Эхо гранатовой ночи (гет)

Двери лифта сомкнулись, и Джинни перестала дышать.

Они были вдвоём в тесной кабине, отделанной тёмным деревом и зеркалами. Тишина звенела так громко, что заглушала стук сердца. Джинни смотрела на своё отражение — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, чужая женщина в красивом платье. И на долю секунды ей показалось, что за её плечом стоит Гарри — смотрит на неё своими зелёными глазами, спокойно и доверчиво. Она зажмурилась. Когда открыла глаза — в отражении был только Оливер.

Что я делаю? — мелькнуло в голове. — Гарри. Дети. Рождество через неделю.

Она перевела взгляд на Оливера. Он тоже смотрел на неё в зеркало — и в его глазах было то же самое: смятение, желание, страх. И что-то ещё. То, от чего у неё перехватило дыхание.

Лифт остановился. Двери открылись.

Оливер взял её за руку — ладонь была горячей и чуть влажной — и потянул за собой. Она шла по коридору, чувствуя, как каблуки тонут в мягком ковре, и думала: «Ещё не поздно. Скажи "нет". Повернись и уйди».

Но пальцы сами сжимали его руку.

Ключ-карта щёлкнула в замке номера 412. Дверь открылась, и они шагнули внутрь. А в следующую секунду Оливер уже прижимал её к стене, впиваясь в губы жадным, голодным поцелуем.

Джинни застонала и запустила пальцы в его русые волосы, притягивая ближе. Все мысли исчезли. Остались только его губы, его руки на талии, его тело, прижатое к ней так плотно, что она чувствовала, как бешено колотится его сердце.

— Джинни, — выдохнул он, отрываясь от её губ на секунду. — Если хочешь, мы можем...

Она не дала ему договорить. Вместо ответа она сама потянулась к нему и поцеловала — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось внутри долгие месяцы.

Он понял.

Дальше была торопливость, граничащая с грубостью, — пальцы, не попадающие в молнию, ткань, рвущаяся не там, где надо, прерывистое дыхание, в котором тонули слова.

— Я хочу тебя, — выдохнул он куда-то в шею, и это прозвучало не как комплимент, а как признание в беспомощности.

— Да, — только и смогла выдохнуть она.

Он подхватил её на руки, и через секунду они уже были на кровати. Джинни не помнила, как слетело бельё, как его руки оказались везде одновременно, — помнила только жар, тяжесть, ритм, от которого мир схлопнулся до размеров этой комнаты. Никаких мыслей. Только тело, которое наконец-то вспомнило, что оно живое.

А потом всё кончилось — резко, как обрыв.

Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Джинни смотрела в потолок и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В ушах шумело. Тело пульсировало. Рядом так же тяжело дышал Оливер.

Тишина длилась, кажется, вечность. А потом он повернулся на бок, подпёр голову рукой и посмотрел на неё. Просто смотрел — долго, изучающе, будто видел впервые.

— Джинни, — сказал он тихо.

— М-м?

Она не могла заставить себя открыть глаза. Боялась, что тогда придётся возвращаться в реальность.

— Я столько лет на тебя смотрел, — сказал он. Негромко, будто сам себе удивляясь. — На сборах, на турнирах. Помню, в две тысячи втором, ты пришла на ужин в красном платье. И все мужики сборной пялились. Я тоже.

Джинни открыла глаза. Повернула голову. Встретила его взгляд.

— А Кэти? — спросила она хрипло. — Вы уже были вместе?

— Уже. — Он усмехнулся краем губ. — Я даже мыслей не допускал. Но запомнил. Запомнил, как ты тогда смеялась. И как это платье сидело.

Она протянула руку и коснулась его лица. Щетина колола пальцы. Под кожей билась горячая кровь.

— Я тоже тебя запомнила, — сказала она. — Ты играл против Франции, отбил три квоффла подряд. Я тогда с трибуны смотрела и думала: «Мерлин, какой же он надёжный».

— Надёжный? — Он улыбнулся, но в глазах осталась серьёзность.

— Глупо, да? Про вратаря так думать.

Он наклонился и поцеловал её — медленно, благодарно. Совсем не так, как в первый раз.

— Не глупо, — прошептал он в её губы. — Совсем не глупо.

А потом всё повторилось. Но теперь — медленнее, глубже, страшнее. Потому что теперь они знали: это не просто ночь. Это что-то, что ждало своего часа пятнадцать лет.

Они лежали молча, глядя, как за окном медленно сереет небо. Где-то в отеле уже начали просыпаться первые гости — в коридоре прошуршала тележка, послышались приглушённые голоса.

Джинни пошевелилась первая. Села на кровати, натянула простыню на грудь и посмотрела на свои вещи, разбросанные по полу.

— Мне пора, — сказала она тихо.

Оливер не пытался удержать. Только провёл ладонью по её спине — легко, будто прощаясь.

— Джинни... — начал он и замолчал.

Она обернулась. В полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Что?

— Нам нужно решить, — он говорил медленно, будто взвешивал каждое слово, — что делать дальше. Утром.

Джинни кивнула. Она и сама думала об этом, но отгоняла мысль, не готовая к ней.

— Завтрак общий, — сказала она. — Все будут там. Пресса, игроки.

— Знаю.

— Если мы придём вместе или даже просто подойдём друг к другу...

— Я понимаю, — перебил он мягко. — Нам лучше держаться подальше. Делать вид, что ничего не было.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Сможешь?

Оливер усмехнулся — невесело, одними уголками губ.

— Придётся. А ты?

Джинни отвела глаза.

— У нас нет выбора.

Она встала и начала собирать одежду. Платье, бельё, туфли. Каждое движение было тяжёлым, будто под водой.

— Джинни, — окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери.

Голос Оливера остановил её. Она обернулась. Он сидел на кровати, простыня сползла с плеч, и в этом утреннем свете он казался совсем другим — не звездой, не скаутом, просто мужчиной, который только что потерял что-то важное.

— Береги себя, — сказал он тихо.

Она кивнула и вышла.

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Внизу живота пульсировало, и вдруг перед глазами всплыла картинка: туалетный столик в спальне, в Годриковой Впадине. Маленький флакон из синего стекла — противозачаточное зелье. Она должна была принять его вчера утром, перед тем как шагнуть в камин. Но Лили расплакалась из-за потерянного носка, Альбус не мог найти книгу по зельям, Гарри искал свой шарф... Она просто забыла. Флакон так и остался стоять на столике, поблёскивая в утреннем свете.

— Чёрт, — прошептала она в пустоту коридора.

А потом одёрнула себя. Какова вероятность? Один раз. С одного раза не бывает. Она слишком взрослая для таких глупостей. Слишком опытная.

Она отогнала мысль и пошла к лифту. Где-то далеко, в другом крыле отеля, играла тихая рождественская мелодия — кажется, «Jingle Bells» в маггловской обработке. Джинни пошла на звук, сама не зная зачем. Лишь бы не стоять на месте.

Она вызвала лифт и, пока ждала, поймала себя на мысли, что считает часы до возвращения домой. Не чтобы увидеть Гарри — чтобы спрятаться от того, что сделала. И от этой мысли стало ещё гаже.

В номере 412 Оливер лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Рядом на подушке всё ещё пахло её духами.

Когда дверь закрылась, сел на кровати и уставился на свои руки. Этими руками сегодня обнимал чужую жену. Подумал о Кэти — как она сейчас, наверное, проверяет тактические схемы молодёжки, пьёт свой травяной чай и ждёт его звонка. Не позвонит. Не сегодня. Сегодня он предатель.

На тумбочке завибрировал телефон. На экране высветилось: «Кэти. Пропущенный вызов (2)». Смотрел на её имя и не мог заставить себя взять трубку. Рядом с телефоном лежал браслет — кожаный, с выгравированными инициалами «К.Б. + О. В. », подаренный на первую годовщину. Оливер взял его в руки, провёл пальцем по буквам и почувствовал, как что-то внутри обрывается.

Попытался вспомнить, когда в последний раз так же лежал с Кэти после близости. Не просто «исполнял супружеский долг». Не вспомнил. Может, год назад. Может, два. И от этого стало ещё гаже.

Перед глазами всплыло лицо Конора — сына, который верил, что отец — лучший вратарь и честный человек. Оливер представил, как однажды сын узнает. Как посмотрит.

Закрыл лицо ладонями и впервые за много лет почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Что же ты наделал, Вуд? — прошептал в тишину.

Ответа не было. Только снег всё падал и падал на горы, укрывая их белым, равнодушным одеялом.

Часом позже, когда коридоры отеля ещё были пусты, мимо номера 412 прошла горничная. Она катила тележку с чистыми полотенцами и негромко напевала «Jingle Bells». Слова — про смех, про сани, про веселье — звучали как издёвка в коридоре, где только что прошла та, что разрушила две семьи.

У окна в конце коридора стояла женщина в тёмном пальто. Она не курила, не говорила по телефону — просто смотрела на заснеженные горы. Когда горничная поравнялась с ней, в её руке блеснул край зачарованного фотоаппарата.

Горничная не обратила внимания. Мало ли кто фотографирует рассвет в швейцарских Альпах.

Незнакомка подождала, пока тележка скроется за поворотом, потом подняла камеру и сделала ещё один снимок. Номер на табличке вышел чётким, как улика.

Она опустила камеру и вдруг заметила, что у неё дрожат пальцы. Не от холода — от возбуждения, которое всегда приходило вместе с удачным кадром. Или от чего-то ещё? Она не стала разбираться. Поправила шарф, развернулась и бесшумно пошла к лестнице. На её губах не было улыбки — только холодное, профессиональное спокойствие человека, который знает, что самое интересное ещё впереди.