Эти карандаши тут не с проста (гет)

Декабрь. Итоги

В конце декабря, когда Москву наконец-то завалило снегом по-настоящему, а батареи в нашей квартире традиционно начали течь (папа обещал приехать и починить, но пока только обещал), я вдруг поймала себя на мысли, что полгода учёбы пролетели как один миг. Ну, как миг — скорее, как долгий-долгий сон, в котором тебя всё время кто-то оценивает.

Станковая живопись оказалась именно тем, чего я боялась и о чём мечтала одновременно. Мы уже писали маслом — небольшие этюды, натюрморты, но Анна Сергеевна не давала расслабляться: рисунок по-прежнему был на первом месте. «Живопись без рисунка — это грязь», — повторяла она, поправляя свои вечные чёрные одежды. Иногда мне казалось, что она спит в них.

На аккаунте Pirosok подписчиков стало уже почти двести. Заказы приходили по-прежнему нечасто, но стабильно — примерно раз в две-три недели. Кто-то просил нарисовать любимого кота, кто-то — портрет по фотографии. Я брала недорого, но деньги копились, и на карточке уже лежала приятная сумма. Я даже начала прикидывать, что смогу купить на Новый год подарки не только маме с бабушкой, но и всем, кого люблю.

Но была одна вещь, которая царапала изнутри. Дима.

С ним мы виделись всё реже. Сначала он забегал раз в неделю, потом раз в две. Переписка в мессенджере стала какой-то сухой: «Как дела?» — «Норм, у тебя?» — «Тоже норм». И всё. Раньше мы могли болтать часами обо всякой ерунде, а теперь даже эмодзи ставили реже.

Я понимала: у него учёба, проекты, курсовые. Но у меня тоже учёба, и этюды, и заказы. И всё равно я находила время написать ему что-то смешное или позвонить. А он... он как будто отключался. Иногда я ловила себя на мысли, что обижаюсь, но тут же себя останавливала: «Катя, он твой друг, у него своя жизнь. Не будь эгоисткой».

Но легче не становилось.

— А ты чего кислая? — спросила Алиса, когда мы сидели в столовой и жевали невкусные пирожки с капустой (бабушкины были в сто раз лучше, но бабушку в училище не пускали).

— Да так, — я пожала плечами. — Дима опять молчит. Третью неделю не виделись.

— Оу, — Алиса понимающе кивнула. — А ты ему писала?

— Писала. Отвечает односложно. То ли занят, то ли... не знаю.

— То ли у него кто-то появился, — задумчиво сказала Алиса.

Я аж поперхнулась чаем:

— В смысле? Кто?

— Ну, девушка, например, — Алиса пожала плечами. — Он парень видный, вон какой серьёзный. Почему бы и нет?

— Он бы сказал, — пробормотала я, но внутри всё похолодело. — Мы же лучшие друзья.

— Друзья, — усмехнулась Алиса. — Кать, ты иногда бываешь такой наивной. Ладно, не бери в голову. Может, правда завал с учёбой.

Я кивнула, но неприятный осадок остался.

Алиса, кстати, стала моим главным советчиком и подругой в училище. Мы часто сидели вместе, обсуждали преподавателей, смеялись над Максом, который всё ещё считал себя гением, и вместе переживали из-за просмотров. Алиса рисовала всё более странные вещи — смесь сюрреализма и снов, — но на последнем просмотре Анна Сергеевна вдруг сказала: «Алиса, в этом что-то есть. Не останавливайся». Мы чуть не захлопали.

Никита

А где-то в конце ноября в моей жизни появился Никита.

Он учился в параллельной группе, тоже на станковой живописи. Я его раньше замечала — высокий, с вечно взлохмаченными волосами, в смешном вязаном свитере с оленями (он носил его даже в плюсовую погоду, видимо, это был его талисман). Но мы не пересекались до одного случая.

Я шла по коридору с огромным подрамником, который нужно было нести в мастерскую, и, конечно, зацепилась за чью-то сумку. Подрамник полетел на пол, я за ним. Было больно и ужасно стыдно.

— Осторожнее! — раздался голос, и чьи-то руки помогли мне подняться. — Цела?

Я подняла глаза и увидела того самого парня в свитере с оленями. Он смотрел на меня с искренним беспокойством.

— Да, вроде, — пробормотала я, пытаясь отряхнуться. — Спасибо.

— Давай помогу, — он поднял подрамник и ловко подхватил его под мышку. — Куда нести?

— В четвёртую мастерскую, — сказала я, чувствуя, как краснею.

Мы пошли вместе. Он представился — Никита. Оказалось, он давно меня заметил на общих лекциях по истории искусств.

— Ты всегда сидишь у окна и рисуешь на полях, — сказал он. — Я думал, тебе не до разговоров.

— А ты следил за мной? — удивилась я.

— Ну, — он смутился, — просто запомнил.

С того дня мы стали здороваться. А потом он начал подходить сам: спрашивал, как дела, что мы проходим, давал советы по материалам. Однажды предложил проводить до метро, и я согласилась.

С ним было легко и просто. Никита не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда нужна помощь. В декабре он даже помог мне тащить этюдник до дома, хотя ему было совсем не по пути.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал он тогда. — Если что, зови. Я всегда рядом.

Я улыбнулась и подумала, как это приятно — чувствовать, что кому-то не всё равно.

Алиса, увидев нас вместе, многозначительно подняла бровь:

— О, Никита. Интересно-интересно.

— Что интересно? — насторожилась я.

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто он на тебя так смотрит, что даже у оленей на свитере глаза загораются.

Я засмеялась, но внутри что-то ёкнуло. Наверное, приятно.

С Димой я ничего не рассказывала про Никиту. Не потому, что скрывала, а потому что мы почти не общались. Когда мы изредка переписывались, я ловила себя на мысли, что не знаю, о чём с ним говорить. Все темы казались какими-то натянутыми. Я спрашивала про учёбу, он отвечал «нормально». Я рассказывала про свои успехи, он ставил лайк. Всё.

Декабрьские приключения

Первая неделя декабря выдалась на удивление насыщенной. Анна Сергеевна объявила, что в училище будет предновогодняя выставка студенческих работ, и каждому нужно представить хотя бы один этюд или набросок. Я заволновалась: мои работы, конечно, стали лучше, но показывать их публично — это же целая выставка! А вдруг никто не оценит?

— Не дрейфь, — сказала Алиса, когда мы сидели в буфете и пили отвратительный кофе из автомата. — Твои городские зарисовки — огонь. Люди любят Москву.

— А если Анна Сергеевна скажет, что это «сухо»? — засомневалась я.

— Скажет — значит, будешь работать дальше. Но не показывать из-за страха — глупо.

Я решилась. Выбрала три акварели с видами Патриарших и Воробьёвых гор, которые мы рисовали с Димой ещё в сентябре. При взгляде на них внутри защемило, но я твёрдо решила: это мои лучшие работы, пусть висят.

На следующий день, когда я пришла в училище, меня ждал сюрприз. На доске объявлений висел список участников, и моя фамилия была… нет, не там. Её вообще не было. Я перечитала три раза, потом подошла к стенду и чуть не расплакалась. Как так? Я же сдала работы куратору!

— Катя, ты чего? — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Рядом стоял Никита, в своём неизменном свитере с оленями, и смотрел на меня с беспокойством.

— Меня нет в списке, — выдохнула я. — Я работы сдала, а меня нет.

— Спокойно, — он взял меня за руку и потащил к аудитории Анны Сергеевны. — Сейчас разберёмся.

Мы ворвались в кабинет без стука. Анна Сергеевна сидела за столом и пила чай. Увидев нас, она подняла бровь:

— Что за пожар?

— Анна Сергеевна, — выпалила я, — а почему меня нет в списке на выставку? Я же сдала работы!

Она посмотрела на меня поверх очков, потом медленно улыбнулась:

— Катя, ты работы сдала, но я решила их не выставлять. Они пойдут на другой стенд. На отдельный, для лучших работ первого курса. Поэтому в общем списке тебя нет.

Я замерла. Лучшие работы? Мои?

— Правда? — выдохнула я.

— Правда, — кивнула она. — Не думай, что это подарок. Ты реально прогрессируешь. Особенно та серия с городом. Там есть жизнь.

Я чуть не задушила её в объятиях, но вовремя остановилась. Анна Сергеевна не из тех, кого можно обнимать.

— Спасибо, — только и сказала я.

— Идите уже, — махнула она рукой. — И свитер смени, — это уже Никите. — Олени уже у всех в глазах рябят.

Никита засмеялся:

— Это мой талисман!

— Талисман талисманом, а на выставку в таком не пущу, — отрезала Анна Сергеевна.

Мы вышли в коридор, и я повисла на Никите:

— Ты слышал? Лучшие работы!

— Слышал, — улыбнулся он. — Поздравляю. Теперь ты официально талант.

— А ты свои выставил?

— Ага, — он кивнул. — Тоже в общем списке. Но я не расстраиваюсь, у меня ещё всё впереди.

— Никита, ты чудо, — сказала я и чмокнула его в щёку.

Он покраснел до корней волос. Я засмеялась и убежала на пару.

Вечером я позвонила Диме. Трубку он не взял. Я написала сообщение: «Меня выбрали на отдельный стенд на выставке!» Он прочитал и поставил лайк. Ничего не ответил. Обида кольнула снова, но я решила не зацикливаться. У меня праздник!

На следующий день мы с Алисой и Никитой пошли в парк Горького — там залили каток, и мы решили отпраздновать мою маленькую победу. Никита, как выяснилось, на коньках стоял ещё хуже, чем я ожидала. Он то и дело хватался за меня, и мы вместе валились в сугробы. Алиса снимала это на телефон и хохотала.

— Вы как два пингвина! — кричала она.

— Зато весело! — парировал Никита, отряхивая снег со свитера.

Потом мы пили горячий шоколад в кафешке у катка. За окном кружился снег, внутри пахло корицей и хвоей. Алиса рассказывала про свои новые сны (ей приснился летающий слон), Никита жаловался на преподавателя по рисунку, а я просто сидела и чувствовала себя счастливой. Впервые за долгое время без Димы.

— Кать, а ты чего такая задумчивая? — спросила Алиса.

— Да так, — я улыбнулась. — Думаю, как хорошо, что вы у меня есть.

— Ой, растрогала, — Алиса шутливо отмахнулась. — Давай лучше закажем ещё по одному горячему шоколаду, а то замёрзли.

— Заказывай, — кивнула я. — Я угощаю.

— О, у нас тут спонсор появился! — обрадовался Никита. — А можно мне с маршмеллоу?

— Можно.

Мы проболтали до вечера, и я поймала себя на мысли, что этот день запомню надолго.

Неожиданный заказ

Десятого декабря мне пришло уведомление на Pirosok. Я открыла и чуть не выронила телефон: заказчик просил нарисовать портрет его собаки, которая недавно умерла, в стиле Ван Гога. «Чтобы как “Звёздная ночь”, но с собакой», — написал он.

Я перечитала сообщение раз пять. Ван Гог? Собака? Это что, шутка?

— Алиса, смотри, — показала я подруге.

Она долго ржала, потом сказала:

— Это гениально. Ты обязана это сделать. Если получится, прославишься.

— А если не получится?

— А если получится? — она подмигнула. — Давай, Кать, это твой звёздный час.

Я решилась. Написала заказчику, что попробую, но предупредила, что это эксперимент. Он обрадовался и прислал кучу фотографий своего пса — помесь лабрадора с дворнягой, смешной, с висячими ушами и грустными глазами.

Две недели я рисовала по ночам, после учёбы. Изучала Ван Гога, его мазки, его цветовую гамму. Алиса приходила ко мне домой, садилась в бабушкино кресло и комментировала:

— Синий добавь, у Ван Гога много синего.

— Ага, сейчас, — бормотала я, смешивая краски.

— И мазки должны быть нервными, понимаешь? Он же сумасшедший был.

— Алис, ты мне помогаешь или мешаешь?

— Помогаю, конечно, — ухмылялась она.

Когда портрет был готов, я сама ахнула. Собака смотрела с холста грустными глазами, а вокруг неё клубилось сине-жёлтое небо, как на той самой картине. Было странно, необычно, но очень красиво.

Я отправила фото заказчику. Через час он ответил: «Это гениально! Я заплачу вдвое больше, чем договаривались. Спасибо!»

Я сидела и смотрела на экран. Вдвое больше? За мою безумную идею? Деньги пришли на карточку через пять минут. Я позвонила Алисе:

— Получилось! Он в восторге!

— Я же говорила! — закричала она. — Теперь ты официально художник-ванготовед!

— Иди ты, — засмеялась я.

Но на душе было тепло. Мои работы начали замечать. Пусть пока только собаку в стиле Ван Гога, но это успех.

Папа и батареи

Пятнадцатого декабря папа наконец-то выбрался к нам чинить батареи. Он приехал с огромным ящиком инструментов и бутылкой шампанского для мамы (хотя до Нового года было ещё далеко).

— Ну, где тут у вас потоп? — спросил он, входя.

— В комнате и на кухне, — вздохнула бабушка. — Второй год текут, а ты всё обещаешь.

— Обещал же — сделал, — папа чмокнул её в щёку и полез под трубы.

Я сидела на кухне, пила чай и наблюдала, как он ловко орудует ключами. В какой-то момент из-под раковины брызнула вода, и папа вылез весь мокрый, но довольный.

— Всё, починил, — объявил он. — Теперь лет десять не потекут.

— Если не соврал, — хмыкнула бабушка, но было видно, что она рада.

Потом мы сидели на кухне, пили чай с бабушкиными пирожками, и папа вдруг спросил:

— А что это ты всё в телефоне сидишь? Друзей нет?

Я вздохнула.

— Есть, пап. Просто Дима что-то молчит в последнее время.

— А, Дима, — папа задумчиво посмотрел на меня. — Хороший парень. А чего молчит?

— Говорит, учёба завал. Но как-то... не верится.

Папа помолчал, потом сказал:

— Катюш, ты не бери в голову. Может, у него правда проблемы. Мужики иногда не любят грузить других своими трудностями. Но если он хороший друг, он объявится.

— Надеюсь, — тихо сказала я.

— А ты сама как? Учёба? Рисуешь?

— Рисую, пап. Меня даже на выставку отобрали.

— Ого! — он аж подпрыгнул. — Моя дочь — художник! А когда выставка?

— Двадцатого декабря. Приходи, если сможешь.

— Обязательно! — пообещал папа.

Вечером, уходя, он обнял меня крепко-крепко:

— Ты у меня молодец. И не переживай из-за Димы. Всё образуется.

Я кивнула, но на душе всё равно было неспокойно.

Выставка

Двадцатого декабря в училище было не протолкнуться. Выставка открылась в малом зале, и народу собралось — тьма. Родители, студенты, преподаватели, какие-то важные люди из Союза художников. Я стояла у своего стенда и молилась, чтобы никто не сказал гадость.

Мои три акварели висели на отдельной стене, с табличкой «Лучшие работы первого курса. Катя Смирнова». Рядом стояли работы других «избранных» — человек пять. Я чувствовала себя почти знаменитой.

Первым подошёл папа. Он долго рассматривал рисунки, потом повернулся ко мне и сказал:

— Дочка, это потрясающе. Я горжусь тобой.

Я чуть не расплакалась.

Потом подошла мама с бабушкой. Бабушка ахала и всплескивала руками:

— Господи, Катюша, да это же как живое! А вон тот дом — прямо наш, с Варшавки!

— Бабуль, это Патриаршие, — поправила я.

— А мне всё равно, — упрямо сказала она. — Красиво.

Потом подошла Анна Сергеевна, строгая, в чёрном, но с лёгкой улыбкой.

— Неплохо, Смирнова, — сказала она. — Работай дальше.

Для неё это была высшая похвала.

Я всё время оглядывалась по сторонам, искала глазами Диму. Но его не было. Я проверила телефон — ни сообщения, ни пропущенного звонка. Обида снова кольнула, но я постаралась не думать об этом. Сегодня мой день, и я хочу радоваться.

Подошли Алиса и Никита. Алиса обняла меня, Никита протянул маленький букетик.

— Ты молодец, — сказал он. — Я знал, что у тебя получится.

Я улыбнулась. Было приятно, но внутри всё равно остался горький осадок от отсутствия Димы.

— Спасибо, ребята, — сказала я. — Вы лучшие.

Вечером, когда всё закончилось, я написала Диме: «Был на выставке?» Он ответил через час: «Не смог. Прости». И всё. Ни объяснений, ни поздравлений. Я убрала телефон и постаралась забыть.

Разговор с бабушкой

Вечером после выставки я сидела на кухне и пила чай. Бабушка, как всегда, вязала и поглядывала на меня.

— Ну что, Катюша, — сказала она, — рассказывай.

— О чём, бабуль?

— О том, что у тебя на душе. Вижу же, неспокойно.

Я вздохнула и выложила всё: про Диму, про его молчание, про сегодняшний день, когда он даже не пришёл.

Бабушка слушала внимательно, не перебивая. Потом отложила вязание и сказала:

— Катя, люди по-разному справляются с трудностями. Кто-то бежит к друзьям, кто-то замыкается в себе. Твой Дима, похоже, из вторых.

— Но почему он не сказал, что у него случилось?

— А ты спросила? — бабушка посмотрела на меня поверх очков.

— Я.… ну, он не давал повода.

— Вот видишь. Может, он ждал, что ты спросишь прямо. А ты обижалась.

— Бабуль, я не обижалась, я...

— Обижалась, — перебила она. — Я тебя знаю. Но сейчас не время для обид. Если он тебе дорог, поговори с ним. По-настоящему.

Я молчала. Бабушка, как всегда, была права.

— А этот Никита? — вдруг спросила она. — Тоже друг?

— Друг, — сказала я. — Хороший.

— Ну и хорошо. Друзей много не бывает. Главное, чтобы сердце не обманывало.

Я обняла её:

— Спасибо, бабуль.

— Иди спать, художница. Завтра новый день.

Я ушла в комнату, но долго не могла заснуть. В голове крутились мысли о Диме, о Никите, о выставке, о собаке в стиле Ван Гога. Москва за окном мерцала огнями, снег падал крупными хлопьями.

Зачёт с приключениями

Двадцать второго декабря у нас был зачёт по рисунку. Анна Сергеевна объявила, что принимать будет не она, а сам заведующий кафедрой, грозный старик с бородой, похожий на Карла Маркса. Все запаниковали.

— Спокойно, — сказала Алиса. — Главное — не дышать в его сторону, и он не заметит.

— А если заметит? — спросила Вика, которая тряслась больше всех.

— Тогда молись, — усмехнулся Макс. — Но ты, Вика, в любом случае в пролёте.

— Заткнись, Макс, — шикнула я.

Зачёт проходил в большой мастерской. Мы сидели за мольбертами, рисовали гипсовую голову, а завкафедрой ходил между рядами и заглядывал через плечо. Когда он подошёл ко мне, я перестала дышать.

Он долго смотрел на мой рисунок, потом хмыкнул:

— Смело. Линия живая. Но вот тут, — он ткнул пальцем в тень под носом, — можно было мягче.

Я кивнула, боясь пошевелиться.

— Хорошо, — сказал он и пошёл дальше.

Я выдохнула. Алиса, сидевшая рядом, показала мне большой палец.

Но самое смешное случилось с Максом. Когда завкафедрой подошёл к нему, Макс, желая блеснуть, начал объяснять, как он строит композицию. Старик слушал минуты две, потом сказал:

— Молодой человек, вы говорите красиво, но рисуете как курица лапой. Переделывайте.

Все, кто это слышал, чуть не попадали со смеху. Макс побагровел и замолчал до конца зачёта.

После зачёта мы с Алисой и Никитой пошли отмечать в кафешку рядом с училищем. Я заказала чай и пирожное, Никита — огромный кусок торта, Алиса — кофе.

— Слышали про Макса? — спросила Алиса, давясь смехом. — «Курица лапой»! Это гениально.

— Бедный Макс, — сказала я, но тоже засмеялась. — Он теперь неделю будет молчать.

— Или, наоборот, будет всем рассказывать, какой старик дурак, — заметил Никита.

— Тоже вариант, — кивнула Алиса.

Мы проболтали до вечера, и я снова поймала себя на мысли, что мне хорошо. Даже без Димы.

Подготовка к Новому году и разговор с Ленкой

Двадцать четвёртого декабря мне позвонила Ленка. Мы не общались пару недель — у неё тоже была сессия в колледже.

— Катька, привет! — заорала она в трубку. — Ты как?

— Привет, — обрадовалась я. — Нормально. У вас как?

— Ой, завал, — вздохнула она. — Но я выжила. Слушай, а ты на Новый год что делаешь?

— Дома, с семьёй. А ты?

— А мы с Серёжей хотим в город, на Красную площадь. Говорят, там красиво. Может, встретимся?

— Давай, — согласилась я. — Только если выберешься от родителей.

— Выберусь, — уверенно сказала Ленка. — Я уже взрослая.

— Ага, взрослая, — засмеялась я. — Ладно, договорились. Напиши.

Мы поболтали ещё немного, и я повесила трубку. Ленка, как всегда, была источником позитива. Жаль, что мы редко видимся.

Вечером я достала все подарки, которые купила: мамин сертификат, бабушкин платок, папин футляр, Алисин блокнот, Димину кружку с книгой. Разложила на столе и долго смотрела. Димин подарок вызывал смешанные чувства. Хотелось его вручить, но как? Когда? После того, как он молчал почти месяц, даже на выставку не пришёл? Я написала ему сообщение: «Дима, давай встретимся перед Новым годом. Есть разговор». Он ответил через час: «Извини, не могу. Уезжаю. После праздников свяжемся». И всё. Никаких объяснений.

Я смотрела на экран и чувствовала, как обида закипает снова. После праздников? А что сейчас? Но я ничего не ответила. Просто убрала телефон и решила, что буду ждать. Бабушка права — если он друг, он объявится.

Новый год

Тридцать первого декабря я проснулась от запаха мандаринов и хвои. Бабушка уже вовсю хлопотала на кухне — готовила оливье и запекала курицу. Мама наряжала ёлку, хотя ёлка у нас была искусственная, старая, ещё с девяностых, но мы её любили.

Папа приехал около пяти, с огромным пакетом подарков и бутылкой шампанского.

— Ну что, художница, — он чмокнул меня в щёку, — готова встречать?

— Ага, — улыбнулась я, хотя на душе было неспокойно.

Я всё время поглядывала на телефон. Дима молчал. Я отправила ему утром открытку: «С наступающим!» Он ответил смайликом. И всё.

Вечером мы сели за стол. Бабушка, как всегда, вспоминала старые времена, папа рассказывал байки про своих сотрудников, мама смеялась. Было тепло и уютно, но я чувствовала, что чего-то не хватает. Точнее, кого-то.

В полночь, под бой курантов, я загадала желание: «Пусть Дима появится и всё будет как раньше».

Мы чокнулись шампанским (мне налили чуть-чуть, для настроения), вышли на балкон смотреть салют. С Варшавки было видно не очень хорошо, но огоньки вдалеке всё равно создавали праздничное настроение.

Я снова проверила телефон. От Димы — ничего. Зато от Никиты пришло тёплое сообщение: «С Новым годом, Катя! Желаю тебе творческих успехов и счастья. Если захочешь выйти подышать воздухом, я на Патриках, напиши».

Я улыбнулась и ответила: «Спасибо! И тебя с Новым годом!»

Но выходить не захотела. Почему-то не было настроения.

Мы досидели до двух, потом я ушла в свою комнату. Легла в кровать, уставилась в потолок и чувствовала, как глаза щиплет от слёз. Я злилась на Диму, на себя, на эту дурацкую ситуацию. Почему он не написал? Почему его нет рядом?

Я заснула под утро с мыслью, что всё это неправильно.

Первая неделя января

Каникулы тянулись бесконечно. Я гуляла с Алисой, ходила в кино с Никитой (он снова позвал, и я согласилась), рисовала дома. Денег на карточке становилось всё больше, и я решила потратить почти всё, что заработала за эти месяцы, на подарки. В конце концов, на то они и заработаны, чтобы радовать близких.

Маме — сертификат в спа-салон, о котором она мечтала с прошлого года. Бабушке — тёплый пуховый платок, она такой хотела, но всё жалела денег. Папе… папе я ещё не доделала обещанный портрет, но надеялась закончить к Старому Новому году. А пока купила ему хороший кожаный футляр для очков — он вечно их терял.

Алисе я выбрала маленький блокнот для набросков в кожаном переплёте, очень красивый, с чистыми страницами из плотной бумаги. Когда я вручила его при встрече, она аж взвизгнула:

— Катька, ты гений! Я как раз искала такой! У тебя что, денег куры не клюют?

— Это с заказов, — улыбнулась я. — Накопилось по чуть-чуть.

— Ну ты даёшь, — она обняла меня. — Спасибо!

И наконец, Дима. Я долго думала, что ему купить. Злилась на него, обижалась, но всё равно не могла представить, чтобы не поздравить. В конце концов выбрала смешную кружку с принтом «Лучшему программисту» (пусть знает, что я помню про его учёбу) и книгу по алгоритмам, которую он как-то упоминал в разговоре, ещё в те времена, когда мы нормально общались. Подарок так и лежал на столе, невручённый — встретиться мы так и не смогли.

Когда я смотрела на все эти свёртки, на душе было тепло, но при взгляде на подарок для Димы внутри кольнуло: получит ли он его вообще? Ведь мы даже не разговаривали нормально. Но деньги на карточке почти закончились — осталось ровно на проезд и пару пирожков в буфете, — и это почему-то радовало: значит, всё не зря.

Седьмого января, в Рождество, я сидела дома и тупо листала ленту. Бабушка ушла в церковь, мама на работе, папа тоже уехал по делам. Я осталась одна.

И тут телефон зазвонил. Дима.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я схватила трубку.

— Алло! — выпалила я.

— Кать, привет! С Рождеством! — голос у него был уставший, но счастливый.

— С Рождеством! — обрадовалась я. — Ты как? Где ты был?

Он вздохнул:

— Кать, я многое должен тебе рассказать. Мы можем встретиться завтра? Я приехал, и у меня для тебя подарок.

— Конечно! — сказала я, чувствуя, как на душе теплеет. — Где и когда?

— В нашем кафе на Нахимовском, в пять. Идет?

— Идет.

— Кать, — он помолчал. — Я скучал. Правда.

— Я тоже, — тихо ответила я.

Мы попрощались, и я положила трубку. На душе стало легко и светло. Он вернулся.

Дима

А в это время, за пару сотен километров от Москвы, в маленькой деревне, засыпанной снегом, Дима сидел у печки и смотрел на телефон. Связь здесь ловила только на горке, у старого дуба, и то если повезёт. Он только что поговорил с Катей и чувствовал себя почти счастливым.

Всё началось месяц назад. У дедушки случился приступ, и бабушка, жившая с ним в деревне, едва дозвонилась до мамы. Мама — учительница, у неё как раз была самая горячая пора в школе, но она сорвалась и уехала. Дима остался один и рвался помочь. Каждые выходные он мотался в деревню: таскал сумки с продуктами, пилил и колол дрова, носил воду. Дедушке стало немного лучше, но ненадолго.

Дима хотел взять академический отпуск, но куратор курса, узнав о ситуации, предложил другой вариант: сдать все зачёты и экзамены досрочно, в декабре, и получить официальные выходные на три-четыре недели. Дима вцепился в эту возможность. Две недели он жил как заводной: учил, сдавал, писал программы, а в перерывах ездил в деревню. На Катю просто не оставалось времени. Он отвечал односложно, потому что сил на разговоры не было, а если бы начал рассказывать правду, она бы точно за переживала, начала бы звонить, переживать, могла бы даже примчаться помогать, а у неё учёба, заказы, своя жизнь. Он не имел права её втягивать в свои проблемы и отвлекать от того, что для неё важно.

Он успел. Сдал всё досрочно. А двадцать седьмого декабря дедушке снова стало плохо, пришлось вызывать «скорую» и везти в районную больницу, а оттуда — в город. Мама, которая всё это время моталась туда-сюда, слегла с температурой. Дима принял решение: он едет в деревню к бабушке, чтобы она не оставалась одна, а мама будет навещать дедушку в больнице.

Двадцать восьмого он уже был в деревне. Там не работал интернет, мобильная связь ловила только на горке. Чтобы позвонить, нужно было идти полкилометра по сугробам, стоять на морозе и надеяться, что батарея не сядет. Поэтому он звонил редко, только самым близким. Кате — не звонил. Боялся, что она начнёт расспрашивать, а он не сможет врать. И боялся, что она бросит всё и приедет, а у неё учёба, заказы, своя жизнь. Он не имел права её втягивать.

За эти дни он много думал. О дедушке, о маме, о Кате. И понял, что соскучился так, что сердце щемит. Поэтому седьмого января, когда немного отпустило, он набрал её номер, стоя на той самой горке, закутанный в тулуп.

В кармане у него лежали подарки для Кати — деревянная шкатулка, которую он сам вырезал и расписал ещё осенью, когда дедушка учил его работать по дереву, и маленькая коробочка, в которой лежали необычные серёжки, купленные ещё в ноябре на ярмарке. Внутри шкатулки лежала записка: «Кате, моему самому лучшему другу. Спасибо, что ты есть». Он надеялся вручить подарки при встрече. Завтра.

Встреча

Восьмого января я пришла в кафе на Нахимовском за десять минут до назначенного времени. В руках у меня был пакет с подарком для Димы — кружка и книга, которые пролежали на столе все праздники. Сердце колотилось.

Дима появился ровно в пять. Вошёл, отряхивая снег с куртки, и сразу увидел меня. Улыбнулся — устало, но тепло.

— Привет, — сказал он, садясь напротив.

— Привет, — ответила я. — Ну, рассказывай.

И он рассказал. Всё. Про дедушку, про дрова, про досрочную сдачу, про деревню без связи, про маму, которая заболела, про то, как они с бабушкой встречали Новый год вдвоём. Про то, что не хотел меня грузить и боялся, что я брошу всё и приеду помогать, а у меня учёба, заказы, своя жизнь.

Я слушала и чувствовала, как обида тает с каждой минутой. Он не специально. Он просто... такой. Не умеет просить о помощи, не умеет делиться проблемами.

— Глупый, — сказала я, когда он закончил. — Мы же друзья. Я должна была знать.

— Прости, — он опустил голову. — Я не умею просить о помощи.

— А ты не проси. Ты просто скажи. Я сама пойму.

Он поднял глаза:

— Ты не злишься?

— Злюсь, — честно сказала я. — Но не на тебя. На ситуацию. И на то, что ты мне не доверяешь.

— Доверяю, — сказал он твёрдо. — Просто боялся.

— А сейчас не боишься?

— Сейчас боюсь, что ты уйдёшь и не захочешь больше общаться.

Я посмотрела на него. На его уставшие глаза, на осунувшееся лицо. И вдруг поняла, что обида ушла совсем. Остаётся только тепло.

— Не уйду, — сказала я. — Вот, держи.

Я протянула ему пакет с подарком. Он удивился, открыл. Кружка и книга. Посмотрел на меня, и в глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — сказал он тихо. — А это тебе.

Он поставил на стол большую сумку и достал оттуда деревянную шкатулку и маленькую коробочку. Я ахнула, когда увидела шкатулку — она была потрясающе красивой, с выжженным рисунком: силуэт Москвы и две фигурки, сидящие на лавочке.

— Это мы? — спросила я.

— Ага, — улыбнулся он. — Помнишь, как мы сидели на Воробьёвых горах? Я по фотографии делал.

Я открыла шкатулку, внутри лежала записка. Прочитала и чуть не расплакалась.

— Дима, спасибо, — сказала я. — Это самое лучшее, что мне дарили.

— А серёжки примерь, — кивнул он на коробочку.

Я открыла. Серёжки были необычные — с маленькими акварельными капельками, будто застывшими в смоле.

— Тоже сам делал? — удивилась я.

— Нет, это покупное, — засмеялся он. — Но выбирал сам. Думал, тебе понравится цвет.

— Очень, — сказала я и надела их сразу.

Мы проболтали ещё час. Я рассказывала про выставку, про заказ в стиле Ван Гога, про Никиту (не удержалась, рассказала). Дима слушал внимательно, без ревности, только улыбался.

— Он хороший? — спросил он про Никиту.

— Хороший, — кивнула я. — Друг.

— Ну и отлично, — сказал Дима. — Главное, чтобы ты была счастлива.

Мы вышли из кафе, и я вдруг поняла, что всё наладилось. Он вернулся. Обиды ушли. Осталась только тёплая дружба, которая, наверное, никогда не кончится.

Послесловие

Вечером, вернувшись домой, я долго сидела в своей комнате, смотрела на шкатулку, на серёжки, на наброски, развешанные на стенах, на бабушкино кресло, в котором так любил сидеть Дима, и думала. В голове крутились обрывки мыслей: про учёбу, про Никиту, про его улыбку на катке, про Диму, про его признание.

Я поймала себя на том, что сравниваю их. Никита — лёгкий, весёлый, с ним просто и ни о чём не надо думать. Он как солнечный зайчик — появляется, когда светло, и исчезает, когда тучи. С ним хорошо, но как-то... неглубоко. А Дима — он другой. С ним сложно, он молчит, когда надо говорить, уходит, когда надо быть рядом, но при этом я знаю, что в трудную минуту он не бросит. Он просто молча приедет и будет сидеть рядом, даже если не скажет ни слова. И эта шкатулка, которую он вырезал сам, — в ней столько тепла, сколько в тысяче подарков из магазина.

Я задумалась: а правильно ли я сделала, что рассказала Диме про Никиту? Может, ему было неприятно? Но потом вспомнила его лицо, его улыбку, когда он сказал: «Главное, чтобы ты была счастлива». И поняла: правильно. Потому что между нами нет места секретам. Мы слишком долго были вместе, чтобы сейчас начинать играть в прятки. Дима — это часть меня, как старая добрая Москва, как бабушкины пирожки, как запах акварели. А Никита... Никита — это новый друг, хороший, светлый, но другой. И это нормально. Друзей много не бывает, как сказала бабушка.

Я открыла тайный аккаунт Pirosok. Там было новое сообщение от заказчицы: «Спасибо, работа чудесная! Обязательно обращусь ещё». Я улыбнулась. Хоть что-то идёт хорошо.

На столе теперь не осталось невручённых подарков — всё нашло своих хозяев. Димина кружка и книга больше не лежали здесь — я отдала их. В шкатулке я решила хранить самые дорогие сердцу мелочи.

Вспомнилась бабушкина фраза: «Всё, что ни делается, — к лучшему». Хотелось бы верить.

Завтра новый день. А там видно будет.

Москва за окном мерцала огнями, снег падал крупными хлопьями. Где-то там, в этом огромном городе, был Дима. И мы снова были вместе. По-настоящему.