Третий курс

15 августа 1940 года

Сегодня пришло письмо от Эллиота. Сначала я подумал, что сова прилетела от Абраксаса (но он мне никогда не писал на каникулах).

Эллиот написал, что они с Томасом будут в Косом переулке 26 августа и спросил, не хочу ли я встретиться. Он писал так, будто мы виделись вчера, а не разъехались на всё лето.

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз.

Странно, как легко я сразу представил себе этот день. Не Хогвартс, не занятия — просто улицу, шум, витрины магазинов. И нас троих.

Я ещё не ответил, но думаю, что поеду.

26 августа 1940 года

Косой переулок шумнее, чем я его помнил. Или, может быть, я просто отвык.

Мы встретились у магазина перьев. Эллиот махал руками так, будто боялся, что я его не замечу. Томас был рядом — спокойный, как всегда.

Мы говорили обо всём и ни о чём: о летних книгах, о том, что в Хогвартсе, наверное, снова будут сквозняки, о том, как странно выглядят мантии в жару.

Я поймал себя на мысли, что ни разу не задумался, как я выгляжу рядом с ними. Это было… непривычно.

Когда мы расходились, Эллиот сказал: — Увидимся через неделю.

И я тогда подумал, что очень хочу вернуться в Хогвартс.

1 сентября 1940 года

Большой зал почти не изменился. Те же столы, те же потолки, то же чувство, что ты снова на своём месте — даже если не уверен, какое оно.

Я сел, как обычно. Том был рядом.

Аб сел дальше — между Ноттом и Флинтом. Я заметил это не сразу. Но он за весь пир не посмотрел в мою сторону ни разу.

Я не знаю, значит ли это что-то.

2 сентября 1940 года

В гостиной было шумно. Старшекурсники говорили о Гриндевальде — громко, с воодушевлением. Почти все соглашались. Даже те, кто раньше молчал.

Я слушал и старался не выглядеть так, будто мне не по себе.

Вальбурга Блэк сказала, что странно доверять тем, кто выбирает магловедение. Она не называла имён, но смотрела прямо на меня.

Том ответил за меня. Он сказал, что знание врага никогда не было слабостью. Что глупо путать интерес с предательством.

Все замолчали.

Я был ему благодарен. Правда.

Но потом я подумал: он защищал не мой выбор. Он защищал право узнавать.

Я не уверен, что это одно и то же.

6 сентября 1940 года

Сегодня был первый урок магловедения.

В кабинете пахло пылью и старой бумагой. Нас было немного. Слизеринцев — ни одного. Кроме меня, разумеется.

Эллиот и Томас сели рядом, как будто это было решено заранее.

Преподавателя зовут профессор Адриан Фоули. Он говорит спокойно и не повышает голос. И у него привычка задавать вопрос и ждать ответа столько, сколько нужно, даже если в классе становится неловко.

Он сказал, что магловедение — это не про сравнение. Это про понимание того, как люди живут без магии, но всё равно создают истории, законы и смыслы.

Мне показалось, что это важно. И интересно.

16 сентября 1940 года

Сегодня Абраксас сказал, что маглы всегда будут завидовать тем, у кого есть сила. Мы стояли у кабинета заклинаний.

Он говорил не мне. Он говорил как будто в сторону.

А потом добавил, что некоторые когтевранцы слишком много себе позволяют. Особенно те, кто не из чистокровных.

Я понял, о ком он. Я ничего не сказал. Не сразу.

А потом ответил, что Эллиот и Томас — мои друзья.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неуместное. Как будто это была ошибка, а не факт. Мы больше не говорили.

Я не знаю, когда именно это стало возможным — высказаться вслух. Но знаю, что раньше я бы промолчал.

30 сентября 1940 года

Мы столкнулись с Абом в коридоре после ужина. Не буквально — просто оказалось, что идти нам в одну сторону, а сворачивать никто не спешил.

— Ты правда теперь с ними всегда? — спросил Абраксас, будто продолжая разговор, которого на самом деле не было.

— С кем? — спросил я, хотя знал.

— С когтевранцами, — сказал он. — С этими.

Он не уточнил имён.

— Да, — ответил я. — Мы учимся вместе.

— Ты знаешь, как это выглядит?

Я пожал плечами.

— Как?

— Будто ты забыл, кто ты, — сказал он. — И где твоё место.

Я остановился.

— Моё место — там, где я его выбираю.

Абраксас усмехнулся. Не зло — скорее устало.

— Ты всегда так думал?

— Нет, — сказал я. — Раньше я просто не задумывался об этом.

Мы пошли дальше. Шаги гулко отдавались от камня.

— Это всё из-за магловедения? — спросил он. — Или из-за них?

— Это из-за меня, — ответил я.

Он посмотрел на меня впервые за весь разговор.

— Ты понимаешь, что тебя будут судить?

— Я понимаю, — сказал я. — Просто раньше я думал, что ты будешь на моей стороне.

Он остановился.

— Я и есть на твоей стороне, — сказал он. — Я просто не хочу, чтобы ты выбрал не ту сторону.

— А если я выбрал не твою? — спросил я.

Он молчал долго.

— Тогда, — сказал он наконец, — я не знаю, как тебе помочь.

Я кивнул.

— Спасибо за честность.

Мы разошлись у лестницы. Он — вверх. Я — вниз.

Наверное, на этом нашей дружбе и настал конец. Мне было горько и обидно.

Я задрал голову вверх, желая чтобы слезы закатились обратно. Но это не помогло. Тогда я утер лицо рукавом, ущипнул себя посильнее, чтобы отвлечься и зашагал к себе в комнату. Теперь на Слизерине у меня один друг — Том Реддл.

25 октября 1940 года

Сегодня Том спросил меня о Салазаре Слизерине.

Не внезапно — так, будто разговор шёл сам собой. Он говорил о легенде Тайной комнаты, о том, что в каждом факультете есть вещи, которые лучше не трогать, если не готов к последствиям.

Я сказал, что Слизерин был, без сомнения, величайшим волшебником своего времени. Это правда. А потом добавил, что Тайная комната — скорее сказка. Если бы она существовала, её давно нашли бы. В Хогвартсе слишком много тех, кто любит искать.

Том нахмурился. Совсем немного — если не смотреть внимательно, можно было и не заметить. Он не стал спорить. Просто кивнул, будто отметил что-то для себя.

Мне показалось, что я сказал что-то неправильное. Не ложное, а именно неправильное.

Иногда я думаю, что легенды нужны не для того, чтобы в них верили. А для того, чтобы кто-то однажды решил проверить. Может, и мне стоит ее поискать…

1 ноября 1940 года

Сегодня был матч.

Осень уже успела по-настоящему поселиться в Хогвартсе. Ветер гулял над трибунами, поднимая края мантий, а над полем висели тяжёлые серые облака. Но это никого не останавливало — трибуны были почти полные.

Я сидел между Томасом и Эллиотом.

И, пожалуй, выглядел довольно странно: рядом два когтевранца в синих шарфах, а между ними — я, в зелёной слизеринской форме.

Эллиот отметил это сразу.

Он окинул меня взглядом и заявил, что я похож на «дипломатического представителя вражеской державы».

Матч начался резко. Мячи взлетели в воздух, метлы рванули вверх, и почти сразу стало ясно, что игра будет быстрой.

Слизеринцы играли жёстче.

Когтевранцы — аккуратнее.

Томас комментировал почти как профессор: спокойно объяснял, почему один загонщик выбрал неправильную траекторию и как охотники могли бы перестроиться.

Эллиот же занимался более важным делом — придумывал нелепые прозвища игрокам.

Когда слизеринский загонщик отправил бладжер прямо в сторону когтевранского ловца, Эллиот трагическим голосом объявил, что это «покушение на интеллектуальную элиту школы».

К концу игры Слизерин начал заметно вести.

Когда наш охотник забил ещё один гол, зелёная трибуна взорвалась радостным криком.

Я даже поймал себя на том, что тоже аплодирую.

— Изменник, — спокойно сказал Эллиот.

— Объективный наблюдатель, — поправил Томас.

Матч закончился быстро.

Ловец Слизерина поймал снитч, и игра завершилась громким ревом зелёной трибуны.

Слизерин победил.

Я ожидал, что Томас и Эллиот хотя бы немного расстроятся.

Но Эллиот только вздохнул и сказал:

— Что ж. Видимо, это был эксперимент. Проверка теории о том, что квиддич явно не для умников.

Мы ещё долго сидели, пока толпа постепенно расходилась.

Иногда такие дни кажутся особенно простыми.

Ветер, шум трибун, друзья рядом.

И совершенно не важно, какого цвета у тебя шарф.

16 ноября 1940 года

Сегодня мы впервые посетили Хогсмид (это такая деревушка рядом с Хогвартсом, где живут только волшебники).

В Хогсмиде было шумно и холодно, но это был другой холод — не замковый, а живой. Снег хрустел под ногами, витрины светились, и всё казалось немного игрушечным.

Я, Томас и Эллиот зашли в «Три метлы», потому что туда шли почти все. Внутри было тесно, пахло дымком и чем-то сладким. Мы с трудом нашли свободный столик у стены.

Эллиот смотрел по сторонам с таким выражением, будто пытался запомнить всё сразу.

— Странно, — сказал он. — Магическая деревня, а ощущение… обычное.

— Это комплимент? — спросил Томас.

— Очень, — кивнул Эллиот. — Значит, здесь можно жить. Не как в истории. Просто — жить.

Томас усмехнулся.

— Ты уже решил, где именно?

— Не совсем, — сказал Эллиот. — Но я бы хотел работать с маглами. Или для маглов. Он помолчал и добавил: — Мне нравится идея быть кем-то, кто объясняет. Переводит. Чтобы никто не чувствовал себя лишним только потому, что не знает правил.

— Это звучит как работа, от которой все будут уставать, — заметил Томас.

— Зато нужная, — спокойно ответил Эллиот.

Томас пожал плечами и посмотрел в окно.

— А я, наверное, останусь ближе к дому, — сказал он. — Мама ведьма, но в семье всегда не хватало тех, кто мог бы просто… удерживать порядок. Он смутился, будто сказал что-то слишком серьёзное. — Может, в Министерство. Или в школу. Не героически, но надолго.

Эллиот кивнул с уважением.

— Это тоже редкость, — сказал он.

Они посмотрели на меня.

— А ты? — спросил Эллиот.

Я задумался.

— Писать, — сказал я наконец. — Сказки. Для волшебников.

— Про героев? — уточнил Томас.

— Скорее про выбор, — ответил я. — Про то, что чудо не всегда там, где его ищут.

— Звучит опасно, — сказал Эллиот с улыбкой. — Людям не всегда нравится, когда им это напоминают.

— Зато иногда им это нужно, — сказал Томас.

Мы замолчали. Не неловко — просто спокойно.

Я подумал, что в Хогвартсе мы редко говорим о будущем так, будто оно действительно наше. Где-то рядом засмеялись старшекурсники. За окном прошла группа учеников, размахивая пакетами.

— Знаешь, — сказал Эллиот, — я рад, что мы здесь вместе.

Я кивнул.

Хогсмид оказался не таким волшебным, как я ожидал. И, возможно, именно поэтому — это было важно.

Мы говорили о будущем и у всех было разное представление о нем.

Я понял, что свобода — это не когда можно уйти далеко. А когда можно сидеть за одним столом и не чувствовать, что должен кем-то быть.

Я не знаю, с чего именно сегодня всё началось. Но кажется, это был хороший первый шаг.

7 ноября 1940 года

Профессор Мерривезер ввалился в класс, как всегда, опоздав ровно настолько, чтобы никто не успел заскучать. Его живот первым протиснулся между партами, а следом появились усы — сегодня особенно пышные, будто он их специально взбил перед уроком.

— Ну-с! — объявил он, хлопнув в ладони. — Сегодня мы заставим вещи слушаться. А не взрываться, как на прошлой неделе. Хотя, признаюсь, взрывы были весьма выразительны.

Кто-то хихикнул. Том, который сидел рядом со мной — нет.

Мы начали с Mobilicorpus, хотя профессор тут же заявил, что слово — лишь вежливость.

— Если вы думаете, что заклинания любят грубость, — сказал он, поглаживая усы, — то вы, несомненно, правы. Но только иногда. Сегодня — не тот случай.

Он поднял со стола манекен-болванку, уронил себе на ногу и расхохотался так, что задрожали окна.

Когда очередь дошла до Реддла, в классе стало тихо. Даже Мерривезер, заметив это, прищурился.

Том не торопился. Он поднял палочку плавно, почти лениво, и произнёс заклинание так, словно говорил с чем-то живым.

Манекен поднялся — не дёргаясь, не качаясь. Он замер в воздухе, идеально выровненный, будто ждал именно этого.

— Ох, — протянул профессор. — Вот это красота. Он помолчал, а потом добавил, уже тише: — Слишком уж аккуратно для третьего курса, Том.

Том ничего не ответил. Только слегка наклонил голову — будто принял комплимент.

Под конец урока профессор, смеясь, заставил нас убрать всё с помощью Scourgify, сам умудрился облить мантию чернилами и заявил, что это «проверка бдительности».

Когда прозвенел колокол, он сказал напоследок:

— Запомните, дети мои: хорошие чары оставляют после себя улыбку. Он выдержал паузу. — А если нет… значит, вы что-то сделали слишком правильно.

Я почему-то записал эту фразу полностью. Не знаю, зачем.

2 декабря 1940 года

Сегодня я снова сидел в библиотеке с когтевранцами. Мы готовились к контрольной по чарам — с ними всегда удобнее: тише и никто не пытается подсмотреть ответы, только чтобы потом спорить.

За соседним столом, ближе к окну, сидела девочка помладше. Второй курс, кажется. В круглых очках, с аккуратными тетрадями, разложенными слишком ровно, как будто она боялась занять лишнее место. Я не знал её имени.

Она читала, наклонившись слишком близко к книге.

Через некоторое время к ней подошла другая девочка — тоже с Когтеврана. Она остановилась, посмотрела сверху вниз и сказала что-то вполголоса, но достаточно громко, чтобы услышали окружающие:

— Ты опять здесь одна? Неудивительно.

Я не расслышал продолжения ее фразы, но услышал смешок.

Девочка в очках вздрогнула, быстро собрала книги и почти бегом вышла из библиотеки. Один пергамент упал, но она даже не подняла его.

За столом стало тише, как будто ничего и не было.

Я посмотрел на ту, что осталась, и не сразу понял, зачем вообще встал.

— Зачем ты так поступила? — спросил я.

Она повернулась ко мне с удивлением, будто я нарушил какое-то негласное правило.

— Что именно? — спросила она.

— Зачем ты её обидела? — спросил я. — Вы с одного факультета. Вы должны поддерживать друг друга.

Она усмехнулась — коротко и без веселья.

— Правда? — сказала она. — А тебя твои слизеринцы поддерживают?

Я не нашёлся, что ответить.

Она пожала плечами, взяла свою книгу и ушла к другому столу, словно разговор закончился сам собой.

Я сел обратно и попытался вернуться к записям, но строки расплывались. В библиотеке было по-прежнему тихо. И почему-то это казалось самым неприятным.

22 декабря 1940 года

Сегодня мы ехали домой на Рождественские каникулы: я, Томас и Эллиот. Мы заняли одно купе, и это показалось естественным, как будто так было всегда.

Мы говорили о пустяках. О том, кто чем займётся на каникулах, о книгах, о том, что в этом году зима наступила рано. Эллиот смеялся, Томас спорил, я слушал и иногда вмешивался.

Когда я приехал домой, стало тихо.

Я подумал о Томе Реддле. О том, что он, скорее всего, остаётся в школе. О пустых коридорах, о библиотеке, о том, как он, наверное, проводит вечера — так же собранно, так же один.

Мне стало его жаль.

И тут же — стыдно за эту мысль. Потому что жалость — это не то же самое, что дружба. И не то же самое, что выбор.

Я не знаю, правильно ли я сделал, что не предложил ему поехать ко мне в гости. Но знаю, что впервые за долгое время я не чувствую себя виноватым за то, что рядом были другие люди.

5 января 1941 года

Гостиная Слизерина встретила тишиной и прохладой. В дальнем углу сидел Том. Он не читал, не повторял заклинания, он просто сидел и смотрел на вход. На меня.

— Здравствуй, Гил. Заходи, не стесняйся, — сказал он с легкой ухмылкой. — Ты как всегда раньше всех.

— Привет, Том, — ответил я. — Как прошли каникулы?

— Ты знаешь, очень плодотворно, — сказал Том, и глаза его хищно блеснули.

Я еще никогда не видел, такого взгляда.

— Всё в порядке, Том? Ты выглядишь немного…

— Радостным? — спросил Том.

Я бы никогда не назвал этот взгляд радостным, но почему-то кивнул.

Том ухмыльнулся.

— Произошло кое-что хорошее. Я узнал одну вещь о себе.

— Какую вещь? — спросил я с тревогой.

Том прикрыл глаза.

— Тебе пора разбирать чемодан, Гил.

Это не прозвучало как приказ. Но возразить я не решился.

7 января 1941 года

Том снова выглядит обычным. Я больше его не расспрашивал. Не потому, что он запретил. А потому, что понял: ответа не будет.

Он знает что-то о себе. И это знание не предназначено для других.

21 января 1941 года

В гостиной Слизерина было многолюдно. Все будто старались занять своё место — не только на диванах, но и в разговорах.

Я сел у стены, с книгой на коленях. Читать не получалось.

Том стоял у камина. Не в центре — чуть сбоку, но так, что к нему было удобно подойти. Он не звал. Но к нему приходили.

Первым подошёл Нотт. Они говорили тихо. Том слушал, слегка наклонив голову, и отвечал коротко — про традиции, про уважение к старым фамилиям, про то, что в нестабильные времена особенно важно держаться своих.

Нотт ушёл довольным.

Потом были двое второкурсников. Том улыбнулся иначе — проще, почти по-дружески. Он говорил им о том, что в Хогвартсе важно учиться быстро, ловить возможности, не бояться задавать вопросы. Что те, кто умеет слушать, всегда окажутся впереди.

Они ушли, переглядываясь.

Абраксас задержался дольше. С ним Том говорил о будущем — о том, что мир меняется, и что тем, у кого есть имя, придётся взять на себя ответственность. Он не говорил «власть». Он говорил «ответственность».

Абраксас кивнул.

Я заметил, что Том ни разу не повторился. Не словами — интонацией. Каждому он говорил то, что тот хотел услышать. И делал это так, будто сам только что об этом подумал.

Когда он подошёл ко мне, я уже ждал.

— Ты сегодня молчалив, — сказал он.

— Слушал, — ответил я.

— И что услышал?

Я посмотрел на него. На его лицо — спокойное, открытое, внимательное.

— Много разных вещей, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Значит, вечер прошёл не зря.

Он сел рядом, как будто это было естественно. Как будто мы всё ещё были частью одного разговора.

— Ты не злишься? — спросил он.

— На что?

— На то, что я сегодня занят.

Я покачал головой.

— Нет.

Это была правда. Я не злился.

Я просто понял: Том умеет быть нужным сразу многим. И пока он это умеет, он будет оставаться в центре — даже если стоит чуть в стороне.

Том говорил дальше, уже со мной. Тем же спокойным голосом. Теми же точными словами. И я вдруг поймал себя на том, что слушаю не их. А его.

1 апреля 1941 года

Мы стояли у загона, закатав рукава мантий. Земля была влажной, пахло травой и чем-то животным, тёплым. Профессор объяснял что-то про привычки существ, но его почти не было слышно — ветер уносил слова.

— Если оно опять попытается меня укусить, — пробормотал Эллиот, — я официально заявлю, что оно меня невзлюбило.

— Оно тебя не невзлюбило, — сказал Томас. — Ты просто слишком активно машешь руками.

— Это защитная жестикуляция, — возразил Эллиот. — Очень важная.

Я рассмеялся, сам не ожидая.

Хруп фыркнул и отступил.

— Видишь? — торжествующе сказал Эллиот. — Уважает.

Томас покачал головой и протянул мне щётку.

— Попробуй ты. У тебя получается спокойнее.

Я взял щётку, осторожно провёл по мохнатой спине. Существо замерло, потом расслабилось.

— Вот, — сказал Томас. — Дело не в силе. А в том, что ты не спешишь.

— Я просто не знаю, что делаю, — признался я.

— Именно, — сказал Эллиот. — Лучшее состояние для жизни.

Я фыркнул, отчего хруп на меня покосился и издал звук, похожий на ворчание. Ребята ухмыльнулись.

Мы стояли рядом, слишком близко, чтобы думать о факультетах. Кто-то позади громко вскрикнул, профессор повысил голос, но нам было всё равно.

В какой-то момент я понял, что говорю больше обычного. Смеюсь. Перебиваю. И никто не смотрит на меня так, будто я сказал лишнее.

Когда урок закончился, Эллиот хлопнул меня по плечу.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он просто.

Без подтекста. Без смысла между строк. И я ему поверил.

3 апреля 1941 года

В гостиной было тепло. Камень держал жар, голоса отражались от стен и возвращались приглушёнными.

Том стоял у камина.

Я заметил его сразу — не потому, что он говорил громче. А потому, что вокруг него разговоры становились тише.

Я подошел к нему.

— Как прошёл день? — спросил Том.

— Неплохо, — ответил я.

— Узнал что-нибудь новое?

Я подумал об электричестве, двигателях и скоростях, с которыми могут летать магловские самолеты.

— Да, — сказал я. — Наверное.

Он кивнул, принимая ответ, не уточняя.

И тогда я подумал: Том никогда не говорит лишнего. Не потому, что боится. А потому, что каждое слово у него — на своём месте.

И, может быть, именно поэтому рядом с ним всегда хочется быть осторожнее со словами, чем с кем-либо ещё.

23 июня 1941 года

Последний день перед каникулами всегда был шумным. Чемоданы скользили по камню, кто-то смеялся, кто-то уже спорил о местах в поезде. Я тащил свой к выходу из гостиной, стараясь ни с кем не сталкиваться.

— Эй, — окликнули меня.

Я узнал голос сразу. Всё равно вздрогнул.

— Летом опять будешь водиться с грязнокровками?

Я остановился. Чемодан дёрнулся, ремень больно врезался в ладонь. Я медленно обернулся.

Абраксас стоял у камина. Рядом — Том. Чуть в стороне, как всегда.

— Том говорил, — продолжил Абраксас, — что видел тебя летом в Косом переулке. С когтевранцами. Он усмехнулся. — Так что, опять будешь гулять с грязнокровками?

Я почувствовал, как пальцы сами сомкнулись на палочке. Крепко. До побелевших костяшек.

— Не произноси это слово, — сказал я. Голос прозвучал ниже, чем я ожидал. — Не в моём присутствии.

В гостиной стало тише. Не сразу — постепенно, как будто воздух сам решил остановиться.

Том смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Без тени удивления — так смотрят на человека, который подошёл к краю и теперь должен решить, сделает ли шаг.

— Они мои друзья, — сказал я.

Слова прозвучали просто. Без вызова. Без оправдания.

Абраксас нахмурился.

— Я тоже был твоим другом, — сказал он.

Я кивнул.

— Вот именно, — ответил я. — Был.

Это оказалось легче, чем я думал.

Я развернулся, потянул чемодан за собой и пошёл к выходу. Сердце билось слишком громко, но шаг я не ускорил.

У самой двери я услышал голос Тома. Ровный. Почти успокаивающий.

— Не переживай, — сказал он Абраксасу. — Очень скоро он примет нашу сторону.

Я не обернулся.

Дверь закрылась за мной с глухим звуком, и только тогда я понял, что всё это время задерживал дыхание.