Идеальный порядок вещей (гет)

Леви ненавидел современное искусство.

Он вообще ненавидел всё, что нельзя было почистить, вымыть, разложить по полочкам или хотя бы протереть тряпкой из микрофибры. Картины не мылись. Скульптуры пылились. А люди, которые ходили между ними с бокалами и умными лицами, оставляли за собой липкие следы на паркете.

— Леви, тебе нужно развеяться, — однажды сказал Эрвин, вручая ему билет на выставку. — Зарылся в своих швабрах. Там будет фуршет. Бокалы обещают мыть вручную. Никакой посудомойки.

Леви цыкнул, но билет взял.

Теперь он стоял посреди белого зала, увешанного картинами, и чувствовал себя мухой в молоке. На нём была идеально выглаженная чёрная рубашка, брюки со стрелками и такое выражение лица, будто он пришёл принимать работу у нерадивых подрядчиков.

Третья картина слева висела криво. Он заметил это сразу. Огромное полотно в деревянной раме — на два сантиметра ниже остальных. У Леви дёрнулся глаз. Он заставил себя смотреть на картину, а не на эти два сантиметра.

На картине была изображена девушка. Она стояла спиной к зрителю, перед большим окном в пустой комнате. Серый свет падал на плечи, на складки платья, на пол, где не было ни пылинки. Комната была пустой, чистой, почти стерильной. И в этой чистоте было столько одиночества, что у Леви на секунду перехватило дыхание. В правом нижнем углу едва виднелась подпись художника: «Сиель».

— Вам нравится? — раздалось справа.

Леви повернул голову. Рядом стояла девушка в простом чёрном платье, с распущенными светлыми волосами, без какой-либо вычурности. Только на пальце виднелось пятно синей краски, которое она безуспешно пыталась стереть. Она смотрела на картину, но краем глаза явно следила за ним.

— Большинство проходит мимо, — добавила она.

Леви снова уставился на полотно.

— В ней есть структура, — сказал он после небольшой паузы. — Несмотря на пустоту, здесь выверена каждая линия. Посмотрите на складки платья. На свет. Художник, который это писал...

Он запнулся.

— Художник — перфекционист, — закончил он. — Он ненавидит хаос. Поэтому так точно изображает одиночество. Оно здесь... чистое.

Девушка внимательно посмотрела на него. Будто он случайно сказал вслух её самую страшную тайну.

— Вы так думаете? — спросила она тихо. — Мне кажется, художник просто хотел передать чувство...

— Чувства — последствие, — перебил Леви. — Важна работа. Этот человек точно знает цену порядку.

Он повернулся к ней и коротко кивнул:

— Леви.

— Селин, — ответила она и улыбнулась. — Приятно познакомиться с тем, кто видит в искусстве не только чувства, но и труд.

Леви хмыкнул. Ему редко делали комплименты за понимание искусства. Обычно его понимание ограничивалось оценкой качества уборки в выставочном зале.

Он уже собирался откланяться, как вдруг заметил, что девушка смотрит на ту самую кривую раму.

— Криво висит, — сказала она, будто прочитав его мысли.

Леви вздрогнул.

— Я заметил.

— У меня тоже дома всё криво, — вздохнула Селин. — Но я хотя бы знаю, что это лечится молотком и гвоздём.

Леви посмотрел на неё с новым интересом. Девушка, которая замечает кривые рамы и знает, что такое молоток? Редкость.

— Удачи с молотком, — сказал он, задержавшись на секунду дольше, чем нужно, и пошёл к фуршету.

Эрвин не соврал. Бокалы сияли. Леви проверил один на свет — ни развода.

Две недели спустя Селин забыла, как выглядит чистота.

Но не забыла, как выглядит Леви. Его лицо с идеальными линиями и этот странный взгляд, которым он смотрел на её картину — будто видел насквозь. Но Леви остался в галерее, а она вернулась в реальность.

В реальности было: очередная выставка, три недопитых чашки кофе с плесенью, горы смятых набросков, банки с растворителем на подоконнике, тюбики с краской под диваном и где-то там, в глубине этого археологического слоя, её собственные ноги. Она помнила, что они у неё есть, но не видела их уже дня три.

Селин сидела на полу и в сотый раз перерисовывала одну и ту же девушку. Та упорно получалась мёртвой. Настроение соответствовало.

Завизжал Skype.

На экране возникла Хистория — менеджер, подруга и главный кошмар Селин, если речь заходила о самодисциплине.

— Селин, привет! Как всё продвигается?

— Привет, — Селин локтем сдвинула стопку газет. — Продвигается.

Хистория прищурилась. Её взгляд профессионально просканировал задний план.

— Селин.

— Что?

— Что у тебя за спиной?

— Где?

— Вон там. На чашке.

Селин обернулась. На тумбочке стояла кружка. Внутри неё росло нечто, отдалённо напоминающее мох.

— Это творческий процесс, — уверенно сказала Селин. — Ты не поймёшь.

— Это плесень, — уточнила Хистория. — А на ковре вон там... это краска или вчерашняя пицца, которую ты уронила лицом вниз?

Селин посмотрела на ковёр. Пятно было большим и действительно напоминало томатный соус. Пиццу с томатным соусом она на прошлой неделе действительно заказывала. И, кажется, действительно роняла.

— Это художественный замысел, — нашлась она.

Хистория тяжело вздохнула.

— Слушай меня внимательно. Через две недели приезжает куратор. Если ты простудишься в этом свинарнике или отравишься плесенью, я лично приеду и придушу тебя.

— Хистория...

— Я звоню в клининг. Есть новая фирма, «Аккерман Клининг». Мне как раз Ханджи на днях советовала — говорит, у них за главного бывший военный командир, всё по струнке, ни пылинки не останется.

Селин хотела возразить, но Хистория уже сбросила вызов.

— Аккерман? — переспросила Селин пустой экран, будто фамилия была ей знакома.

Она пожала плечами и вернулась к этюду. Через час девушка забыла и про звонок, и про уборку, и про то, что вообще существует на свете что-то, кроме охры и умбры.

Звонок в дверь раздался в тот самый момент, когда Селин нашла идеальный оттенок для тени и сделала первый мазок.

— Идите к чёрту! Или я вас прокляну охрой, умрёте в пятнах! — крикнула она, не отрываясь от холста.

Звонок настойчиво повторился. По-военному чётко.

Селин чертыхнулась, отложила кисть и поплелась открывать. На ней была старая футболка, вся в разноцветных пятнах, и спортивные штаны с дыркой на колене. Светлые волосы замотаны в растрепавшийся пучок, из которого торчали пряди.

Она распахнула дверь. На пороге стоял Леви.

Идеально чистая униформа, бейдж «Л. Аккерман, руководитель» и выражение лица, будто его ударили током.

За его спиной топтались две женщины в таких же чистых комбинезонах.

Селин замерла. Леви замер. Секунд тридцать они просто смотрели друг на друга.

— Вы, — выдохнула Селин.

— Вы, — эхом отозвался Леви.

Его взгляд медленно, методично, как сканер, прошёлся по её лицу, по футболке, по дырке на колене и упёрся в прихожую у неё за спиной.

Прихожая выглядела так, будто здесь разорвалась бомба, начинённая обувью, рекламой и пустыми пластиковыми бутылками из-под воды.

Глаз Леви дёрнулся.

— Заказ от Хистории Райсс, — произнёс он металлическим голосом. — Клининг. Генеральный.

— Я... — Селин открывала и закрывала рот. — Вы... тот Леви?

— Я тот Леви, — подтвердил он. — Можно войти?

Селин отступила. Женщины прошли на кухню. Оттуда донёсся приглушённый мат и звук падающей кастрюли. Одна из них высунулась и крикнула:

— Леви, тут посуда двигается. Сама.

Селин мысленно провалилась сквозь пол. Посуда двигалась. Она знала. Она просто не думала, что это станет достоянием общественности.

— Тц, — цыкнул Леви, даже не обернувшись. Он стоял посреди коридора и смотрел на груду почты на тумбочке. Счета лежали на счетах, которые лежали на флаере с рекламой пиццы, который лежал на засохших корках апельсина.

— Простите, — пискнула Селин. — Я художник. У меня творческий беспорядок.

Леви перевёл на неё тяжёлый взгляд.

— Я понял. Мы справимся.

Он повернулся к женщинам:

— Начните с кухни. Сначала мусор соберите. Потом нужно замочить посуду. Я проверю.

Женщины исчезли. Леви снова уставился на Селин.

— Вам лучше уйти в комнату и не мешать. И переоденьтесь уже.

— Да, конечно, — Селин попятилась. — Я в спальню. То есть в мастерскую. То есть...

Она скрылась за дверью и прижалась к ней спиной.

Господи. Тот самый Леви. Который говорил про её картину. Который сказал, что она перфекционист. И теперь он стоит в её коридоре и видит ЭТО.

Селин закрыла лицо руками.

У неё было три часа, чтобы придумать, как провалиться сквозь землю. Но земля, как назло, была завалена красками и не принимала. И три часа, чтобы думать о том, что Леви теперь о ней думает.

Уборка заняла четыре часа.

Четыре часа ада, тонну чистящих средств и приглушённых матов уборщиц. Когда они наконец погрузили инвентарь в машину и уехали, Леви остался стоять у подъезда.

Он мог уйти. Должен был уйти. Следующий заказ уже ждал. Но ноги не слушались.

— Я на минуту. Проверю качество, — сказал он вслух, будто оправдывался перед кем-то.

Он вернулся в подъезд, поднялся на её этаж и замер перед дверью.

Ключ был у него. Хистория передала дубликат, потому что был оплачен целый месяц уборки.

Теперь он стоял и смотрел на этот ключ в своей руке.

— Проверяю качество, — повторил он. — И только.

Замок послушно щёлкнул, и Леви вошёл.

В прихожей было пусто. Чисто. Пахло лимоном и свежестью. Обувь стояла ровными рядами (он сам настоял). Почта лежала аккуратной стопкой (он сам разобрал).

Из комнаты доносилась тихая музыка.

Леви прошёл по коридору и остановился в дверях мастерской.

Селин стояла у мольберта в наушниках. Она не слышала, как он вошёл. Не видела его. Она была полностью погружена в работу — водила кистью по холсту, чуть склонив голову, и что-то напевала себе под нос.

На ней была та же дурацкая футболка с пятнами краски. Светлые волосы совсем выбились из пучка и падали на лицо. Она то и дело сдувала их, но они упрямо лезли обратно.

Леви смотрел и не мог отвести взгляд. Потом перевёл взгляд на холст.

Та же девушка у окна. Почти готовая. Только сейчас он заметил, что в этой версии видно её лицо, что она немного улыбается. Совсем чуть-чуть.

Рядом на столике лежала открытая папка с набросками. Леви не удержался, подошёл ближе и заглянул.

Эскизы, зарисовки, лица. И среди них — он. Леви замер.

Это был тот самый день в музее. Мужской силуэт стоял у картины, рассматривая раму (кривую, он помнил). Мужчина был изображён со спины. Но Леви узнал бы себя где угодно.

Внизу подпись карандашом:

«Перфекционист. Наверное, у него дома всё разложено по полочкам. И жизнь тоже».

У Леви дёрнулся уголок губ.

— Хм, — сказал он тихо.

Селин обернулась, вздрогнула и едва не выронила кисть.

— Леви?! — она стащила наушники. — Ты... вы... Как вы...

— Забыл кое-что проверить, — соврал Леви. — Зашёл...

— Но дверь была закрыта.

— У меня ключ. Хистория дала.

— И вы решили... проверить? Практически спустя час после окончания уборки?

— Качество — это процесс. — Леви шагнул в комнату. — Я должен убедиться, что вы довольны.

Селин смотрела на него круглыми глазами, перевела взгляд на папку с набросками и снова на него. Затем отложила в сторону палитру и кисть.

— Вы... вы это видели?

— Что именно?

— Рисунок.

— Какой рисунок?

— Ну... там...

Леви выдержал паузу. Самую малость.

— Тот, где я стою в галерее? Нет. Не видел.

— Вы не просто стоите! Там...

Она осеклась, заметив его прищур.

— Вы издеваетесь.

— Немного.

— Леви!

— Да, я Леви. И да, я видел. Вы рисуете незнакомых мужчин в галереях. Это новый художественный метод?

Селин закрыла лицо руками.

— Боже. Это не метод. Это просто... набросок. Я часто рисую людей, которые...

— Которые замечают кривые рамы?

— Которые смотрят на картины так, будто видят душу.

Леви замолчал, сделал ещё пару шагов вглубь комнаты и приблизился к мольберту. Он встал так, чтобы видеть холст целиком.

— Ваша новая работа? — спросил он, кивая на картину.

Селин с интересом посмотрела на него.

— Да. Раньше мои девушки не улыбались. Их лица практически не было видно.

— А теперь?

— А теперь... — она запнулась. — Наверное, настроение поменялось.

Леви кивнул. Он не стал спрашивать, с чем именно связано это настроение. Не сейчас.

Вместо этого он перевёл взгляд в правый нижний угол холста. Его глаза округлились. Там, где полагалось быть подписи художника, стояло:

«Сиель».

Леви моргнул. Один раз. Второй. Подпись не исчезла.

Сиель. Художник с выставки. Тот самый перфекционист, чьё «чистое одиночество» заставило его замереть в музее. Тот, чью картину он рассматривал с таким вниманием, что Эрвин потом неделю шутил про «тонкую душевную организацию».

Сиель — это она.

Эта девушка в дурацкой футболке, с дыркой на штанине. Которая живёт в археологическом слое. Которая не моет чашки до состояния плесени. Которая сейчас стоит в двух метрах и с ужасом смотрит, как он разглядывает её подпись.

Леви почувствовал, как по шее разливается тепло. Он не краснел, наверное, лет десять. Он вообще не помнил, когда в последний раз испытывал что-то, кроме раздражения или спокойствия.

Но сейчас щёки предательски нагрелись.

— Вы, — сказал он хрипло. — Это вы.

Селин проследила за его взглядом и побледнела.

— Я.

— Сиель.

— Ну... да.

— Художник с выставки.

— Я там была, да.

— И вы сказали, что художник — перфекционист.

— Я не говорила. Это вы сказали.

— А вы промолчали.

— Я... ну... неудобно как-то было. Вы так искренне восхищались...

— Я восхищался вами.

Селин открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Чем?

— Порядком. Структурой. Чистотой.

— И теперь вы видите это, — она обвела рукой комнату, а потом себя, — разочарованы?

Леви посмотрел на неё.

Селин стояла, закусив губу, и ждала приговора. В её глазах было что-то детское, будто она сейчас услышит, что её работу забраковали.

— Нет, — сказал он коротко.

И сам удивился тому, как легко это вышло.

Селин выдохнула.

— Правда?

— Правда.

— Но я... у меня бардак. И чашки с плесенью. И...

— Краски по цветам, — перебил Леви. — Кисти чистые. Палитра вымыта. Рабочее место относительно в порядке. Остальное — детали.

— Детали?

— Я бы сказал, жизнь.

Она смотрела на него так, будто он сказал что-то невероятно важное.

А Леви стоял и надеялся, что в полумраке мастерской не видно, как у него горят уши. Он специально отошёл чуть в тень, подальше от окна. Чтобы свет не выдавал.

Но Селин вдруг шагнула ближе и вгляделась в его лицо.

— Леви, — сказала она тихо. — Вы... вы краснеете?

— Нет.

— Краснеете. Я вижу.

— Это свет.

— Там нет света. Вы в тени.

— Это... аллергия.

— На что?

— На... краску.

— Леви, вы врёте.

Леви стиснул челюсть.

— Я никогда не вру.

— Сейчас врёте. И краснеете ещё сильнее.

Он сжал губы.

— Селин.

— Да?

— Заткнитесь.

Она громко рассмеялась.

— Вы невозможны!

— Я знаю.

Селин всё ещё смеялась, глядя на Леви.

— Леви, — сказала она, отсмеявшись.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что видите не только грязь.

Он промолчал. Потом перевёл взгляд на холст. На девушку, которая почти улыбалась.

— Она теперь тоже улыбается, — сказал он тихо.

— Кто?

— Ваша одинокая девушка. Перестала быть одинокой.

Селин посмотрела на картину.

— Да, — сказала она. — Наверное, нашла компанию.

— Какую?

— Самого странного уборщика в мире.

Леви фыркнул.

— Я не странный. Я методичный.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Селин улыбнулась.

— Идите сюда. Я покажу вам, как смешивать охру, чтобы она не превращалась в грязь.

— Я знаю, как смешивать краски.

— Правда?

— Нет. Но хочу узнать.

Она взяла его за руку и подвела к столу с красками. Леви послушно пошёл. И только краем глаза заметил, что Селин снова с улыбкой смотрит на его щёки. Он отвернулся. Но уши горели ещё долго.

Через час Леви вышел из подъезда.

В кармане лежал клочок бумаги. Он сам не заметил, как написал.

«Сиель = Селин. Краски по цветам. Кисти чистые. В жизни — хаос. Улыбается, когда говорит о тенях. Хочется слушать ещё. Иногда краснее. Я — тоже. Чёрт».

Он убрал записку и посмотрел наверх. Селин стояла у окна и махала ему рукой.

— Тц, — цыкнул он на себя и сел в машину.

Уши всё ещё горели.