Эти карандаши тут не с проста (гет)

Я родилась в Москве. В самой что ни на есть коренной семье, где бабушка помнит, как в их переулок упала бомба в сорок первом, а прадед строил метро на «Соколе». Это звучит пафосно, да? Обычно люди, когда слышат «коренная москвичка», представляют себе квартиру в центре, профессорскую родню и бутерброды с икрой на завтрак. У нас ничего такого не было и нет. Есть двухкомнатная квартира в районе Варшавки, недалеко от метро «Нахимовский проспект», запах бабушкиных пирожков с капустой, который въелся в обои намертво. Но знаете что? Я это обожаю. Потому что это мой запах. Запах дома.

Моё детство пахнет пирожками, мамиными духами «Красная Москва» (она их берегла для выходных) и акварельными красками. Оно звучит скрипом качелей во дворе, звонком в дверь, когда прибегала Ленка звать гулять, и мурлыканьем бабушкиных песен. Оно на ощупь — шершавое, как старый альбом для рисования, и тёплое, как бабушкины руки.

Москва для меня никогда не была Красной площадью или храмом Христа Спасителя. Москва — это запах сырости в подъезде после дождя, когда мы с подружками сидим на лавочке и жуем семечки, это гул машин на Варшавском шоссе, который не стихает даже ночью, это очередь в «Пятерочке» у дома, где кассирша тетя Зина всё знает про всех и всегда дает мне мятные конфетки просто так. И я думала, что знаю этот город. Я в нем выросла. Но только к девятому классу начала понимать, что Москва — это не только декорации. Это огромный, живой организм, который дышит вместе с тобой.

Я часто вспоминаю наши дворовые игры. Летом до темноты мы носились в казаки-разбойники, прятались в кустах сирени, играли в прятки. А зимой заливали футбольную школьную площадку, и все из окружающих близлежащих домов приходили кататься. У меня были обычные коньки, но я летала как птица! И надо мной никто не смеялся, потому что у всех было примерно так же. Мы были равны в главном — в умении радоваться мелочам. Помню, как мы с Ленкой ловили снежинки ртом и верили, что если съешь семь снежинок, загаданное желание сбудется. Я всегда загадывала, чтобы мама меньше уставала.

А ещё был наш старый сервант. Мамин сервант с хрусталём, который доставали только по большим праздникам. Для меня он был сокровищницей: там хранились бабушкины фарфоровые слоники, коллекция открыток с видами Москвы и мои первые рисунки, которые мама бережно складывала в отдельную папку. «Это наша семейная галерея», — говорила она с улыбкой. И я чувствовала себя настоящей художницей.

Я любила рисовать всегда. Сколько себя помню. Первые мои шедевры появились на обоях в прихожей, когда мне было года три. Я тогда изобразила огромного кота (по крайней мере, мне так казалось). Мама всплеснула руками, а бабушка сказала: «Не ругай, это ж талант!» И купила мне первую коробку карандашей, 12 цветов, «Луч». Боже, как пахли эти карандаши! Кедром и детством. Я рисовала всё: наш двор, деревья, собак, портреты подружек с косичками. А ещё я любила рисовать Москву. Не парадную, а свою: вот наш дворик зимой — сугробы, лавочки, одинокий фонарь и кошка, которая греется у подвала. Или вид из окна школьного кабинета на последнем этаже: крыши пятиэтажек, трубы, верхушки деревьев и далеко-далеко, в дымке, шпили высоток. Моя Москва была уютной, чуть обшарпанной, но родной.

В школе учительница по рисованию, Марья Ивановна, старушка с пучком на затылке, вечно пахнущая скипидаром, говорила моей маме: «У девочки дар, обязательно развивайте». Но мама только вздыхала: «Развивать — это деньги, Мария Ивановна. А у нас их нет». И я понимала. Не обижалась. Потому что даже без развитий я рисовала просто так, для себя. И это делало меня счастливой.

Зато у меня была бабушка. Моя бабушка Зоя — человек-праздник. Она научила меня печь пирожки, вязать шарфы и видеть красивое в обычном. «Смотри, Катюша, — говорила она, показывая на закат над панельными домами, — как небо полыхает! Прямо как на картине у Репина». И я смотрела и правда видела. Бабушка рассказывала мне истории о старой Москве: как они с дедушкой ходили в кино на «Войну и мир», как на Садовом кольце ещё трамваи ходили, какие очереди были в ГУМе за колбасой. Её Москва была другой, но я любила эти рассказы. Они сшивали времена, делали город живым и тёплым.

Папа ушёл от нас, когда мне было семь. Я плохо помню то время — только какие-то обрывки: пахнет его одеколоном, он сажает меня на плечи, мы идём в зоопарк. А потом — тишина. Мама сказала, что так сложилось, что он будет жить отдельно, но он меня любит. Я верила. Но видеться мы стали редко — он то пропадал в командировках, то я болела, то школа. Со временем его звонки стали реже, а потом и вовсе сошли на нет. Мама вздыхала, бабушка поджимала губы, а я перестала ждать. Нет, не перестала любить, просто научилась жить без него. Как учатся жить без руки или ноги — сначала больно, потом привыкаешь.

Но иногда, когда было особенно трудно или, наоборот, случалось что-то хорошее, я ловила себя на мысли: «А папа бы гордился мной? А папе бы понравилось?» Ответа не было.

В девятый класс я пошла с лёгким сердцем. Не потому, что учёба была лёгкой, а потому что впереди маячило что-то новое. Окончание школы (ну, пока не школы, а девятилетки) казалось мне тогда рубежом. За ним — взрослая жизнь. Ну, почти. Помню первое сентября девятого класса. Мы с Ленкой стояли на линейке, дурак дураком, в бантах, хотя какие уже банты — нам по пятнадцать. Но традиция. Директор вещал про итоговую аттестацию, про выбор пути. А мы с Ленкой переглядывались и хихикали, потому что ночью она мне рассказала, что влюбилась. Не в какого-то там одноклассника, а в настоящего взрослого парня — Серёжу Кузнецова. Ему уже девятнадцать, он учится в колледже и работает курьером, такой высокий, красивый, с гитарой. Ленка встретила его летом во дворе у подруги, и теперь сохла по нему. А я ей советовала, как художник художнику: «Ты главное не переигрывай, натуральность — лучший образ». Она ржала, говорила, что я как бабка старая, но советы слушала.

Ленка — это отдельная глава моего детства. Мы дружили с первого класса, с той самой минуты, когда она подошла ко мне на перемене и спросила: «А у тебя есть резинка?» С тех пор мы не разлей вода. Ленка была моей противоположностью: шумная, боевая, вечно влипающая в истории. Но именно она научила меня не бояться быть смешной и первой приходить на помощь. Мы вместе мечтали, вместе готовились к контрольным, вместе переживали первые обиды. Ленка верила в мой талант больше, чем я сама. «Катька, ты гений! — говорила она, глядя на мои рисунки. — Вот увидишь, ты станешь знаменитой, а я буду твоим менеджером». Мы ходили в художественный музей на ВДНХ, бродили по парку, кормили голубей и строили планы на будущее. С Ленкой Москва становилась ещё больше и интереснее.

Но была и другая сторона. Рядом с Ленкой я иногда чувствовала себя серой мышкой. Ленка была яркой, её всегда было видно и слышно. У неё раньше всех появились модные джинсы, она первая начала краситься, и мальчишки вечно крутились вокруг неё. А я оставалась в тени. И иногда, глядя, как она смеётся с компанией парней, я ловила себя на странном чувстве. Вроде бы радость за подругу, но где-то глубоко колет — а почему не я? Почему я стою в сторонке с альбомом, а она в центре внимания?

Особенно остро это чувство проявилось, когда Ленка начала встречаться с Серёжей Кузнецовым. Я сама же помогала ей выбирать, что написать в сообщении, сама подбадривала, а когда у них закрутилось, внутри что-то ёкнуло. Серёжа был не просто красивым — он был взрослым. У него уже были свои деньги, он мог сводить Ленку в кафе, купить ей цветы без повода. И Ленка светилась от счастья. Они ходили за ручку, он забирал её после школы на своей старенькой «шестёрке», а я смотрела на них и думала: «Ничего себе, вот это да — взрослый парень, и выбрал нашу Ленку!» Мы же ещё дети, а он уже почти мужчина. И в голове крутилось: «А у меня так будет? Или я так и останусь с красками и карандашами?»

Это была не злость, нет. Скорее тихая зависть, которую я старательно прятала глубоко внутри. Я же хорошая подруга, я должна радоваться за Ленку. Я и радовалась. Но иногда, лёжа ночью в постели, я представляла, как какой-нибудь взрослый парень смотрит на меня так же, как Серёжа на Ленку. И от этих мыслей становилось тепло и грустно одновременно.

Моя собственная история первой любви вышла глупой и нелепой. Был у нас в параллельном классе парень, Коля Соболев. Тихий, очкарик, вечно читал какие-то умные книжки. Я обратила на него внимание, потому что однажды на перемене он увидел мой набросок в альбоме и сказал: «Классно рисуешь. Прямо как настоящий художник». Для меня это было лучшим комплиментом. Я начала ловить на себе его взгляды, думала, может, я ему нравлюсь. Даже нарисовала его портрет тайком, но показать боялась.

Целую четверть я ходила за ним хвостиком, искала повод заговорить, краснела при встрече. А он… он просто был вежлив. Однажды я решилась и пригласила его пойти в кино — ну, как пригласила, сказала, что иду с Ленкой на премьеру, и спросила, не хочет ли он присоединиться. Он удивился, пожал плечами: «Ну, если Ленка идёт, то давайте встретимся».

В кино он весь сеанс просидел рядом, но смотрел не на меня, а на экран, а после фильма поблагодарил и убежал. А через неделю я узнала, что он встречается с девочкой из музыкальной школы, пианисткой, и ходит с ней на концерты. Я тогда разревелась в подушку. Бабушка, застав меня за этим занятием, только погладила по голове и сказала: «Ничего, Катюша, это не твой человек. Твой ещё найдётся, вот увидишь».

Я вытерла слёзы и подумала: «А ведь бабушка права. Коля Соболев даже не заметил, что я для него нарисовала. А тот, кто заметит, — тот и мой». С тех пор я стала относиться к этим историям проще. Ну, не сложилось — и ладно. Зато я поняла, что не надо бегать за теми, кто тебя не видит. И что моё рисование — это не то, что мешает любви, а то, что делает меня особенной. Просто пока не нашёлся тот, кто это оценит.

Зависть к другим девочкам иногда возвращалась. Вот, например, Маринка из нашего класса — у неё были длинные прямые волосы, и она умела их укладывать так красиво, что все мальчишки оборачивались. А у меня вечно торчали хвостики или косички, которые бабушка заплетала. Или Света — у неё мама привозила из-за границы классные вещи, и Света ходила в таких кофточках, что все девчонки завидовали. А я донашивала за двоюродной сестрой.

Но знаете, что я поняла? Зависть — это топливо. Если её правильно использовать. Я не могла похвастаться модными шмотками или идеальной фигурой, но я могла рисовать. И когда я видела, как одноклассницы ахают над моими портретами, которые я им рисовала бесплатно (да, я всем рисовала — и Ленке, и Маринке, и Свете), внутри разливалось тепло. Я нужна. Меня ценят за то, что я умею. И это круче любых обновок.

И вот на фоне всех этих подростковых бурь начались те самые муки выбора, о которых все вокруг твердили как о чём-то страшном. А мне, если честно, было даже интересно. Потому что мир открывался. Не сразу, конечно, а постепенно.

В первой четверти мы ещё жили инерцией: уроки, домашка, гулянки. Но к ноябрю классная руководительница, наша Нина Петровна, добрейшая женщина с перманентной химической завивкой, начала проводить классные часы на тему «Кем быть?». И это было и смешно, и грустно. Потому что половина класса понятия не имела, куда идти. Вторая половина имела слишком много вариантов и от этого тоже страдала.

Я сидела и слушала, как наши мальчики мечтают стать айтишниками (это слово тогда только входило в моду) или юристами, чтобы «денег было много». Девочки хотели замуж, стать визажистами или, на худой конец, экономистами. А я молчала. Потому что внутри меня жило одно-единственное желание — рисовать. Но озвучить его было страшно. Скажут: «Рисованием денег не заработаешь», «Художники голодные», «Это не профессия». И я боялась этого.

Вечером дома мама завела разговор. Это было в воскресенье, она пришла с работы уставшая, села на кухне пить чай с бабушкиным вишнёвым вареньем. Я рядом пристроилась. На столе стояли пирожки — бабушка напекла, пахло ванилью и уютом.

— Катя, — начала она осторожно, размешивая сахар в кружке, — ты думала уже, куда после девятого? Может, в колледж пойдешь? На бухгалтера, как я? Или на юриста? Сейчас это престижно. Выучишься, будешь при деле.

Я смотрела на неё и видела, как она устала. Руки в мелких трещинках от бумаги (она вечно перебирала эти свои отчёты), под глазами синяки. И так мне захотелось ей помочь, чтобы она больше никогда не уставала. Но врать не хотелось.

— Мам, я не знаю, — честно сказала я. — Наверное, в десятый пойду. Ещё два года есть, подумаю.

Она вздохнула с облегчением. Наверное, боялась, что я ляпну что-нибудь про художественное училище. Но я не ляпнула. Потому что боялась её расстроить.

Бабушка, сидевшая тут же с вязанием, хмыкнула:

— А чего тут думать? Талант у девочки. Вон, стенгазету какую к празднику нарисовала — загляденье. Надо в художку идти.

Мать поморщилась:

— Мама, ну какая художка? Это ж кружок, для души. А ей жить надо.

— А душа, значит, не нужна? — бабушка отложила спицы и посмотрела на меня поверх очков. — Ты, Катя, сама решай. Мы с твоей матерью своё уже отрешали. А тебе жить.

Этот разговор застрял во мне занозой. С одной стороны — мама, которая хочет мне добра и стабильности. С другой — бабушка, которая верит в мой талант. А между ними — я, которая хочет и стабильности, и творчества. И как это совместить?

В школе началась подготовка к ОГЭ. Ужас, конечно, но мы как-то справлялись. Я выбрала обществознание и литературу (рисование, увы, не сдают). Готовилась, зубрила термины, писала сочинения. И параллельно продолжала рисовать. Для себя. Это был мой способ не сойти с ума от всей этой взрослой серьезности.

А по вечерам мы с бабушкой часто сидели на кухне, пили чай с мятой, и она рассказывала мне про свою молодость. Про то, как они с дедушкой познакомились на танцах в парке Горького. Про то, как дедушка дарил ей цветы, которые сам выращивал на даче. Про то, как Москва менялась у неё на глазах. Эти разговоры были для меня как глоток тёплого молока перед сном. Они успокаивали и давали силы.

Однажды на уроке рисования (он у нас был раз в неделю и считался второстепенным) мы проходили пейзаж. И я нарисовала свой двор. Акварелью. Учительница, Марья Ивановна, остановилась около моей парты и долго смотрела. Потом сказала на весь класс:

— Вот, дети, учитесь. Катя не просто рисует, она чувствует город. Это редкость.

Я покраснела до корней волос. Мне было приятно, но жутко неловко. После урока она попросила меня остаться.

— Катя, — сказала она тихо, — ты правда очень талантливая. Я видела твои работы на школьных выставках. Ты не думала поступать в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года? Я могу дать рекомендацию, если хочешь.

У меня сердце упало в пятки. А потом взлетело к небесам. Училище! Художественное! О котором я боялась даже мечтать!

— Я… я не знаю, Марья Ивановна. Мама хочет, чтобы я на юриста пошла.

Она вздохнула.

— Катя, пойми. Юристов много, а художников с душой — единицы. Ты должна делать то, к чему у тебя лежит сердце. Иначе всю жизнь будешь жалеть. Поговори с мамой. Покажи ей свои работы. Убеди её.

Я вышла из школы на ватных ногах. На улице светило солнце, хотя был уже конец февраля. Снег таял, текли ручьи, и пахло весной. И во мне тоже всё таяло и текло. Я вдруг поняла, что очень хочу в это училище. Что рисование — это не просто хобби. Это часть меня. Без неё я как без рук.

Но как сказать маме?

Дома я застала картину маслом: мама и бабушка сидели на кухне, пили чай и о чём-то спорили. Услышала обрывки: «…нечего ей там делать…», «…ты посмотри, что она рисует, у неё талант…».

— Опять про меня? — спросила я, вешая рюкзак.

— Садись, Катя, — мама пододвинула стул. — Мы тут с бабушкой обсуждали твоё будущее. Я всё-таки считаю, что надо идти в десятый класс, а потом в институт на юриста. Бабушка думает иначе. Что скажешь?

Я села. Сердце колотилось где-то в горле. Но я решилась.

— Мам, я хочу в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года.

Повисла тишина. Мама медленно поставила чашку на стол. Бабушка довольно улыбнулась.

— Катя, ты с ума сошла? — голос мамы был усталым, но не злым. — Кем ты будешь? Нищенкой? Будешь рисовать портреты за копейки на Арбате?

— Мам, я не знаю, кем я буду. Но я знаю, чем я хочу заниматься. Я хочу рисовать. Это единственное, что у меня получается хорошо и что приносит радость.

— Радость, — горько усмехнулась мама. — Радостью сыт не будешь.

— А ты была сыта своей бухгалтерией? — вдруг выпалила я. И сама испугалась. Мама замерла.

Бабушка крякнула, но промолчала.

Мама долго смотрела на меня. В её глазах плескалась целая гамма чувств — обида, боль, усталость, и вдруг… понимание?

— Ты права, — тихо сказала она. — Сыта не была. Но я хотя бы тебя подняла.

Я подошла и обняла её.

— Мамочка, я тебя очень люблю. И я не хочу тебя расстраивать. Но если я не попробую, я буду жалеть всю жизнь. Дай мне шанс. Пожалуйста.

Она погладила меня по голове. Как в детстве.

— Ладно, Катя. Давай попробуем. Но учти: это твой выбор, и тебе за него отвечать.

Я расцеловала её в обе щеки. Бабушка довольно крякнула и полезла в шкаф за вареньем — отмечать.

* * *

А через несколько дней случилось то, чего я совсем не ожидала.

Я возвращалась из школы, уже смеркалось, у подъезда стояла знакомая машина. Серая «Лада», потёртая, с наклейкой на заднем стекле. Моё сердце пропустило удар. Папа.

Он вышел из машины, чуть неуклюжий, в своей старой кожаной куртке, и улыбнулся так, как улыбался только он — немного виновато, но очень тепло. Я заметила, что у него появилась седина в волосах, которой раньше не было, и вокруг глаз лучики морщин. Он выглядел уставшим, но глаза светились.

— Катюша, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Можно тебя на минуту?

Я оглянулась на окна — мама, наверное, уже дома, но с кухни не видно. Кивнула и подошла.

Мы сели в машину. Пахло бензином, его одеколоном и ещё чем-то родным, забытым. Он молчал, крутил в руках брелок с ключами, потом повернулся ко мне. И вдруг я увидела, что у него на глазах слёзы. Папа плакал. Я никогда не видела, чтобы папа плакал.

— Прости меня, дочка, — выдохнул он. — Прости, что меня не было. Прости, что я пропустил твоё детство. Прости, что не видел, как ты растешь. Я каждый день думал о тебе. Каждый.

Я не знала, что сказать. Просто смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то тает, оттаивает после долгой зимы.

— Я знаю, что редко появлялся, — продолжал он, вытирая глаза рукавом. — И знаю, что ты, наверное, обижена. Имеешь полное право. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала, Катя. Я никогда не переставал тебя любить. Ни на день.

— Пап… — только и смогла вымолвить я.

— Я слежу за тобой, — быстро заговорил он, будто боялся, что я его перебью. — Через бабушку. Она мне рассказывает. Про твои рисунки, про то, как ты выступала на школьной выставке, про всё. Я тобой горжусь, дочка. Очень. У меня в телефоне папка с твоими фотографиями, которые бабушка присылает. Я показываю всем на работе, говорю: «Смотрите, какая у меня дочь талантливая».

У меня защипало в носу, и я изо всех сил старалась не разреветься.

— А почему ты сам не приходил? — спросила я тихо. — Почему только через бабушку?

Он вздохнул, тяжело, как поднимают груз.

— Боялся, Катюша. Боялся, что ты не захочешь меня видеть. Боялся, что мама будет против. Боялся, что сделаю только хуже. Трус я. Прости.

Он полез в бардачок и достал конверт, а потом ещё один — старый, потрёпанный конверт из плотной бумаги.

— Вот, возьми. Это тебе. На карманные расходы или на что захочешь. А это…

Он протянул мне старый конверт. Я открыла его дрожащими руками. Внутри были рисунки. Мои рисунки. Те, что я рисовала в детстве и дарила ему. Котики, домики, наша семья, где мы все вместе держимся за руки. Я даже забыла, что они существовали.

— Я хранил их все эти годы, — голос папы снова дрогнул. — Переезжал, терял вещи, но это всегда было со мной. Когда мне было плохо, я доставал их и смотрел. И знал, что есть на свете человек, который меня любит. Ты.

Тут я не выдержала и разревелась. Прямо в машине, как маленькая. Он обнял меня, крепко-крепко, и гладил по голове, как в детстве, и шептал: «Тише, тише, моя хорошая, всё теперь будет по-другому».

— Я больше не исчезну, — сказал он, когда я немного успокоилась. — Обещаю. Буду приходить, звонить, надоедать тебе. Ты уж потерпи старого дурака.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Ты не старый.

— Старый, старый, — улыбнулся он. — Но для тебя всегда буду папкой, который носит на плечах и покупает мороженое.

Он вышел из машины, открыл заднюю дверь и достал оттуда большую коробку. Вернулся с ней на переднее сиденье и поставил мне на колени.

— Ну, — сказал он с хитринкой в глазах, — таких больших конвертов не бывает, но может, это тебе понравится?

Я открыла коробку и ахнула. Там лежал набор профессиональных акварельных красок. Дорогих, в деревянной коробке, с кисточками, с кучей тюбиков и даже с маленьким складным мольбертом. Я такие видела только в специализированных магазинах и даже мечтать не могла, что они у меня будут.

— Папа… — выдохнула я. — Это… это слишком.

— Для моей дочери ничего не слишком, — твёрдо сказал он. — Ты будешь художницей. Я в тебя верю.

Мы проговорили почти час. Он рассказывал о своей работе — оказалось, что он уже не просто наёмный работник, а владелец небольшого бизнеса, своя фирма по ремонту и отделке квартир. Дела идут хорошо, денег хватает. Сказал, что теперь сможет помогать мне, и чтобы я не стеснялась просить, если что-то нужно для учёбы или для себя. Спросил про планы, про училище, про Ленку. Слушал так, будто каждое моё слово было для него драгоценностью.

— Если что-то понадобится — деньги, помощь, или просто захочешь поговорить посреди ночи, — говорил он, протягивая визитку, — звони. В любое время. Я всегда отвечу. Даже если буду на совещании — выйду и отвечу. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула я.

— Нет, правда, Катя. Я многое пропустил. Не лишай меня возможности быть рядом теперь.

Перед тем как выйти из машины, я обняла его ещё раз. Так крепко, как только могла.

— Спасибо, что пришёл, пап.

— Я всегда буду приходить, дочка. Всегда.

Он не остался у нас, конечно — у него своя жизнь, своя квартира, свой бизнес. Но обещал приезжать часто. И я знала, что сдержит слово.

Я вышла из машины, прижимая к себе драгоценный конверт с детскими рисунками и огромную коробку с красками. На душе было тепло и светло, будто внутри зажгли маленький, но очень яркий огонёк.

Дома бабушка глянула на моё лицо и всё поняла без слов. Только улыбнулась хитро и подмигнула.

— Ну что, — спросила она, — поговорили?

— Ага, — выдохнула я, показывая краски. — Бабуль, он мне это подарил. И рисунки мои старые хранил все годы.

— Я знаю, — кивнула бабушка. — Я ему и посоветовала с рисунками приехать. Говорю: «Ты ей не словами доказывай, ты делом докажи. Покажи, что помнил всё это время».

Я помолчала, потом решилась спросить то, что давно вертелось на языке:

— Бабуль, а почему они с мамой расстались? Из-за чего?

Бабушка вздохнула, помолчала, глядя в окно.

— Катюша, это не мой секрет. И не мне тебе рассказывать. Если мама с папой захотят — они сами расскажут, когда сочтут нужным. А моё дело — внучку растить да пирожки печь. Ты уж не серчай.

Я кивнула. Наверное, она права. Не лезть в чужое прошлое.

— Ладно, бабуль, — я обняла её. — Ты у меня волшебница.

— Ладно, ладно, — заворчала она довольно. — Иди уже, художница, руки мой и садись ужинать. А краски свои рассматривать будешь после.

С того дня я чувствовала себя иначе. Будто за моей спиной выросла невидимая, но очень надёжная опора. Папа звонил каждый вечер. Иногда просто чтобы спросить, как дела, иногда рассказать смешную историю с работы, иногда чтобы пожелать спокойной ночи. Он приезжал по выходным, мы гуляли по Москве, и он показывал мне места своего детства — где бегал мальчишкой, где ловил рыбу в пруду (теперь там парк), где целовался первый раз. Я узнавала его заново. И мне это нравилось.

Однажды, когда я сильно заболела перед экзаменами и температурила, он примчался в три часа ночи с лекарствами, просидел у моей кровати до утра, менял компрессы и рассказывал сказки, как в самом раннем детстве. Мама только вздыхала на кухне, но я видела, что она тоже рада — рада, что у меня появился папа. Хотя сам он, конечно, уехал, как только я уснула: утром ему надо было на важную встречу.

* * *

До окончания девятого класса оставалось всего ничего, а нужно было ещё собрать портфолио, подготовиться к творческим экзаменам. Марья Ивановна взяла надо мной шефство: после уроков мы оставались и рисовали, разбирали ошибки, искали свой стиль. Я была счастлива. Впервые в жизни у меня была цель, и я к ней шла.

Папа каждый вечер интересовался успехами, рассматривал мои новые работы, давал советы (он, оказывается, тоже немного рисовал в молодости) и всегда находил, за что похвалить. «У тебя талант, Катюша, — говорил он. — Настоящий. Я в тебя верю». И эти слова были для меня важнее любых учебников.

Как-то на большой перемене ко мне подошёл Дима, тот самый тихий программист из параллельного класса. Мы иногда переписывались в соцсети, он комментировал мои рисунки, я ставила лайки его фотографиям с городскими пейзажами.

— Кать, привет, — начал он немного смущённо. — Я вот что подумал… Ты же в художку собираешься? Тебе бы компьютер нормальный и графический планшет. Для цифрового рисования. Это сейчас многие художники используют.

— Привет, Дим. Знаю, что надо, — вздохнула я. — Но это дорого. Очень.

— А если я помогу выбрать и собрать? — глаза его загорелись. — Я в этом разбираюсь. Можно подобрать оптимальную конфигурацию, не самую дорогую, но хорошую для графики. А планшет — обязательно Wacom, у них чувствительность лучше.

Я задумалась. Вспомнила про конверт, который папа дал в первый наш вечер. Я так и не потратила эти деньги, лежали в ящике стола, ждали своего часа. Наверное, судьба.

— А давай попробуем, — решилась я. — У меня есть немного накоплено. Как раз на такое дело.

Дима просиял:

— Отлично! Я сейчас составлю список, что нужно, и цены посмотрю. Только… — он замялся. — Кать, ты же понимаешь, компьютер дорогой. Если твои подружки увидят, могут вопросы задавать, да и вообще… мало ли. Но мы можем поставить его у тебя в комнате и сделать там настоящую художественную студию. Будешь работать, когда захочешь, и никто не будет мешать.

— Точно! — обрадовалась я. — У меня в комнате как раз есть уголок у окна. Поставим там стол, и получится отличное рабочее место. Своя художественная мастерская!

— Класс! — кивнул Дима. — Тогда я беру на себя техническую часть, а ты — организацию пространства. Договорились?

— Договорились.

Через пару дней Дима принёс распечатанный список комплектующих с ценами. Мы вместе всё посчитали, и я с удивлением обнаружила, что папиных денег хватает не только на компьютер и планшет, но и на хороший монитор с правильной цветопередачей.

Вечером я позвонила папе, чтобы поделиться новостью.

— Пап, помнишь, ты мне дал конверт? Я хочу купить компьютер для рисования. Димка поможет собрать.

— Какой Димка? — насторожился папа.

— Из параллельного класса, он в компьютерах шарит. Не бойся, он хороший.

Папа хмыкнул:

— Ну смотри, дочка. Если что — звони. Деньги я ещё могу добавить, если не хватит.

— Хватит, пап! Спасибо тебе огромное.

Через неделю мы с Димой поехали в компьютерный магазин. Он уверенно общался с продавцами, сверял характеристики, торговался о скидке. Я чувствовала себя немного лишней, но очень гордой — у меня будет свой инструмент для творчества!

Коробки привезли домой. Бабушка всплеснула руками:

— Ой, Катюша, это что же такое? Прямо космический корабль!

— Это компьютер, бабуль. Для рисования. Я теперь буду как настоящий художник — ещё и на планшете рисовать.

— Ну-ну, — покачала головой бабушка, но в глазах её светилась гордость.

Мы с Димой принялись обустраивать мой уголок. Освободили стол у окна, поставили системный блок, монитор, разложили провода. Бабушка принесла старое кресло с кухни — оказалось, очень удобное. Дима подключил всё, проложил провода, установил программы.

Когда вечером зажёгся монитор и на экране появился рабочий стол, я чуть не заплакала от счастья.

— Дима, ты гений! Спасибо тебе огромное!

— Да ладно, — смутился он. — Я же обещал. Теперь у тебя своя художественная студия. Прямо в комнате.

Бабушка заглянула, окинула взглядом новый порядок и одобрительно кивнула:

— Красота! Теперь у нашей Катюши настоящее рабочее место. Как у профессора.

Я обняла её и Диму. На душе было тепло и радостно.

С появлением компьютера мои возможности расширились невероятно. Я рисовала на планшете, обрабатывала фотографии своих акварелей, искала референсы. Но была одна проблема: я ужасно стеснялась цифрового рисования. В моей голове настоящий художник — это тот, кто пачкает руки в краске, у кого мольберт и запах скипидара. А рисование на компьютере казалось мне каким-то ненастоящим, даже стыдным. Что скажут Марья Ивановна, мама, Ленка? «Рисуешь на компе? Это же не искусство!»

Поэтому свои цифровые работы я никому не показывала. Даже Ленке. Только Дима иногда заглядывал через плечо и говорил: «Круто, Кать. Ты правда талантлива». Но я отмахивалась.

Однажды вечером, когда мы сидели у меня в комнате, Дима неожиданно спросил:

— Слушай, а ты свои рисунки куда-нибудь выкладываешь?

— Нет, — призналась я. — Стесняюсь. Это же не акварель, не серьёзно как-то.

— Глупости, — сказал Дима серьёзно. — Это просто другой инструмент. Как кисть или карандаш. Знаешь, есть сайты, где художники выкладывают цифровые работы. И продают! Можно заказы брать, фриланс. Хочешь, покажу?

Я засомневалась:

— А вдруг никто не оценит? Или скажут, что ерунда?

— А ты под псевдонимом зарегистрируйся, — предложил Дима. — Никто не узнает, что это ты. Будешь выкладывать, смотреть на реакцию. Если понравится — продолжишь. Если нет — никто и не узнает.

Идея показалась мне гениальной и одновременно пугающей.

— А ты поможешь? — спросила я робко.

— Легко!

Мы тут же открыли браузер и начали искать подходящие площадки. Дима показал несколько популярных сайтов, где художники продают свои работы и ищут заказчиков. Выбрали один, самый дружелюбный, как сказал Дима.

— Придумай псевдоним, — сказал он.

Я задумалась. Хотелось чего-то красивого, но не слишком вычурного. Взгляд упал на тарелку с бабушкиными пирожками, которую она принесла нам с чаем.

— Пусть будет Pirosok, — сказала я. С ошибкой, специально, чтобы было похоже на никнейм.

Дима засмеялся:

— Отлично! Оригинально и по-домашнему.

Мы зарегистрировали аккаунт. Я выбрала аватарку — просто нарисованное перышко. В профиле написала: «Начинающий художник, учусь, открыта к предложениям».

— Ну, давай, выкладывай что-нибудь, — подбодрил Дима.

Я выбрала несколько своих цифровых работ — те, что самой нравились больше всего. Пейзажи, портреты, немного фэнтези. Нажала кнопку «Опубликовать». Сердце колотилось так, будто я совершала что-то запретное.

— Всё, — выдохнула я. — Теперь будем ждать.

Дима улыбнулся:

— Вот увидишь, всё будет хорошо.

Через пару дней, когда я уже начала забывать про сайт, мне пришло уведомление. Кто-то поставил лайк! А потом ещё один. А потом комментарий: «Очень красиво! А вы берете заказы?»

Я чуть не уронила планшет. Побежала к Диме (он как раз сидел у меня в комнате, помогал с настройкой программы), показала.

— Видишь! — обрадовался он. — Я же говорил! Отвечай скорее!

Мы вместе составили ответ. Заказчица хотела нарисовать портрет своей собаки в подарок подруге. Мы обсудили детали, и она согласилась на мою цену — небольшую, но для первой работы самую правильную.

Через неделю я отправила готовый рисунок. Заказчица пришла в восторг, оставила восторженный отзыв. На моём счету появились первые заработанные деньги. Небольшие, но свои.

Я сидела за своим новым рабочим столом, смотрела на монитор и не верила своему счастью. Дима сидел рядом на старом бабушкином кресле и довольно улыбался.

— Ну что, художница, — сказал он. — Ты теперь официально фрилансер. Поздравляю.

— Дима, спасибо тебе, — сказала я искренне. — Без тебя я бы ни за что не решилась.

— Да ладно, — смутился он. — Ты сама всё умеешь. Я просто немножко подтолкнул.

Я перевела деньги на отдельную карточку, которую мне мама оформила год назад на всякий случай. Решила, что не буду их тратить — пусть лежат. Как подтверждение того, что я могу зарабатывать сама. Пусть пока и совсем чуть-чуть.

С того дня я стала изредка выкладывать работы на сайт. Иногда приходили заказы — раз в месяц, иногда реже. Кто-то просил нарисовать портрет питомца, кто-то иллюстрацию для поста в соцсетях. Много заказов не было, да я особенно и не стремилась — учёба и подготовка к экзаменам занимали почти всё время. Но каждый новый заказ был маленьким праздником. Деньги капали на карточку, я их не трогала, только смотрела на растущую сумму и улыбалась.

Я по-прежнему никому не рассказывала о своём цифровом альтер-эго Pirosok. Даже Ленке. Это был мой маленький секрет, мой тайный мир, где я могла быть кем угодно и рисовать что угодно, не боясь осуждения. И Дима был единственным, кто знал об этом.

Мы проводили в моей комнате всё больше времени. Он делал уроки или читал свою фантастику, сидя в кресле, я рисовала за столом. Иногда он заглядывал в монитор и давал советы — не художественные, а скорее технические, про свет, про композицию, про программы. Я удивлялась, откуда он столько знает.

— Сам учусь, — пожимал плечами Дима. — Интересно же.

И мне было с ним интересно. По-настоящему. Мы могли говорить обо всём, спорить, смеяться, молчать вместе. И я радовалась, что у меня есть такой друг.

* * *

Всё это на фоне обычной школьной жизни: подготовка к ОГЭ, контрольные, последние звонки, выпускной в девятом классе. Да, у нас был выпускной! Пусть не такой грандиозный, как в одиннадцатом, но свой. Мы наряжались, дурачились, танцевали. Ленка с Серёжей уже вовсю целовались в уголке, и я смотрела на них с лёгкой грустью. Серёжа пришёл на выпускной, хотя был старше всех нас, и это придавало событию особую важность. Он подарил Ленке настоящие серьги — не бижутерию, а серебряные. Я видела, как она сияет, и думала о том, что у меня теперь тоже есть свой взрослый, который всегда рядом. Не парень, а папа. И это, наверное, даже важнее.

На выпускном я заметила, что Дима несколько раз подходил ко мне, пытался заговорить, но каждый раз смущался и отходил. А в конце вечера, когда мы фотографировались, встал рядом со мной и просто улыбнулся. Мы сделали классное совместное фото, и я была рада, что он рядом.

Папа приехал на выпускной с огромным букетом цветов и смотрел на меня с такой гордостью, будто я уже стала знаменитой художницей. Мы фотографировались все вместе — я в красивом платье, мама, бабушка и папа. И на фотографии у всех были счастливые лица.

После выпускного мы гуляли по Москве. Ночной город был особенно красивым. Огни, пустые улицы, мосты. Мы шли компанией, смеялись, пели песни. Дима шёл рядом и рассказывал какие-то смешные истории про своих знакомых программистов. Было легко и весело. И я чувствовала себя частью этого огромного города. Москва принимала нас, своих детей, независимо от того, в каком районе мы живём и сколько денег у родителей. Она просто была рядом. Дышала. Ждала.

Папа ждал меня у подъезда, когда я вернулась под утро. Просто сидел в машине и слушал радио. Увидел меня, вышел, улыбнулся.

— Ну как погуляла, дочка?

— Пап, ты чего не спишь? — удивилась я.

— Да так, — пожал он плечами. — Волновался. Всё-таки первая ночная гулянка. Мама с бабушкой спят, а я вот… решил подстраховать.

Я обняла его крепко-крепко.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он поцеловал меня в макушку и сказал:

— Иди спать, художница. Завтра новый день.

Дома я чмокнула спящую бабушку в морщинистую щёку и ушла в свою комнату. Но не спать — села за свой рабочий стол, включила компьютер. Зашла на сайт под своим псевдонимом. Новых заказов не было, но было несколько новых лайков и тёплых комментариев. Я улыбнулась и начала рисовать ночную Москву — ту, которую только что видела. И поняла: вот оно. Вот для чего я всё это делаю. Чтобы останавливать мгновения. Чтобы они не исчезали бесследно.

Лето перед поступлением пролетело как один день. Я готовилась, ездила на подготовительные курсы в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года (папа настоял, что будет оплачивать их сам, и мама наконец согласилась), много рисовала — и акварелью, и на планшете. На сайте иногда появлялись заказы — раз в пару месяцев, не чаще. Я их выполняла с удовольствием, но не гналась за количеством. Деньги на карточке потихоньку росли, и мне было приятно осознавать, что они там есть, что я их заработала сама. И только Дима знал, кто скрывается за этим смешным ником Pirosok.

Москва летом — это отдельная песня. Можно бродить по центру, заходить во дворики, сидеть на набережной. Я брала этюдник и уходила с утра, возвращалась вечером. Бабушка ворчала, что отощала, но втайне гордилась. Папа иногда присоединялся ко мне в этих походах — мы вместе ходили в Третьяковку, в Парк Горького, сидели в кафе и говорили обо всём на свете. Я узнавала его заново, и это было удивительное приключение.

Дима тоже часто звал меня гулять. Мы ходили в кино, в парк, он показывал мне места, где можно красиво фотографировать. Я рисовала, он снимал на телефон. Иногда мы обсуждали планы, мечтали. Он рассказывал про свою мечту — создать игру с красивой графикой, а я обещала, что буду рисовать для него персонажей. Было уютно и тепло. Я была рада, что у меня есть такой друг и единомышленник.

В июне мы с Ленкой ходили в парк Горького, катались на лодках, ели мороженое и болтали обо всём на свете. Ленка переживала из-за Серёжи (он уезжал на всё лето к родителям на юг), я — из-за экзаменов. Но это были приятные переживания. Мы были молоды, и всё было впереди.

И вот настал день экзаменов. Я шла в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года, и сердце моё колотилось как бешеное. Папа звонил накануне вечером, желал удачи, говорил, что верит в меня. Мама утром обняла крепко-крепко и сказала: «Ты справишься, доча». Бабушка перекрестила меня у двери и сунула в карман пирожок — на счастье. Дима написал смс: «Ты лучшая! У тебя всё получится! Я рядом».

А когда я вышла из подъезда, увидела папину машину. Он стоял, прислонившись к капоту, с чашкой кофе в руке.

— Пап, ты чего? — удивилась я. — Ты же на работу должен.

— Отпросился, — улыбнулся он. — Решил, что провожу. Поехали, подвезу.

По дороге он рассказывал какие-то смешные истории, чтобы отвлечь меня от волнения. А когда я выходила у училища, обнял меня и сказал на ухо:

— Помни, дочка: даже если что-то пойдёт не так, ты у меня уже лучшая. Просто иди и делай, что умеешь.

Я кивнула и пошла. Вокруг были такие же абитуриенты — с папками, с надеждой в глазах. Мы переглядывались, улыбались друг другу. Конкуренты, но какие-то свои.

Рисовали гипсовую голову. Я так волновалась, что руки тряслись, но потом успокоилась и просто делала то, что умею. Вложила всю душу в этот рисунок.

Потом были долгие дни ожидания. Я не находила себе места, рисовала всё подряд, чтобы отвлечься. Бабушка поила меня чаем с мятой и приговаривала: «Всё будет хорошо, вот увидишь». Мама старалась не тревожить лишними вопросами, но я видела, что она тоже переживает. Папа звонил каждый вечер, просто спросить, как дела, и сказать, что я молодец. Дима приходил каждый день, мы сидели в моей комнате — он в кресле, я за столом, — и это очень помогало.

И вот звонок.

— Катя, ты прошла! — кричала в трубку Марья Ивановна. — Поздравляю!

Я заплакала. От счастья. Мама, узнав, тоже заплакала. Бабушка достала заначку и купила торт. Мы сидели на кухне, пили чай, и я чувствовала себя невероятно счастливой.

Папа приехал через час. С огромным букетом цветов и коробкой конфет. Он обнял меня так крепко, что я запищала, и расцеловал в обе щеки.

— Я знал! — твердил он. — Я знал, что у тебя получится! Моя дочь — художница!

Мы сидели все вместе — мама, бабушка, папа и я — первый раз за много лет. Было немного неловко, но по-настоящему тепло. Потом пришёл Дима, и мы пили чай уже впятером. Бабушка довольно улыбалась, мама расспрашивала Диму про его планы, папа внимательно слушал и, кажется, остался доволен, что у меня есть такой надёжный друг. Москва за окном шумела, и этот шум был для меня как музыка.

Вечером, когда все разошлись, папа задержался. Мы сидели на кухне, пили чай, и он вдруг сказал:

— Катюша, можно тебя попросить?

— Всё что угодно, пап.

— Нарисуй меня когда-нибудь. Хочу, чтобы у меня был твой портрет. Самый лучший.

Я улыбнулась.

— Обязательно, пап. Обязательно нарисую.

А потом я зашла в свою комнату. Включила компьютер, зашла на сайт. Новых заказов не было, но было несколько приятных комментариев под старыми работами. Я улыбнулась и закрыла сайт. Зачем мне сейчас лишняя суета? Впереди учёба, новые знакомства, новая жизнь. А деньги на карточке лежат — пусть лежат, на чёрный день или на какую-нибудь важную покупку. Я их заработала сама, и это главное.

Я сидела за своим рабочим столом, смотрела на монитор, и чувствовала безграничную благодарность. Папе — за то, что вернулся и поверил. Маме и бабушке — за то, что всегда были рядом. Марье Ивановне — за то, что разглядела талант. Диме — за то, что помог поверить в себя и толкнул в этот удивительный цифровой мир. И Москве — за то, что она есть, такая разная, шумная, но всегда родная.

Впереди была новая жизнь. Учёба, трудности, радости, открытия. Новые знакомства, новые победы. Я знала, что будет непросто. Но я была готова. Потому что за мной был мой город, моя семья — вся, какая есть, и теперь уже полная — и моя мечта. И Дима, с которым мы вместе открыли этот цифровой мир.

И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: те муки выбора, которые казались такими страшными в девятом классе, на самом деле были первым настоящим шагом во взрослую жизнь. Шагом, который я сделала сама. Но не одна. Рядом были те, кто любит.

Я коренная москвичка. Я художница. Настоящая, живая, с красками на руках и с планшетом на столе. У меня есть папа, мама, бабушка и Дима — мой лучший друг и соратник по моей маленькой домашней студии. И это только начало.