Идеальный порядок вещей (гет)

Уборка заняла четыре часа.

Четыре часа ада, тонну чистящих средств и приглушённых матов уборщиц. Когда они наконец погрузили инвентарь в машину и уехали, Леви остался стоять у подъезда.

Он мог уйти. Должен был уйти. Следующий заказ уже ждал. Но ноги не слушались.

— Я на минуту. Проверю качество, — сказал он вслух, будто оправдывался перед кем-то.

Он вернулся в подъезд, поднялся на её этаж и замер перед дверью.

Ключ был у него. Хистория передала дубликат, потому что был оплачен целый месяц уборки.

Теперь он стоял и смотрел на этот ключ в своей руке.

— Проверяю качество, — повторил он. — И только.

Замок послушно щёлкнул, и Леви вошёл.

В прихожей было пусто. Чисто. Пахло лимоном и свежестью. Обувь стояла ровными рядами (он сам настоял). Почта лежала аккуратной стопкой (он сам разобрал).

Из комнаты доносилась тихая музыка.

Леви прошёл по коридору и остановился в дверях мастерской.

Селин стояла у мольберта в наушниках. Она не слышала, как он вошёл. Не видела его. Она была полностью погружена в работу — водила кистью по холсту, чуть склонив голову, и что-то напевала себе под нос.

На ней была та же дурацкая футболка с пятнами краски. Светлые волосы совсем выбились из пучка и падали на лицо. Она то и дело сдувала их, но они упрямо лезли обратно.

Леви смотрел и не мог отвести взгляд. Потом перевёл взгляд на холст.

Та же девушка у окна. Почти готовая. Только сейчас он заметил, что в этой версии видно её лицо, что она немного улыбается. Совсем чуть-чуть.

Рядом на столике лежала открытая папка с набросками. Леви не удержался, подошёл ближе и заглянул.

Эскизы, зарисовки, лица. И среди них — он. Леви замер.

Это был тот самый день в музее. Мужской силуэт стоял у картины, рассматривая раму (кривую, он помнил). Мужчина был изображён со спины. Но Леви узнал бы себя где угодно.

Внизу подпись карандашом:

«Перфекционист. Наверное, у него дома всё разложено по полочкам. И жизнь тоже».

У Леви дёрнулся уголок губ.

— Хм, — сказал он тихо.

Селин обернулась, вздрогнула и едва не выронила кисть.

— Леви?! — она стащила наушники. — Ты... вы... Как вы...

— Забыл кое-что проверить, — соврал Леви. — Зашёл...

— Но дверь была закрыта.

— У меня ключ. Хистория дала.

— И вы решили... проверить? Практически спустя час после окончания уборки?

— Качество — это процесс. — Леви шагнул в комнату. — Я должен убедиться, что вы довольны.

Селин смотрела на него круглыми глазами, перевела взгляд на папку с набросками и снова на него. Затем отложила в сторону палитру и кисть.

— Вы... вы это видели?

— Что именно?

— Рисунок.

— Какой рисунок?

— Ну... там...

Леви выдержал паузу. Самую малость.

— Тот, где я стою в галерее? Нет. Не видел.

— Вы не просто стоите! Там...

Она осеклась, заметив его прищур.

— Вы издеваетесь.

— Немного.

— Леви!

— Да, я Леви. И да, я видел. Вы рисуете незнакомых мужчин в галереях. Это новый художественный метод?

Селин закрыла лицо руками.

— Боже. Это не метод. Это просто... набросок. Я часто рисую людей, которые...

— Которые замечают кривые рамы?

— Которые смотрят на картины так, будто видят душу.

Леви замолчал, сделал ещё пару шагов вглубь комнаты и приблизился к мольберту. Он встал так, чтобы видеть холст целиком.

— Ваша новая работа? — спросил он, кивая на картину.

Селин с интересом посмотрела на него.

— Да. Раньше мои девушки не улыбались. Их лица практически не было видно.

— А теперь?

— А теперь... — она запнулась. — Наверное, настроение поменялось.

Леви кивнул. Он не стал спрашивать, с чем именно связано это настроение. Не сейчас.

Вместо этого он перевёл взгляд в правый нижний угол холста. Его глаза округлились. Там, где полагалось быть подписи художника, стояло:

«Сиель».

Леви моргнул. Один раз. Второй. Подпись не исчезла.

Сиель. Художник с выставки. Тот самый перфекционист, чьё «чистое одиночество» заставило его замереть в музее. Тот, чью картину он рассматривал с таким вниманием, что Эрвин потом неделю шутил про «тонкую душевную организацию».

Сиель — это она.

Эта девушка в дурацкой футболке, с дыркой на штанине. Которая живёт в археологическом слое. Которая не моет чашки до состояния плесени. Которая сейчас стоит в двух метрах и с ужасом смотрит, как он разглядывает её подпись.

Леви почувствовал, как по шее разливается тепло. Он не краснел, наверное, лет десять. Он вообще не помнил, когда в последний раз испытывал что-то, кроме раздражения или спокойствия.

Но сейчас щёки предательски нагрелись.

— Вы, — сказал он хрипло. — Это вы.

Селин проследила за его взглядом и побледнела.

— Я.

— Сиель.

— Ну... да.

— Художник с выставки.

— Я там была, да.

— И вы сказали, что художник — перфекционист.

— Я не говорила. Это вы сказали.

— А вы промолчали.

— Я... ну... неудобно как-то было. Вы так искренне восхищались...

— Я восхищался вами.

Селин открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Чем?

— Порядком. Структурой. Чистотой.

— И теперь вы видите это, — она обвела рукой комнату, а потом себя, — разочарованы?

Леви посмотрел на неё.

Селин стояла, закусив губу, и ждала приговора. В её глазах было что-то детское, будто она сейчас услышит, что её работу забраковали.

— Нет, — сказал он коротко.

И сам удивился тому, как легко это вышло.

Селин выдохнула.

— Правда?

— Правда.

— Но я... у меня бардак. И чашки с плесенью. И...

— Краски по цветам, — перебил Леви. — Кисти чистые. Палитра вымыта. Рабочее место относительно в порядке. Остальное — детали.

— Детали?

— Я бы сказал, жизнь.

Она смотрела на него так, будто он сказал что-то невероятно важное.

А Леви стоял и надеялся, что в полумраке мастерской не видно, как у него горят уши. Он специально отошёл чуть в тень, подальше от окна. Чтобы свет не выдавал.

Но Селин вдруг шагнула ближе и вгляделась в его лицо.

— Леви, — сказала она тихо. — Вы... вы краснеете?

— Нет.

— Краснеете. Я вижу.

— Это свет.

— Там нет света. Вы в тени.

— Это... аллергия.

— На что?

— На... краску.

— Леви, вы врёте.

Леви стиснул челюсть.

— Я никогда не вру.

— Сейчас врёте. И краснеете ещё сильнее.

Он сжал губы.

— Селин.

— Да?

— Заткнитесь.

Она громко рассмеялась.

— Вы невозможны!

— Я знаю.

Селин всё ещё смеялась, глядя на Леви.

— Леви, — сказала она, отсмеявшись.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что видите не только грязь.

Он промолчал. Потом перевёл взгляд на холст. На девушку, которая почти улыбалась.

— Она теперь тоже улыбается, — сказал он тихо.

— Кто?

— Ваша одинокая девушка. Перестала быть одинокой.

Селин посмотрела на картину.

— Да, — сказала она. — Наверное, нашла компанию.

— Какую?

— Самого странного уборщика в мире.

Леви фыркнул.

— Я не странный. Я методичный.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Селин улыбнулась.

— Идите сюда. Я покажу вам, как смешивать охру, чтобы она не превращалась в грязь.

— Я знаю, как смешивать краски.

— Правда?

— Нет. Но хочу узнать.

Она взяла его за руку и подвела к столу с красками. Леви послушно пошёл. И только краем глаза заметил, что Селин снова с улыбкой смотрит на его щёки. Он отвернулся. Но уши горели ещё долго.

Через час Леви вышел из подъезда.

В кармане лежал клочок бумаги. Он сам не заметил, как написал.

«Сиель = Селин. Краски по цветам. Кисти чистые. В жизни — хаос. Улыбается, когда говорит о тенях. Хочется слушать ещё. Иногда краснее. Я — тоже. Чёрт».

Он убрал записку и посмотрел наверх. Селин стояла у окна и махала ему рукой.

— Тц, — цыкнул он на себя и сел в машину.

Уши всё ещё горели.