на всякий случай.

Ярослав спешился у избы старосты, свита рассредоточилась по двору. Он был статным — лет тридцать пять, широкоплечий, с тёмной бородой, подстриженной по моде тех времён, глаза острые, как клинок. Вошёл в избу без приглашения, огляделся, кивнул Игнату.

— Здравствуй, староста. Дань готова? И что с батюшкой Алексием? Тиун писал — пропал.

Игнат поклонился:

— Дань собрана, воевода. А батюшка… три дня как нет. Помощник Василий молится, люди ищут.

В этот момент Галина вышла из-за перегородки — хотела воды набрать. Ярослав замер. Взгляд его упал на неё, как удар меча: высокая, стройная, в переделанной рубахе, которая подчёркивала фигуру. Глаза её были твёрдые, взгляд прямой — не как у местных баб, которые опускали очи долу.

— Кто эта? — голос Ярослава стал хриплым, как после долгого марша.

Игнат замялся:

— Купчиха из Новгорода, воевода. Галина. С товарищами здесь, дорога размокла.

Ярослав шагнул ближе, не отрывая глаз:

— Такая жена — дар Божий! Краса, как княгиня, а взгляд — как у воина. Будешь моей по праву, женщина. Я — воевода князя Изяслава, имею власть.

Галина замерла, потом ответила спокойно, но с холодком:

— Я не товар, воевода. И не жена никому здесь.

Команда вышла из-за угла. Майский встал сбоку, Круглов — напротив, руки скрестил. Ярослав рассмеялся, но глаза загорелись:

— Ого! Новгородцы с норовом. Но я сказал — моя. Готовься, Игнат, вечером пир. Там и обговорим.

Он вышел, но весь день не отставал.

Сначала собрал дань — люди тащили зерно, мёд, шкуры в его телегу. Галина помогала Агафье по двору, но Ярослав нашёл её у колодца, где она набирала воду.

— Галина, — сказал он, подходя ближе, чем положено. — В Новгороде все такие? Или ты одна такая, что сердце жжёт?

Она поставила ведро, посмотрела прямо:

— В Новгороде женщины сами решают, воевода.

Он улыбнулся, схватил её за руку — не грубо, но властно:

— А здесь — я решаю.

Круглов увидел из-за забора, шагнул вперёд:

— Отпусти, Ярослав.

Воевода отпустил, но глаза сузились:

— Твой муж? Или брат?

Майский подоспел, с улыбкой, но кулаки сжаты:

— Товарищ. И не стоит трогать наших женщин.

Ярослав хмыкнул:

— Ладно, новгородцы. Но она — моя. Вечером на пиру скажу.

Команда собралась в избе. Игнат качал головой:

— Плохо. Воевода упрямый. В прошлом году у соседней деревни девку забрал — и ничего.

Галина вздохнула:

— Не дамся. Мы здесь не для этого.

Они поговорили о деле — чтобы не сойти с ума от этого цирка. Тихонов чертил на дощечке:

— Глеб вчера орал, но ряса в кузнице — не доказательство. Может, сжёг, чтобы спрятать. Или подбросили.

Холодов добавил:

— Вдова Марфа. Сегодня бабы шептали — она с батюшкой точно крутила. Мотив ревности?

Майский кивнул:

— Я к Фёдору схожу, спрошу. Он всё знает.

Антонова тихо:

— А тиун? Игнат сказал — приедет скоро. Деньги — сильный мотив.

Круглов посмотрел на Галину:

— Главное — не ввязаться в драку с воеводой. Пока.

Но Ярослав не унимался. К обеду он опять нашёл Галину — она помогала Антоновой мазь толочь у печи. Вошёл в избу, отослал Агафью:

— Галина, пойдём погуляем. Покажу реку.

Она отказалась:

— Дела, воевода.

Он настаивал, схватил за плечо. Майский влетел:

— Эй, руки убери!

Ярослав оттолкнул его:

— Щенок! Она моя!

Конфликт разгорелся. Круглов встал между:

— Не трогай.

Воевода усмехнулся:

— Вызовешь меня, старик?

Галина вырвалась:

— Никто никого не вызовет. Уходи, Ярослав.

Он ушёл, но пообещал: «Вечером на пиру».

После обеда Галина спряталась за колодцем — сидела с местными бабами, которые пряли. Ярослав искал её по деревне, спрашивал у всех.

— Видели новгородскую купчиху? Высокую, с короткими волосами?

Бабы, которые уже привыкли к Галине (особенно те, чьих детей Антонова лечила), качали головами:

— Не, воевода, не видели. Может, в лес ушла?

Одна, та, с которой Галина вчера говорила, подмигнула ей из-за спины: «Не выдам».

Галина сидела за колодцем, прижавшись к деревянной стенке, и тихо хихикала — как в детстве от милиции пряталась. «Что за день? — думала она. — В Чечне от пуль пряталась, а здесь от влюблённого воеводы».

Майский нашёл её, заржал:

— Галина Николаевна, вы как партизан!

Круглов пришёл следом, сел рядом:

— Галя, если он не отстанет…

Она положила руку на его плечо:

— Не ввязывайся. Я сама.

Холодов принёс воды, подмигнул:

— Николай Петрович, ревнуете? Воевода-то статный.

Круглов буркнул:

— Не до шуток.

Тихонов добавил:

— А по делу — Фёдор сказал, Глеб вчера напился, бормотал про батюшку: «Сам виноват, но я не трогал».

Антонова кивнула:

— Может, правда не он.

Вечер пришёл с пиром. Игнат устроил в большой избе — столы накрыли, медовуха, жареное мясо (кабана подстрелили), хлеб, каша с луком. Ярослав сидел во главе, свита рядом. Команда — поодаль, но он пересадил Галину ближе к себе.

— Пей, красавица! — наливал он ей в кружку. — За нашу встречу!

Она отпила чуть, улыбнулась вежливо:

— За здоровье князя.

Пир шёл шумно. Свита пела песни — грубые, про битвы и баб. Майский подпевал, чтобы не выделяться, но слова путал. Холодов рассказывал «новгородскую байку» про железные повозки — все ржали, думали, шутит.

Ярослав напирал. После третьей кружки схватил Галину за талию:

— Будешь моей женой! По праву воеводы!

Она вырвалась:

— Нет, Ярослав.

Он встал, пьяный, но упрямый:

— Тогда докажи! Поединок! Если победишь — отстану. Если нет — моя!

Деревня замерла. Игнат побледнел: «Воевода, не надо».

Но Ярослав уже вытащил меч: «На улице! Кто боится?»

Галина встала. Она училась фехтованию — сложному, с элементами савата и айкидо, после Чечни, чтобы держать форму. «Справлюсь», — подумала.

Вышли во двор. Факелы воткнули в землю. Ярослав дал ей меч — свой запасной, тяжёлый, прямой. Сам встал в стойку — рубящую, мощную.

— Бей, женщина!

Она начала осторожно — парировала его рубящие удары, уходила в сторону, используя скорость. Он рычал: «Стой на месте!»

Команда стояла кругом. Майский: «Галина Николаевна, осторожно!» Круглов сжал кулаки.

Ярослав попутал берега — после удара схватил её за руку: «Сдавайся!»

Она вывернулась, как в айкидо, ударила рукоятью по колену. Он упал на одно колено, меч воткнул в землю, чтобы не упасть совсем. Тяжело дыша, смотрел вверх — на неё, стоящую с мечом в руке. В глазах — не злость, а восхищение. «Такая… воительница…»

Он, воевода князя Изяслава, привыкший к победам в битвах с половцами и в стычках с бунтарями, только что был поставлен на колени женщиной. Женщиной из ниоткуда, с взглядом, который мог резать сталь.

— Ты… воительница, — выдохнул он, не вставая. Грудь вздымалась, пот стекал по бороде. — Как у скандинавских валькирий, о которых сказывают варяги. Господь послал тебя не просто так.

Галина стояла прямо, меч в руке ещё теплый от хватки. Дыхание её было ровным — спасибо тренировкам в ФЭС. Она не хотела этого поединка, но Ярослав сам напросился. Теперь вся деревня шепталась: «Купчиха из Новгорода мечом махнула, как мужик!» Игнат стоял в стороне, лицо его было бледным — он знал, что княжеский воевода мог и обидеться, но пока всё шло к миру.

Ярослав медленно встал, опираясь на меч. Свита его молчала, переглядываясь — никто не смел посмеяться над господином. Он шагнул ближе к Галине, но уже без угрозы, с уважением.

— Ты победила, женщина. Но сердце моё не сдаётся. Будь моей женой. Я дам тебе земли, меха, слуг. В Киеве будешь жить, как княгиня.

Галина опустила меч, передала его одному из дружинников Ярослава. Голос её был твёрдым, но без гнева — она видела, что он искренен, в своём средневековом мире, где женщины были частью добычи.

— Нет, воевода. Я не для этого здесь. У меня своя дорога, свои товарищи. Ищи другую.

Он помолчал, потом улыбнулся — криво, но тепло.

— Упрямая. Как моя покойная матушка. Ладно, на сегодня хватит. Пир продолжим!

Деревня выдохнула с облегчением. Люди начали расходиться по избам, но шепотки не стихали: «Воевода на коленях стоял! А она — мечом как молнией!» Игнат хлопнул Галину по плечу — тихо, одобрительно: «Молодец, купчиха. Но осторожней с ним — он не прост».

Пир растянулся до полуночи. Ярослав не отставал от Галины. Сел рядом, наливал ей медовуху, рассказывал про свои походы: «В прошлом году половцев били у Переяслава, я сам троих снёс с коня!» Она слушала вежливо, кивала, но когда он опять потянулся за её рукой, отодвинулась.

— Ярослав, довольно. Я сказала — нет.

Он нахмурился, но не настаивал сразу. Вместо этого позвал свою свиту: «Эй, ребята, спойте про красавицу, что воеводу сразила!» Дружинники запели — импровизацию, грубую, но забавную: «Воевода на коне, а красавица в огне, мечом махнула — он на колене!» Все засмеялись, даже Игнат. Круглов сидел напротив, лицо его было каменным — он не пил, только квас, и взгляд то и дело цеплялся за Ярослава. «Если этот тип ещё раз прикоснётся…» — думал он, сжимая кружку так, что костяшки побелели.

К полуночи пир начал стихать. Люди расходились, шатаясь от медовухи. Ярослав встал, свита за ним. Он подошёл к Галине в последний раз — уже трезвее, но глаза горели.

— Галина, подумай ещё. Утром уеду, но вернусь. Ты — моя судьба.

Она покачала головой:

— Нет, воевода. У меня своя судьба. Счастливого пути.

Он помолчал, потом взял её руку — нежно, без силы — и поцеловал. Губы его были горячими от медовухи, борода колола кожу. «Прощай, воительница. Но помни — Ярослав не забудет».

Он ушёл, свита за ним. Двор опустел. Команда осталась в избе. Игнат вздохнул: «Слава Богу, уехал без крови».

Круглов встал резко, кружка стукнула о стол.

— Этот… тип! Целовал руку! Как будто она его!

Рогозина повернулась к нему, улыбнулась устало:

— Коля, это ничего не значит. Просто уехал.

Но Круглов не унимался — ходил по избе, бормоча: «Если бы не пророчество, я бы ему…»

Они легли спать, но Круглов долго ворочался, глядя в потолок. Галина лежала рядом, чувствуя его напряжение. «Всё хорошо, — подумала она. — Мы вернёмся».

На рассвете стук копыт снова разбудил деревню. Ярослав и свита уезжали. Он не зашёл попрощаться — просто махнул рукой Игнату из седла и поскакал по дороге, поднимая пыль. Дань в телегах, мешки с зерном и шкурами. Деревня вздохнула с облегчением — воевода уехал, не забрав никого.

Утро пятого дня пришло с лёгким морозцем — октябрь уже дышал холодом. Галина проснулась от холода под рядном, встала, умылась. Агафья уже топила печь, каша варилась. Команда собралась за столом. Игнат сел с ними:

— Сегодня тише будет. Воевода уехал, люди успокоятся.

Но дело не стояло. После завтрака Майский вернулся от Фёдора — тот вчера напился на пиру и разболтал:

— Марфа, вдова, с батюшкой часто шепталась по вечерам. А теперь она какая-то бледная, живот прячет под сарафаном. Может, понесла от него? Позор для вдовы…

Галина переглянулась с Антоновой:

— Проверим.

Они пошли к Марфе — вторая изба от церкви, маленькая, с покосившейся крышей. Марфа открыла дверь — женщина лет тридцати, худощавая, глаза заплаканные, двое детей за юбкой.

— Заходите, купчихи.

В избе было чисто, но бедно — лавки, печь, иконы. Галина села, начала мягко:

— Расскажи про батюшку. Люди говорят — ты с ним часто виделась.

Марфа побледнела, но кивнула:

— Виделась. Он утешал меня после мужа. Муж год назад помер от лихорадки. Батюшка молился за нас, еду приносил. Но… не то, что люди шепчут. Ничего греховного.

Антонова посмотрела на её живот — сарафан свободный, но Валентина, как медэксперт, увидела признаки: лёгкая полнота, бледность, тошнота в глазах.

— Ты… в тягости? — спросила тихо.

Марфа заплакала:

— Да… Но не от батюшки! От… другого. Батюшка знал, хотел помочь — тайно обвенчать с тем, кто отец. Но теперь он пропал, а я в позоре! Деревня узнает — камня на камне не оставят. Дети без матери останутся…

Слёзы лились ручьём. Она рыдала, обнимая детей, голос дрожал:

— Я любила батюшку как отца! Никогда не тронула бы его! Но если он знал мою тайну… может, кто-то подумал…

Рогозина и Антонова переглянулись. Всё выглядело убедительно — мотив сильный: страх позора, беременность вне брака в те времена — клеймо, изгнание, даже хуже. Марфа казалась искренней, слёзы настоящие, дети цеплялись за неё.

Но Галина спросила:

— Кто отец? И почему батюшка помогал?

Марфа всхлипнула:

— Глеб… кузнец. Мы с ним… после мужа. Батюшка застал нас, но не осудил — сказал, грех, но Бог простит, если обвенчаемся. А теперь…

Они ушли, оставив Марфу в слезах. По дороге Антонова тихо:

— Она не врёт. Но мотив — железный. Если боялась позора…

Дело шло к вечеру. Солнце садилось за рекой, окрашивая небо в красный. Команда собралась в избе Игната, обсуждая: «Марфа или нет? Слёзы — не доказательство».