Эти карандаши тут не с проста (гет)

Я родилась в Москве. В самой что ни на есть коренной семье, где бабушка помнит, как в их переулок упала бомба в сорок первом, а прадед строил метро на «Соколе». Это звучит пафосно, да? Обычно люди, когда слышат «коренная москвичка», представляют себе квартиру в центре, профессорскую родню и бутерброды с икрой на завтрак. У нас ничего такого не было и нет. Есть двухкомнатная квартира в районе Варшавки, недалеко от метро «Нахимовский проспект», запах бабушкиных пирожков с капустой, который въелся в обои намертво. Но знаете что? Я это обожаю. Потому что это мой запах. Запах дома.

Моё детство пахнет пирожками, мамиными духами «Красная Москва» (она их берегла для выходных) и акварельными красками. Оно звучит скрипом качелей во дворе, звонком в дверь, когда прибегала Ленка звать гулять, и мурлыканьем бабушкиных песен. Оно на ощупь — шершавое, как старый альбом для рисования, и тёплое, как бабушкины руки.

Москва для меня никогда не была Красной площадью или храмом Христа Спасителя. Москва — это запах сырости в подъезде после дождя, когда мы с подружками сидим на лавочке и жуем семечки, это гул машин на Варшавском шоссе, который не стихает даже ночью, это очередь в «Пятерочке» у дома, где кассирша тетя Зина всё знает про всех и всегда дает мне мятные конфетки просто так. И я думала, что знаю этот город. Я в нем выросла. Но только к девятому классу начала понимать, что Москва — это не только декорации. Это огромный, живой организм, который дышит вместе с тобой.

Я часто вспоминаю наши дворовые игры. Летом до темноты мы носились в казаки-разбойники, прятались в кустах сирени, играли в прятки. А зимой заливали футбольную школьную площадку, и все из окружающих близлежащих домов приходили кататься. У меня были обычные коньки, но я летала как птица! И надо мной никто не смеялся, потому что у всех было примерно так же. Мы были равны в главном — в умении радоваться мелочам. Помню, как мы с Ленкой ловили снежинки ртом и верили, что если съешь семь снежинок, загаданное желание сбудется. Я всегда загадывала, чтобы мама меньше уставала.

А ещё был наш старый сервант. Мамин сервант с хрусталём, который доставали только по большим праздникам. Для меня он был сокровищницей: там хранились бабушкины фарфоровые слоники, коллекция открыток с видами Москвы и мои первые рисунки, которые мама бережно складывала в отдельную папку. «Это наша семейная галерея», — говорила она с улыбкой. И я чувствовала себя настоящей художницей.

Я любила рисовать всегда. Сколько себя помню. Первые мои шедевры появились на обоях в прихожей, когда мне было года три. Я тогда изобразила огромного кота (по крайней мере, мне так казалось). Мама всплеснула руками, а бабушка сказала: «Не ругай, это ж талант!» И купила мне первую коробку карандашей, 12 цветов, «Луч». Боже, как пахли эти карандаши! Кедром и детством. Я рисовала всё: наш двор, деревья, собак, портреты подружек с косичками. А ещё я любила рисовать Москву. Не парадную, а свою: вот наш дворик зимой — сугробы, лавочки, одинокий фонарь и кошка, которая греется у подвала. Или вид из окна школьного кабинета на последнем этаже: крыши пятиэтажек, трубы, верхушки деревьев и далеко-далеко, в дымке, шпили высоток. Моя Москва была уютной, чуть обшарпанной, но родной.

В школе учительница по рисованию, Марья Ивановна, старушка с пучком на затылке, вечно пахнущая скипидаром, говорила моей маме: «У девочки дар, обязательно развивайте». Но мама только вздыхала: «Развивать — это деньги, Мария Ивановна. А у нас их нет». И я понимала. Не обижалась. Потому что даже без развитий я рисовала просто так, для себя. И это делало меня счастливой.

Зато у меня была бабушка. Моя бабушка Зоя — человек-праздник. Она научила меня печь пирожки, вязать шарфы и видеть красивое в обычном. «Смотри, Катюша, — говорила она, показывая на закат над панельными домами, — как небо полыхает! Прямо как на картине у Репина». И я смотрела и правда видела. Бабушка рассказывала мне истории о старой Москве: как они с дедушкой ходили в кино на «Войну и мир», как на Садовом кольце ещё трамваи ходили, какие очереди были в ГУМе за колбасой. Её Москва была другой, но я любила эти рассказы. Они сшивали времена, делали город живым и тёплым.

Папа ушёл от нас, когда мне было семь. Я плохо помню то время — только какие-то обрывки: пахнет его одеколоном, он сажает меня на плечи, мы идём в зоопарк. А потом — тишина. Мама сказала, что так сложилось, что он будет жить отдельно, но он меня любит. Я верила. Но видеться мы стали редко — он то пропадал в командировках, то я болела, то школа. Со временем его звонки стали реже, а потом и вовсе сошли на нет. Мама вздыхала, бабушка поджимала губы, а я перестала ждать. Нет, не перестала любить, просто научилась жить без него. Как учатся жить без руки или ноги — сначала больно, потом привыкаешь.

Но иногда, когда было особенно трудно или, наоборот, случалось что-то хорошее, я ловила себя на мысли: «А папа бы гордился мной? А папе бы понравилось?» Ответа не было.

В девятый класс я пошла с лёгким сердцем. Не потому, что учёба была лёгкой, а потому что впереди маячило что-то новое. Окончание школы (ну, пока не школы, а девятилетки) казалось мне тогда рубежом. За ним — взрослая жизнь. Ну, почти. Помню первое сентября девятого класса. Мы с Ленкой стояли на линейке, дурак дураком, в бантах, хотя какие уже банты — нам по пятнадцать. Но традиция. Директор вещал про итоговую аттестацию, про выбор пути. А мы с Ленкой переглядывались и хихикали, потому что ночью она мне рассказала, что влюбилась. Не в какого-то там одноклассника, а в настоящего взрослого парня — Серёжу Кузнецова. Ему уже девятнадцать, он учится в колледже и работает курьером, такой высокий, красивый, с гитарой. Ленка встретила его летом во дворе у подруги, и теперь сохла по нему. А я ей советовала, как художник художнику: «Ты главное не переигрывай, натуральность — лучший образ». Она ржала, говорила, что я как бабка старая, но советы слушала.

Ленка — это отдельная глава моего детства. Мы дружили с первого класса, с той самой минуты, когда она подошла ко мне на перемене и спросила: «А у тебя есть резинка?» С тех пор мы не разлей вода. Ленка была моей противоположностью: шумная, боевая, вечно влипающая в истории. Но именно она научила меня не бояться быть смешной и первой приходить на помощь. Мы вместе мечтали, вместе готовились к контрольным, вместе переживали первые обиды. Ленка верила в мой талант больше, чем я сама. «Катька, ты гений! — говорила она, глядя на мои рисунки. — Вот увидишь, ты станешь знаменитой, а я буду твоим менеджером». Мы ходили в художественный музей на ВДНХ, бродили по парку, кормили голубей и строили планы на будущее. С Ленкой Москва становилась ещё больше и интереснее.

Но была и другая сторона. Рядом с Ленкой я иногда чувствовала себя серой мышкой. Ленка была яркой, её всегда было видно и слышно. У неё раньше всех появились модные джинсы, она первая начала краситься, и мальчишки вечно крутились вокруг неё. А я оставалась в тени. И иногда, глядя, как она смеётся с компанией парней, я ловила себя на странном чувстве. Вроде бы радость за подругу, но где-то глубоко колет — а почему не я? Почему я стою в сторонке с альбомом, а она в центре внимания?

Особенно остро это чувство проявилось, когда Ленка начала встречаться с Серёжей Кузнецовым. Я сама же помогала ей выбирать, что написать в сообщении, сама подбадривала, а когда у них закрутилось, внутри что-то ёкнуло. Серёжа был не просто красивым — он был взрослым. У него уже были свои деньги, он мог сводить Ленку в кафе, купить ей цветы без повода. И Ленка светилась от счастья. Они ходили за ручку, он забирал её после школы на своей старенькой «шестёрке», а я смотрела на них и думала: «Ничего себе, вот это да — взрослый парень, и выбрал нашу Ленку!» Мы же ещё дети, а он уже почти мужчина. И в голове крутилось: «А у меня так будет? Или я так и останусь с красками и карандашами?»

Это была не злость, нет. Скорее тихая зависть, которую я старательно прятала глубоко внутри. Я же хорошая подруга, я должна радоваться за Ленку. Я и радовалась. Но иногда, лёжа ночью в постели, я представляла, как какой-нибудь взрослый парень смотрит на меня так же, как Серёжа на Ленку. И от этих мыслей становилось тепло и грустно одновременно.

Моя собственная история первой любви вышла глупой и нелепой. Был у нас в параллельном классе парень, Коля Соболев. Тихий, очкарик, вечно читал какие-то умные книжки. Я обратила на него внимание, потому что однажды на перемене он увидел мой набросок в альбоме и сказал: «Классно рисуешь. Прямо как настоящий художник». Для меня это было лучшим комплиментом. Я начала ловить на себе его взгляды, думала, может, я ему нравлюсь. Даже нарисовала его портрет тайком, но показать боялась.

Целую четверть я ходила за ним хвостиком, искала повод заговорить, краснела при встрече. А он… он просто был вежлив. Однажды я решилась и пригласила его пойти в кино — ну, как пригласила, сказала, что иду с Ленкой на премьеру, и спросила, не хочет ли он присоединиться. Он удивился, пожал плечами: «Ну, если Ленка идёт, то давайте встретимся».

В кино он весь сеанс просидел рядом, но смотрел не на меня, а на экран, а после фильма поблагодарил и убежал. А через неделю я узнала, что он встречается с девочкой из музыкальной школы, пианисткой, и ходит с ней на концерты. Я тогда разревелась в подушку. Бабушка, застав меня за этим занятием, только погладила по голове и сказала: «Ничего, Катюша, это не твой человек. Твой ещё найдётся, вот увидишь».

Я вытерла слёзы и подумала: «А ведь бабушка права. Коля Соболев даже не заметил, что я для него нарисовала. А тот, кто заметит, — тот и мой». С тех пор я стала относиться к этим историям проще. Ну, не сложилось — и ладно. Зато я поняла, что не надо бегать за теми, кто тебя не видит. И что моё рисование — это не то, что мешает любви, а то, что делает меня особенной. Просто пока не нашёлся тот, кто это оценит.

Зависть к другим девочкам иногда возвращалась. Вот, например, Маринка из нашего класса — у неё были длинные прямые волосы, и она умела их укладывать так красиво, что все мальчишки оборачивались. А у меня вечно торчали хвостики или косички, которые бабушка заплетала. Или Света — у неё мама привозила из-за границы классные вещи, и Света ходила в таких кофточках, что все девчонки завидовали. А я донашивала за двоюродной сестрой.

Но знаете, что я поняла? Зависть — это топливо. Если её правильно использовать. Я не могла похвастаться модными шмотками или идеальной фигурой, но я могла рисовать. И когда я видела, как одноклассницы ахают над моими портретами, которые я им рисовала бесплатно (да, я всем рисовала — и Ленке, и Маринке, и Свете), внутри разливалось тепло. Я нужна. Меня ценят за то, что я умею. И это круче любых обновок.

И вот на фоне всех этих подростковых бурь начались те самые муки выбора, о которых все вокруг твердили как о чём-то страшном. А мне, если честно, было даже интересно. Потому что мир открывался. Не сразу, конечно, а постепенно.

В первой четверти мы ещё жили инерцией: уроки, домашка, гулянки. Но к ноябрю классная руководительница, наша Нина Петровна, добрейшая женщина с перманентной химической завивкой, начала проводить классные часы на тему «Кем быть?». И это было и смешно, и грустно. Потому что половина класса понятия не имела, куда идти. Вторая половина имела слишком много вариантов и от этого тоже страдала.

Я сидела и слушала, как наши мальчики мечтают стать айтишниками (это слово тогда только входило в моду) или юристами, чтобы «денег было много». Девочки хотели замуж, стать визажистами или, на худой конец, экономистами. А я молчала. Потому что внутри меня жило одно-единственное желание — рисовать. Но озвучить его было страшно. Скажут: «Рисованием денег не заработаешь», «Художники голодные», «Это не профессия». И я боялась этого.

Вечером дома мама завела разговор. Это было в воскресенье, она пришла с работы уставшая, села на кухне пить чай с бабушкиным вишнёвым вареньем. Я рядом пристроилась. На столе стояли пирожки — бабушка напекла, пахло ванилью и уютом.

— Катя, — начала она осторожно, размешивая сахар в кружке, — ты думала уже, куда после девятого? Может, в колледж пойдешь? На бухгалтера, как я? Или на юриста? Сейчас это престижно. Выучишься, будешь при деле.

Я смотрела на неё и видела, как она устала. Руки в мелких трещинках от бумаги (она вечно перебирала эти свои отчёты), под глазами синяки. И так мне захотелось ей помочь, чтобы она больше никогда не уставала. Но врать не хотелось.

— Мам, я не знаю, — честно сказала я. — Наверное, в десятый пойду. Ещё два года есть, подумаю.

Она вздохнула с облегчением. Наверное, боялась, что я ляпну что-нибудь про художественное училище. Но я не ляпнула. Потому что боялась её расстроить.

Бабушка, сидевшая тут же с вязанием, хмыкнула:

— А чего тут думать? Талант у девочки. Вон, стенгазету какую к празднику нарисовала — загляденье. Надо в художку идти.

Мать поморщилась:

— Мама, ну какая художка? Это ж кружок, для души. А ей жить надо.

— А душа, значит, не нужна? — бабушка отложила спицы и посмотрела на меня поверх очков. — Ты, Катя, сама решай. Мы с твоей матерью своё уже отрешали. А тебе жить.

Этот разговор застрял во мне занозой. С одной стороны — мама, которая хочет мне добра и стабильности. С другой — бабушка, которая верит в мой талант. А между ними — я, которая хочет и стабильности, и творчества. И как это совместить?

В школе началась подготовка к ОГЭ. Ужас, конечно, но мы как-то справлялись. Я выбрала обществознание и литературу (рисование, увы, не сдают). Готовилась, зубрила термины, писала сочинения. И параллельно продолжала рисовать. Для себя. Это был мой способ не сойти с ума от всей этой взрослой серьезности.

А по вечерам мы с бабушкой часто сидели на кухне, пили чай с мятой, и она рассказывала мне про свою молодость. Про то, как они с дедушкой познакомились на танцах в парке Горького. Про то, как дедушка дарил ей цветы, которые сам выращивал на даче. Про то, как Москва менялась у неё на глазах. Эти разговоры были для меня как глоток тёплого молока перед сном. Они успокаивали и давали силы.

Однажды на уроке рисования (он у нас был раз в неделю и считался второстепенным) мы проходили пейзаж. И я нарисовала свой двор. Акварелью. Учительница, Марья Ивановна, остановилась около моей парты и долго смотрела. Потом сказала на весь класс:

— Вот, дети, учитесь. Катя не просто рисует, она чувствует город. Это редкость.

Я покраснела до корней волос. Мне было приятно, но жутко неловко. После урока она попросила меня остаться.

— Катя, — сказала она тихо, — ты правда очень талантливая. Я видела твои работы на школьных выставках. Ты не думала поступать в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года? Я могу дать рекомендацию, если хочешь.

У меня сердце упало в пятки. А потом взлетело к небесам. Училище! Художественное! О котором я боялась даже мечтать!

— Я… я не знаю, Марья Ивановна. Мама хочет, чтобы я на юриста пошла.

Она вздохнула.

— Катя, пойми. Юристов много, а художников с душой — единицы. Ты должна делать то, к чему у тебя лежит сердце. Иначе всю жизнь будешь жалеть. Поговори с мамой. Покажи ей свои работы. Убеди её.

Я вышла из школы на ватных ногах. На улице светило солнце, хотя был уже конец февраля. Снег таял, текли ручьи, и пахло весной. И во мне тоже всё таяло и текло. Я вдруг поняла, что очень хочу в это училище. Что рисование — это не просто хобби. Это часть меня. Без неё я как без рук.

Но как сказать маме?

Дома я застала картину маслом: мама и бабушка сидели на кухне, пили чай и о чём-то спорили. Услышала обрывки: «…нечего ей там делать…», «…ты посмотри, что она рисует, у неё талант…».

— Опять про меня? — спросила я, вешая рюкзак.

— Садись, Катя, — мама пододвинула стул. — Мы тут с бабушкой обсуждали твоё будущее. Я всё-таки считаю, что надо идти в десятый класс, а потом в институт на юриста. Бабушка думает иначе. Что скажешь?

Я села. Сердце колотилось где-то в горле. Но я решилась.

— Мам, я хочу в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года.

Повисла тишина. Мама медленно поставила чашку на стол. Бабушка довольно улыбнулась.

— Катя, ты с ума сошла? — голос мамы был усталым, но не злым. — Кем ты будешь? Нищенкой? Будешь рисовать портреты за копейки на Арбате?

— Мам, я не знаю, кем я буду. Но я знаю, чем я хочу заниматься. Я хочу рисовать. Это единственное, что у меня получается хорошо и что приносит радость.

— Радость, — горько усмехнулась мама. — Радостью сыт не будешь.

— А ты была сыта своей бухгалтерией? — вдруг выпалила я. И сама испугалась. Мама замерла.

Бабушка крякнула, но промолчала.

Мама долго смотрела на меня. В её глазах плескалась целая гамма чувств — обида, боль, усталость, и вдруг… понимание?

— Ты права, — тихо сказала она. — Сыта не была. Но я хотя бы тебя подняла.

Я подошла и обняла её.

— Мамочка, я тебя очень люблю. И я не хочу тебя расстраивать. Но если я не попробую, я буду жалеть всю жизнь. Дай мне шанс. Пожалуйста.

Она погладила меня по голове. Как в детстве.

— Ладно, Катя. Давай попробуем. Но учти: это твой выбор, и тебе за него отвечать.

Я расцеловала её в обе щеки. Бабушка довольно крякнула и полезла в шкаф за вареньем — отмечать.

* * *

А через несколько дней случилось то, чего я совсем не ожидала.

Я возвращалась из школы, уже смеркалось, у подъезда стояла знакомая машина. Серая «Лада», потёртая, с наклейкой на заднем стекле. Моё сердце пропустило удар. Папа.

Он вышел из машины, чуть неуклюжий, в своей старой кожаной куртке, и улыбнулся так, как улыбался только он — немного виновато, но очень тепло. Я заметила, что у него появилась седина в волосах, которой раньше не было, и вокруг глаз лучики морщин. Он выглядел уставшим, но глаза светились.

— Катюша, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Можно тебя на минуту?

Я оглянулась на окна — мама, наверное, уже дома, но с кухни не видно. Кивнула и подошла.

Мы сели в машину. Пахло бензином, его одеколоном и ещё чем-то родным, забытым. Он молчал, крутил в руках брелок с ключами, потом повернулся ко мне. И вдруг я увидела, что у него на глазах слёзы. Папа плакал. Я никогда не видела, чтобы папа плакал.

— Прости меня, дочка, — выдохнул он. — Прости, что меня не было. Прости, что я пропустил твоё детство. Прости, что не видел, как ты растешь. Я каждый день думал о тебе. Каждый.

Я не знала, что сказать. Просто смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то тает, оттаивает после долгой зимы.

— Я знаю, что редко появлялся, — продолжал он, вытирая глаза рукавом. — И знаю, что ты, наверное, обижена. Имеешь полное право. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала, Катя. Я никогда не переставал тебя любить. Ни на день.

— Пап… — только и смогла вымолвить я.

— Я слежу за тобой, — быстро заговорил он, будто боялся, что я его перебью. — Через бабушку. Она мне рассказывает. Про твои рисунки, про то, как ты выступала на школьной выставке, про всё. Я тобой горжусь, дочка. Очень. У меня в телефоне папка с твоими фотографиями, которые бабушка присылает. Я показываю всем на работе, говорю: «Смотрите, какая у меня дочь талантливая».

У меня защипало в носу, и я изо всех сил старалась не разреветься.

— А почему ты сам не приходил? — спросила я тихо. — Почему только через бабушку?

Он вздохнул, тяжело, как поднимают груз.

— Боялся, Катюша. Боялся, что ты не захочешь меня видеть. Боялся, что мама будет против. Боялся, что сделаю только хуже. Трус я. Прости.

Он полез в бардачок и достал конверт, а потом ещё один — старый, потрёпанный конверт из плотной бумаги.

— Вот, возьми. Это тебе. На карманные расходы или на что захочешь. А это…

Он протянул мне старый конверт. Я открыла его дрожащими руками. Внутри были рисунки. Мои рисунки. Те, что я рисовала в детстве и дарила ему. Котики, домики, наша семья, где мы все вместе держимся за руки. Я даже забыла, что они существовали.

— Я хранил их все эти годы, — голос папы снова дрогнул. — Переезжал, терял вещи, но это всегда было со мной. Когда мне было плохо, я доставал их и смотрел. И знал, что есть на свете человек, который меня любит. Ты.

Тут я не выдержала и разревелась. Прямо в машине, как маленькая. Он обнял меня, крепко-крепко, и гладил по голове, как в детстве, и шептал: «Тише, тише, моя хорошая, всё теперь будет по-другому».

— Я больше не исчезну, — сказал он, когда я немного успокоилась. — Обещаю. Буду приходить, звонить, надоедать тебе. Ты уж потерпи старого дурака.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Ты не старый.

— Старый, старый, — улыбнулся он. — Но для тебя всегда буду папкой, который носит на плечах и покупает мороженое.

Он вышел из машины, открыл заднюю дверь и достал оттуда большую коробку. Вернулся с ней на переднее сиденье и поставил мне на колени.

— Ну, — сказал он с хитринкой в глазах, — таких больших конвертов не бывает, но может, это тебе понравится?

Я открыла коробку и ахнула. Там лежал набор профессиональных акварельных красок. Дорогих, в деревянной коробке, с кисточками, с кучей тюбиков и даже с маленьким складным мольбертом. Я такие видела только в специализированных магазинах и даже мечтать не могла, что они у меня будут.

— Папа… — выдохнула я. — Это… это слишком.

— Для моей дочери ничего не слишком, — твёрдо сказал он. — Ты будешь художницей. Я в тебя верю.

Мы проговорили почти час. Он рассказывал о своей работе — оказалось, что он уже не просто наёмный работник, а владелец небольшого бизнеса, своя фирма по ремонту и отделке квартир. Дела идут хорошо, денег хватает. Сказал, что теперь сможет помогать мне, и чтобы я не стеснялась просить, если что-то нужно для учёбы или для себя. Спросил про планы, про училище, про Ленку. Слушал так, будто каждое моё слово было для него драгоценностью.

— Если что-то понадобится — деньги, помощь, или просто захочешь поговорить посреди ночи, — говорил он, протягивая визитку, — звони. В любое время. Я всегда отвечу. Даже если буду на совещании — выйду и отвечу. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула я.

— Нет, правда, Катя. Я многое пропустил. Не лишай меня возможности быть рядом теперь.

Перед тем как выйти из машины, я обняла его ещё раз. Так крепко, как только могла.

— Спасибо, что пришёл, пап.

— Я всегда буду приходить, дочка. Всегда.

Он не остался у нас, конечно — у него своя жизнь, своя квартира, свой бизнес. Но обещал приезжать часто. И я знала, что сдержит слово.

Я вышла из машины, прижимая к себе драгоценный конверт с детскими рисунками и огромную коробку с красками. На душе было тепло и светло, будто внутри зажгли маленький, но очень яркий огонёк.

Дома бабушка глянула на моё лицо и всё поняла без слов. Только улыбнулась хитро и подмигнула.

— Ну что, — спросила она, — поговорили?

— Ага, — выдохнула я, показывая краски. — Бабуль, он мне это подарил. И рисунки мои старые хранил все годы.

— Я знаю, — кивнула бабушка. — Я ему и посоветовала с рисунками приехать. Говорю: «Ты ей не словами доказывай, ты делом докажи. Покажи, что помнил всё это время».

Я помолчала, потом решилась спросить то, что давно вертелось на языке:

— Бабуль, а почему они с мамой расстались? Из-за чего?

Бабушка вздохнула, помолчала, глядя в окно.

— Катюша, это не мой секрет. И не мне тебе рассказывать. Если мама с папой захотят — они сами расскажут, когда сочтут нужным. А моё дело — внучку растить да пирожки печь. Ты уж не серчай.

Я кивнула. Наверное, она права. Не лезть в чужое прошлое.

— Ладно, бабуль, — я обняла её. — Ты у меня волшебница.

— Ладно, ладно, — заворчала она довольно. — Иди уже, художница, руки мой и садись ужинать. А краски свои рассматривать будешь после.

С того дня я чувствовала себя иначе. Будто за моей спиной выросла невидимая, но очень надёжная опора. Папа звонил каждый вечер. Иногда просто чтобы спросить, как дела, иногда рассказать смешную историю с работы, иногда чтобы пожелать спокойной ночи. Он приезжал по выходным, мы гуляли по Москве, и он показывал мне места своего детства — где бегал мальчишкой, где ловил рыбу в пруду (теперь там парк), где целовался первый раз. Я узнавала его заново. И мне это нравилось.

Однажды, когда я сильно заболела перед экзаменами и температурила, он примчался в три часа ночи с лекарствами, просидел у моей кровати до утра, менял компрессы и рассказывал сказки, как в самом раннем детстве. Мама только вздыхала на кухне, но я видела, что она тоже рада — рада, что у меня появился папа. Хотя сам он, конечно, уехал, как только я уснула: утром ему надо было на важную встречу.

* * *

До окончания девятого класса оставалось всего ничего, а нужно было ещё собрать портфолио, подготовиться к творческим экзаменам. Марья Ивановна взяла надо мной шефство: после уроков мы оставались и рисовали, разбирали ошибки, искали свой стиль. Я была счастлива. Впервые в жизни у меня была цель, и я к ней шла.

Папа каждый вечер интересовался успехами, рассматривал мои новые работы, давал советы (он, оказывается, тоже немного рисовал в молодости) и всегда находил, за что похвалить. «У тебя талант, Катюша, — говорил он. — Настоящий. Я в тебя верю». И эти слова были для меня важнее любых учебников.

Как-то на большой перемене ко мне подошёл Дима, тот самый тихий программист из параллельного класса. Мы иногда переписывались в соцсети, он комментировал мои рисунки, я ставила лайки его фотографиям с городскими пейзажами.

— Кать, привет, — начал он немного смущённо. — Я вот что подумал… Ты же в художку собираешься? Тебе бы компьютер нормальный и графический планшет. Для цифрового рисования. Это сейчас многие художники используют.

— Привет, Дим. Знаю, что надо, — вздохнула я. — Но это дорого. Очень.

— А если я помогу выбрать и собрать? — глаза его загорелись. — Я в этом разбираюсь. Можно подобрать оптимальную конфигурацию, не самую дорогую, но хорошую для графики. А планшет — обязательно Wacom, у них чувствительность лучше.

Я задумалась. Вспомнила про конверт, который папа дал в первый наш вечер. Я так и не потратила эти деньги, лежали в ящике стола, ждали своего часа. Наверное, судьба.

— А давай попробуем, — решилась я. — У меня есть немного накоплено. Как раз на такое дело.

Дима просиял:

— Отлично! Я сейчас составлю список, что нужно, и цены посмотрю. Только… — он замялся. — Кать, ты же понимаешь, компьютер дорогой. Если твои подружки увидят, могут вопросы задавать, да и вообще… мало ли. Но мы можем поставить его у тебя в комнате и сделать там настоящую художественную студию. Будешь работать, когда захочешь, и никто не будет мешать.

— Точно! — обрадовалась я. — У меня в комнате как раз есть уголок у окна. Поставим там стол, и получится отличное рабочее место. Своя художественная мастерская!

— Класс! — кивнул Дима. — Тогда я беру на себя техническую часть, а ты — организацию пространства. Договорились?

— Договорились.

Через пару дней Дима принёс распечатанный список комплектующих с ценами. Мы вместе всё посчитали, и я с удивлением обнаружила, что папиных денег хватает не только на компьютер и планшет, но и на хороший монитор с правильной цветопередачей.

Вечером я позвонила папе, чтобы поделиться новостью.

— Пап, помнишь, ты мне дал конверт? Я хочу купить компьютер для рисования. Димка поможет собрать.

— Какой Димка? — насторожился папа.

— Из параллельного класса, он в компьютерах шарит. Не бойся, он хороший.

Папа хмыкнул:

— Ну смотри, дочка. Если что — звони. Деньги я ещё могу добавить, если не хватит.

— Хватит, пап! Спасибо тебе огромное.

Через неделю мы с Димой поехали в компьютерный магазин. Он уверенно общался с продавцами, сверял характеристики, торговался о скидке. Я чувствовала себя немного лишней, но очень гордой — у меня будет свой инструмент для творчества!

Коробки привезли домой. Бабушка всплеснула руками:

— Ой, Катюша, это что же такое? Прямо космический корабль!

— Это компьютер, бабуль. Для рисования. Я теперь буду как настоящий художник — ещё и на планшете рисовать.

— Ну-ну, — покачала головой бабушка, но в глазах её светилась гордость.

Мы с Димой принялись обустраивать мой уголок. Освободили стол у окна, поставили системный блок, монитор, разложили провода. Бабушка принесла старое кресло с кухни — оказалось, очень удобное. Дима подключил всё, проложил провода, установил программы.

Когда вечером зажёгся монитор и на экране появился рабочий стол, я чуть не заплакала от счастья.

— Дима, ты гений! Спасибо тебе огромное!

— Да ладно, — смутился он. — Я же обещал. Теперь у тебя своя художественная студия. Прямо в комнате.

Бабушка заглянула, окинула взглядом новый порядок и одобрительно кивнула:

— Красота! Теперь у нашей Катюши настоящее рабочее место. Как у профессора.

Я обняла её и Диму. На душе было тепло и радостно.

С появлением компьютера мои возможности расширились невероятно. Я рисовала на планшете, обрабатывала фотографии своих акварелей, искала референсы. Но была одна проблема: я ужасно стеснялась цифрового рисования. В моей голове настоящий художник — это тот, кто пачкает руки в краске, у кого мольберт и запах скипидара. А рисование на компьютере казалось мне каким-то ненастоящим, даже стыдным. Что скажут Марья Ивановна, мама, Ленка? «Рисуешь на компе? Это же не искусство!»

Поэтому свои цифровые работы я никому не показывала. Даже Ленке. Только Дима иногда заглядывал через плечо и говорил: «Круто, Кать. Ты правда талантлива». Но я отмахивалась.

Однажды вечером, когда мы сидели у меня в комнате, Дима неожиданно спросил:

— Слушай, а ты свои рисунки куда-нибудь выкладываешь?

— Нет, — призналась я. — Стесняюсь. Это же не акварель, не серьёзно как-то.

— Глупости, — сказал Дима серьёзно. — Это просто другой инструмент. Как кисть или карандаш. Знаешь, есть сайты, где художники выкладывают цифровые работы. И продают! Можно заказы брать, фриланс. Хочешь, покажу?

Я засомневалась:

— А вдруг никто не оценит? Или скажут, что ерунда?

— А ты под псевдонимом зарегистрируйся, — предложил Дима. — Никто не узнает, что это ты. Будешь выкладывать, смотреть на реакцию. Если понравится — продолжишь. Если нет — никто и не узнает.

Идея показалась мне гениальной и одновременно пугающей.

— А ты поможешь? — спросила я робко.

— Легко!

Мы тут же открыли браузер и начали искать подходящие площадки. Дима показал несколько популярных сайтов, где художники продают свои работы и ищут заказчиков. Выбрали один, самый дружелюбный, как сказал Дима.

— Придумай псевдоним, — сказал он.

Я задумалась. Хотелось чего-то красивого, но не слишком вычурного. Взгляд упал на тарелку с бабушкиными пирожками, которую она принесла нам с чаем.

— Пусть будет Pirosok, — сказала я. С ошибкой, специально, чтобы было похоже на никнейм.

Дима засмеялся:

— Отлично! Оригинально и по-домашнему.

Мы зарегистрировали аккаунт. Я выбрала аватарку — просто нарисованное перышко. В профиле написала: «Начинающий художник, учусь, открыта к предложениям».

— Ну, давай, выкладывай что-нибудь, — подбодрил Дима.

Я выбрала несколько своих цифровых работ — те, что самой нравились больше всего. Пейзажи, портреты, немного фэнтези. Нажала кнопку «Опубликовать». Сердце колотилось так, будто я совершала что-то запретное.

— Всё, — выдохнула я. — Теперь будем ждать.

Дима улыбнулся:

— Вот увидишь, всё будет хорошо.

Через пару дней, когда я уже начала забывать про сайт, мне пришло уведомление. Кто-то поставил лайк! А потом ещё один. А потом комментарий: «Очень красиво! А вы берете заказы?»

Я чуть не уронила планшет. Побежала к Диме (он как раз сидел у меня в комнате, помогал с настройкой программы), показала.

— Видишь! — обрадовался он. — Я же говорил! Отвечай скорее!

Мы вместе составили ответ. Заказчица хотела нарисовать портрет своей собаки в подарок подруге. Мы обсудили детали, и она согласилась на мою цену — небольшую, но для первой работы самую правильную.

Через неделю я отправила готовый рисунок. Заказчица пришла в восторг, оставила восторженный отзыв. На моём счету появились первые заработанные деньги. Небольшие, но свои.

Я сидела за своим новым рабочим столом, смотрела на монитор и не верила своему счастью. Дима сидел рядом на старом бабушкином кресле и довольно улыбался.

— Ну что, художница, — сказал он. — Ты теперь официально фрилансер. Поздравляю.

— Дима, спасибо тебе, — сказала я искренне. — Без тебя я бы ни за что не решилась.

— Да ладно, — смутился он. — Ты сама всё умеешь. Я просто немножко подтолкнул.

Я перевела деньги на отдельную карточку, которую мне мама оформила год назад на всякий случай. Решила, что не буду их тратить — пусть лежат. Как подтверждение того, что я могу зарабатывать сама. Пусть пока и совсем чуть-чуть.

С того дня я стала изредка выкладывать работы на сайт. Иногда приходили заказы — раз в месяц, иногда реже. Кто-то просил нарисовать портрет питомца, кто-то иллюстрацию для поста в соцсетях. Много заказов не было, да я особенно и не стремилась — учёба и подготовка к экзаменам занимали почти всё время. Но каждый новый заказ был маленьким праздником. Деньги капали на карточку, я их не трогала, только смотрела на растущую сумму и улыбалась.

Я по-прежнему никому не рассказывала о своём цифровом альтер-эго Pirosok. Даже Ленке. Это был мой маленький секрет, мой тайный мир, где я могла быть кем угодно и рисовать что угодно, не боясь осуждения. И Дима был единственным, кто знал об этом.

Мы проводили в моей комнате всё больше времени. Он делал уроки или читал свою фантастику, сидя в кресле, я рисовала за столом. Иногда он заглядывал в монитор и давал советы — не художественные, а скорее технические, про свет, про композицию, про программы. Я удивлялась, откуда он столько знает.

— Сам учусь, — пожимал плечами Дима. — Интересно же.

И мне было с ним интересно. По-настоящему. Мы могли говорить обо всём, спорить, смеяться, молчать вместе. И я радовалась, что у меня есть такой друг.

* * *

Всё это на фоне обычной школьной жизни: подготовка к ОГЭ, контрольные, последние звонки, выпускной в девятом классе. Да, у нас был выпускной! Пусть не такой грандиозный, как в одиннадцатом, но свой. Мы наряжались, дурачились, танцевали. Ленка с Серёжей уже вовсю целовались в уголке, и я смотрела на них с лёгкой грустью. Серёжа пришёл на выпускной, хотя был старше всех нас, и это придавало событию особую важность. Он подарил Ленке настоящие серьги — не бижутерию, а серебряные. Я видела, как она сияет, и думала о том, что у меня теперь тоже есть свой взрослый, который всегда рядом. Не парень, а папа. И это, наверное, даже важнее.

На выпускном я заметила, что Дима несколько раз подходил ко мне, пытался заговорить, но каждый раз смущался и отходил. А в конце вечера, когда мы фотографировались, встал рядом со мной и просто улыбнулся. Мы сделали классное совместное фото, и я была рада, что он рядом.

Папа приехал на выпускной с огромным букетом цветов и смотрел на меня с такой гордостью, будто я уже стала знаменитой художницей. Мы фотографировались все вместе — я в красивом платье, мама, бабушка и папа. И на фотографии у всех были счастливые лица.

После выпускного мы гуляли по Москве. Ночной город был особенно красивым. Огни, пустые улицы, мосты. Мы шли компанией, смеялись, пели песни. Дима шёл рядом и рассказывал какие-то смешные истории про своих знакомых программистов. Было легко и весело. И я чувствовала себя частью этого огромного города. Москва принимала нас, своих детей, независимо от того, в каком районе мы живём и сколько денег у родителей. Она просто была рядом. Дышала. Ждала.

Папа ждал меня у подъезда, когда я вернулась под утро. Просто сидел в машине и слушал радио. Увидел меня, вышел, улыбнулся.

— Ну как погуляла, дочка?

— Пап, ты чего не спишь? — удивилась я.

— Да так, — пожал он плечами. — Волновался. Всё-таки первая ночная гулянка. Мама с бабушкой спят, а я вот… решил подстраховать.

Я обняла его крепко-крепко.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он поцеловал меня в макушку и сказал:

— Иди спать, художница. Завтра новый день.

Дома я чмокнула спящую бабушку в морщинистую щёку и ушла в свою комнату. Но не спать — села за свой рабочий стол, включила компьютер. Зашла на сайт под своим псевдонимом. Новых заказов не было, но было несколько новых лайков и тёплых комментариев. Я улыбнулась и начала рисовать ночную Москву — ту, которую только что видела. И поняла: вот оно. Вот для чего я всё это делаю. Чтобы останавливать мгновения. Чтобы они не исчезали бесследно.

Лето перед поступлением пролетело как один день. Я готовилась, ездила на подготовительные курсы в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года (папа настоял, что будет оплачивать их сам, и мама наконец согласилась), много рисовала — и акварелью, и на планшете. На сайте иногда появлялись заказы — раз в пару месяцев, не чаще. Я их выполняла с удовольствием, но не гналась за количеством. Деньги на карточке потихоньку росли, и мне было приятно осознавать, что они там есть, что я их заработала сама. И только Дима знал, кто скрывается за этим смешным ником Pirosok.

Москва летом — это отдельная песня. Можно бродить по центру, заходить во дворики, сидеть на набережной. Я брала этюдник и уходила с утра, возвращалась вечером. Бабушка ворчала, что отощала, но втайне гордилась. Папа иногда присоединялся ко мне в этих походах — мы вместе ходили в Третьяковку, в Парк Горького, сидели в кафе и говорили обо всём на свете. Я узнавала его заново, и это было удивительное приключение.

Дима тоже часто звал меня гулять. Мы ходили в кино, в парк, он показывал мне места, где можно красиво фотографировать. Я рисовала, он снимал на телефон. Иногда мы обсуждали планы, мечтали. Он рассказывал про свою мечту — создать игру с красивой графикой, а я обещала, что буду рисовать для него персонажей. Было уютно и тепло. Я была рада, что у меня есть такой друг и единомышленник.

В июне мы с Ленкой ходили в парк Горького, катались на лодках, ели мороженое и болтали обо всём на свете. Ленка переживала из-за Серёжи (он уезжал на всё лето к родителям на юг), я — из-за экзаменов. Но это были приятные переживания. Мы были молоды, и всё было впереди.

И вот настал день экзаменов. Я шла в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года, и сердце моё колотилось как бешеное. Папа звонил накануне вечером, желал удачи, говорил, что верит в меня. Мама утром обняла крепко-крепко и сказала: «Ты справишься, доча». Бабушка перекрестила меня у двери и сунула в карман пирожок — на счастье. Дима написал смс: «Ты лучшая! У тебя всё получится! Я рядом».

А когда я вышла из подъезда, увидела папину машину. Он стоял, прислонившись к капоту, с чашкой кофе в руке.

— Пап, ты чего? — удивилась я. — Ты же на работу должен.

— Отпросился, — улыбнулся он. — Решил, что провожу. Поехали, подвезу.

По дороге он рассказывал какие-то смешные истории, чтобы отвлечь меня от волнения. А когда я выходила у училища, обнял меня и сказал на ухо:

— Помни, дочка: даже если что-то пойдёт не так, ты у меня уже лучшая. Просто иди и делай, что умеешь.

Я кивнула и пошла. Вокруг были такие же абитуриенты — с папками, с надеждой в глазах. Мы переглядывались, улыбались друг другу. Конкуренты, но какие-то свои.

Рисовали гипсовую голову. Я так волновалась, что руки тряслись, но потом успокоилась и просто делала то, что умею. Вложила всю душу в этот рисунок.

Потом были долгие дни ожидания. Я не находила себе места, рисовала всё подряд, чтобы отвлечься. Бабушка поила меня чаем с мятой и приговаривала: «Всё будет хорошо, вот увидишь». Мама старалась не тревожить лишними вопросами, но я видела, что она тоже переживает. Папа звонил каждый вечер, просто спросить, как дела, и сказать, что я молодец. Дима приходил каждый день, мы сидели в моей комнате — он в кресле, я за столом, — и это очень помогало.

И вот звонок.

— Катя, ты прошла! — кричала в трубку Марья Ивановна. — Поздравляю!

Я заплакала. От счастья. Мама, узнав, тоже заплакала. Бабушка достала заначку и купила торт. Мы сидели на кухне, пили чай, и я чувствовала себя невероятно счастливой.

Папа приехал через час. С огромным букетом цветов и коробкой конфет. Он обнял меня так крепко, что я запищала, и расцеловал в обе щеки.

— Я знал! — твердил он. — Я знал, что у тебя получится! Моя дочь — художница!

Мы сидели все вместе — мама, бабушка, папа и я — первый раз за много лет. Было немного неловко, но по-настоящему тепло. Потом пришёл Дима, и мы пили чай уже впятером. Бабушка довольно улыбалась, мама расспрашивала Диму про его планы, папа внимательно слушал и, кажется, остался доволен, что у меня есть такой надёжный друг. Москва за окном шумела, и этот шум был для меня как музыка.

Вечером, когда все разошлись, папа задержался. Мы сидели на кухне, пили чай, и он вдруг сказал:

— Катюша, можно тебя попросить?

— Всё что угодно, пап.

— Нарисуй меня когда-нибудь. Хочу, чтобы у меня был твой портрет. Самый лучший.

Я улыбнулась.

— Обязательно, пап. Обязательно нарисую.

А потом я зашла в свою комнату. Включила компьютер, зашла на сайт. Новых заказов не было, но было несколько приятных комментариев под старыми работами. Я улыбнулась и закрыла сайт. Зачем мне сейчас лишняя суета? Впереди учёба, новые знакомства, новая жизнь. А деньги на карточке лежат — пусть лежат, на чёрный день или на какую-нибудь важную покупку. Я их заработала сама, и это главное.

Я сидела за своим рабочим столом, смотрела на монитор, и чувствовала безграничную благодарность. Папе — за то, что вернулся и поверил. Маме и бабушке — за то, что всегда были рядом. Марье Ивановне — за то, что разглядела талант. Диме — за то, что помог поверить в себя и толкнул в этот удивительный цифровой мир. И Москве — за то, что она есть, такая разная, шумная, но всегда родная.

Впереди была новая жизнь. Учёба, трудности, радости, открытия. Новые знакомства, новые победы. Я знала, что будет непросто. Но я была готова. Потому что за мной был мой город, моя семья — вся, какая есть, и теперь уже полная — и моя мечта. И Дима, с которым мы вместе открыли этот цифровой мир.

И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: те муки выбора, которые казались такими страшными в девятом классе, на самом деле были первым настоящим шагом во взрослую жизнь. Шагом, который я сделала сама. Но не одна. Рядом были те, кто любит.

Я коренная москвичка. Я художница. Настоящая, живая, с красками на руках и с планшетом на столе. У меня есть папа, мама, бабушка и Дима — мой лучший друг и соратник по моей маленькой домашней студии. И это только начало.

Первое сентября для взрослых

Первого сентября я проснулась не от будильника, а от запаха пирожков. Бабушка хлопотала на кухне с самого утра — это был её личный ритуал. «В первый класс пекла, в пятый пекла, и сейчас испеку, — заявила она вчера. — Нечего в училище с пустым животом идти».

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и пыталась поверить, что это не сон. Сегодня я иду не в школу, а в Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года. Я — студентка отделения станковой живописи, будущий художник-живописец. Звучит так, будто я уже должна ходить в берете и с трубкой, как старый мастер. Хотя берет у меня как раз есть — бабушка связала. Трубку пока не выдали.

Первая пара только в двенадцать, так что можно было не спешить, но волнение подняло меня ни свет ни заря. У меня даже есть студенческий билет, который мне вручили неделю назад на собрании. Станковая живопись — это значит, что следующие четыре года я буду учиться писать маслом, изучать композицию, историю искусств и, конечно, рисовать бесконечные гипсы. Звучит пугающе, но я об этом мечтала.

Телефон зажужжал — Дима.

— Кать, с первым днём! — голос у него был бодрый, хотя чувствовалось, что он тоже только встал. — У нас тут линейка в колледже в девять, уже собираюсь. А у тебя когда начало?

— В двенадцать, — ответила я. — Так что пока валяюсь и переживаю.

— Повезло, — засмеялся он. — А у меня уже мандраж: думаю, вдруг препод по математике окажется зверем? Говорят, у них там дракон на первом курсе.

— Дракон — это ещё ничего, — хмыкнула я. — А у нас кураторша, говорят, из студентов гайки выкручивает. На входе проверяет, не забыл ли ты дома чувство прекрасного.

— Тогда тебе точно нечего бояться, у тебя его с избытком, — он сказал это так просто, что я даже не сразу нашлась с ответом.

— Ладно, льстец, — пробормотала я. — Иди уже на свою линейку. Чтоб преподаватели добрые попались.

— Ага, размечтался, — хмыкнул он. — Ладно, побежал. Целую, то есть давай, в общем.

Я положила трубку и почувствовала, что волнение чуть отпустило. Дима тоже начинал новую жизнь, и мы были в этом вместе, даже если не рядом.

На кухне меня ждал сюрприз. За столом, рядом с бабушкой, сидел папа. С огромным букетом гладиолусов и коробкой конфет.

— Пап! Ты чего? — я чмокнула его в щёку. — Ты же на работе должен быть!

— А я как руководитель принял решение пропустить рабочий день, — он подмигнул. — У меня дочь в художественное училище поступает. Это событие мирового масштаба. Как я могу пропустить?

— Пап, ну ты как ребёнок, — улыбнулась я, но на душе стало тепло.

— А что, — вмешалась бабушка, наливая чай, — правильно. Событие! Катя теперь почти как Репин. Правда, тот, говорят, бороду носил. Ты тоже отрастишь?

— Бабуль, у меня усы и так растут, если вовремя не выщипаю, — засмеялась я.

— Это не усы, это пушок художника, — авторитетно заявил папа. — Все великие живописцы были волосатыми.

Мы посмеялись, и я слопала пару пирожков, чтобы успокоить нервы. Мама уже ушла на работу, но на столе оставила записку: «Доча, горжусь тобой! Позвоню в обед. Целую». Я спрятала записку в карман, как талисман.

Училище находилось не так далеко от дома, но на метро нужно было ехать с пересадкой. Папа вызвался подбросить, но я отказалась — хотела прочувствовать этот путь, как положено студенту. С этюдником за плечами, в новом, специально купленном к учёбе, смешном берете, который бабушка связала крючком. Она уверяла, что так я буду выглядеть «настоящей художницей». Я посмотрела на себя в зеркало: ну, если настоящие художницы иногда похожи на пугало огородное, то я попала в точку.

В вагоне метро было набито битком — школьники с цветами, взволнованные родители, обычные пассажиры. Я смотрела на них и чувствовала себя немного не в своей тарелке. Я больше не школьница. Но кто я теперь? Ещё не взрослая, но уже не ребёнок. Студентка-живописец. Звучит гордо. Особенно если не думать о том, что на завтрак я уронила на берет варенье и теперь на боку красуется розовое пятно.

Напротив сидел парень и рисовал в скетчбуке, не обращая внимания на толкотню. Наверное, тоже из нашего училища. Я поймала себя на мысли, что разглядываю его линии, пытаюсь угадать, чем он рисует — линером или простым карандашом. Интересно, а у него тоже бабушка берет связала?

Училище встретило меня гулом голосов, запахом красок и какой-то особенной атмосферой творческого хаоса. В коридорах толпились студенты — кто-то курил в открытое окно (несмотря на запреты), кто-то спорил о композиции, кто-то просто сидел на подоконниках с наушниками в ушах. Стены были увешаны работами — дипломными, курсовыми, просто этюдами. Я замедлила шаг, разглядывая их. В основном это были работы станковистов — масло, холст, серьёзные темы. Красиво. Смогу ли я так? Или меня выгонят на первой же неделе, и я пойду работать в Макдоналдс?

Мы нашли мою группу. Нас собрали в аудитории, где ждала куратор — молодая женщина с короткой стрижкой и пронзительными глазами, одетая во всё чёрное. Я сразу подумала: или она вдова, или просто очень любит чёрный цвет, или готовится к Хэллоуину. Судя по лицу, скорее первое.

— Здравствуйте, первокурсники отделения станковой живописи, — сказала она, обводя взглядом притихших студентов. — Меня зовут Анна Сергеевна. Я буду вести у вас рисунок и являюсь вашим куратором. Давайте сразу договоримся: в моей группе не опаздывают, не прогуливают и не халтурят. Если вы пришли сюда за лёгкой жизнью — вы ошиблись дверью. Станковая живопись — это труд. Ежедневный, тяжёлый, иногда изматывающий труд. Но если вы готовы работать, я сделаю из вас художников.

В аудитории повисла тишина. Я почувствовала, как у меня вспотели ладони. Рядом кто-то нервно икнул.

— Вопросы есть? — спросила Анна Сергеевна.

— А туалет где? — раздался робкий голос с задней парты.

Все засмеялись. Анна Сергеевна вздохнула так, будто мы уже её утомили, но в уголках губ дрогнула улыбка.

— Туалет найдёте по ходу пьесы. А теперь пошли на экскурсию.

После организационных вопросов нам устроили экскурсию по училищу. Мастерские, библиотека, выставочный зал. Я шла и впитывала каждый запах, каждую деталь. Всё здесь было пропитано искусством — даже стены, кажется, дышали творчеством. Особенно меня впечатлили мастерские станковистов: высокие потолки, огромные окна, мольберты, запах масляных красок и скипидара. Я представила, как буду здесь работать, и у меня перехватило дыхание.

— Сюда! — позвала нас Анна Сергеевна. — Запомните, ваше рабочее место — это ваша крепость. Тут вы будете проводить большую часть времени. Если кто-то нарисует на чужом мольберте что-то неприличное — отчислю.

Я прыснула. Кажется, юмор у неё специфический.

Когда экскурсия закончилась, я вышла на улицу. И чуть не ахнула — на лавочке, листая что-то в телефоне, сидел Дима.

— Ты? — подбежала я. — А как же твой колледж?

— Нас отпустили после второй пары в честь праздника, — улыбнулся он, вставая. — Ну как я мог не встретить тебя в первый день? Рассказывай!

— Страшно, — честно призналась я. — Но очень круто. Там такая атмосфера! Ты бы видел мастерские станковистов. Там пахнет маслом и скипидаром, как в сказке. А преподаватели строгие, но, кажется, справедливые. Одна кураторша в чёрном — ходит и вещает: «Не опоздаете — отчислю, нарисуете — отчислю». Я уже боюсь дышать лишний раз.

— Ну, дышать пока не запретили? — улыбнулся Дима.

— Пока нет, — засмеялась я. — Но к зиме, наверное, введут.

Мы пошли пешком до метро, и я всю дорогу рассказывала ему про училище, про новые впечатления, про свои страхи. Он слушал внимательно, иногда задавал вопросы, и мне было удивительно легко и спокойно рядом с ним.

— А ты как? — спросила я. — Дракона встретил?

— Ой, не говори, — вздохнул Дима. — У нас математик — реально дядька с усами, как у Тараса Бульбы. Сразу сказал: «Кто не сдаст мою контрольную, тот пойдёт в дворники». Я теперь программировать боюсь, вдруг не сдам и придётся метлой махать.

— Ничего, — подбодрила я. — Зато дворники сейчас в Москве хорошо зарабатывают.

Мы расхохотались. Наши страхи сразу стали чуточку меньше.

Мы помолчали. Дима вдруг посерьёзнел:

— Кстати, мне тут старшекурсники рассказали одну страшилку. Говорят, у нас на потоке за первые два года может вылететь больше половины группы. Представляешь?

— Чего-чего? — я аж поперхнулась. — Половина? За что?

— За неуспеваемость в основном. Кто-то не справляется с нагрузкой, у кого-то долги по предметам накапливаются. Говорят, первый курс — это сито. Отсеивают всех, кто не тянет.

— Жутко, — пробормотала я. — Теперь я точно буду бояться каждую контрольную.

— А ты не бойся, — улыбнулся Дима. — Ты же у нас талант. А я вот теперь вообще спать не буду — буду учить программирование днями и ночами, чтобы не вылететь.

— Давай вместе не вылетать, — предложила я. — Договорились?

— Договорились, — кивнул он.

Вечером дома меня ждал праздничный ужин. Мама пришла пораньше, бабушка накрыла стол своей любимой скатертью. Папа тоже остался. Мы ели, пили чай, и я рассказывала про свой первый день. Бабушка ахала, мама кивала, папа улыбался. А я чувствовала себя невероятно счастливой. И немножко взрослой.

Дима написал на ночь: «Ты большая молодец. Спокойной ночи, художница». Я улыбнулась и заснула с мыслью, что у меня всё получится.

--

Погружение

Учёба началась сразу с места в карьер. Никакой раскачки, никаких «первые недели просто знакомимся». Нас окунули в работу с головой.

Первые две недели мы рисовали гипсовые головы. Античные слепки, которые стояли на специальных подставках. Сократ, Венера, Зевс — все они смотрели на нас пустыми глазницами, будто издеваясь над нашими попытками передать их красоту. Для станковистов рисунок — основа всего. Анна Сергеевна повторяла это каждый день: «Без хорошего рисунка нет хорошей живописи. Вы должны набить руку так, чтобы линии стали продолжением вашей мысли».

Я приходила домой с ватными руками и ноющей спиной. Глаза болели от напряжения. Но внутри горел огонь. Я хотела научиться. Я хотела понять, как передать свет и тень, как сделать так, чтобы гипс на рисунке казался живым.

Мама поначалу переживала:

— Катя, ты совсем ничего не ешь. Вон какая бледная. Может, не надо так надрываться?

— Мам, надо, — упрямо отвечала я. — Если я не буду надрываться, меня выгонят. А я не для того поступала. Тем более на станковую живопись — тут конкурс огромный, и требования жёсткие.

— Ну-ну, — вздыхала мама. — Смотри, чтобы тебя самого не вынесли из мастерской вперёд ногами.

— Не волнуйся, — вступала бабушка. — Катя у нас живучая. Вон как мои пирожки уплетает — значит, не пропадёт.

Папа звонил каждый вечер:

— Как успехи, дочка? Голову нарисовала?

— Нарисовала, пап. Сегодня Зевса.

— Круто! А покажешь?

— Ага, сейчас скину. Только не смейся — он у меня похож на нашего соседа дядю Витю.

Папа ржал в трубку, а потом серьёзно говорил: «У тебя талант, Катюша. Ты главное не сдавайся».

В первые недели учёбы Дима забегал почти каждый день — ему тоже было интересно, как у меня дела, да и просто хотелось делиться новостями. Мы сидели в моей комнате, я делала домашние задания (а их задавали много — наброски, зарисовки, копии), а он читал или учил своё программирование. Иногда он заглядывал в мои рисунки и говорил:

— Слушай, а тут тень не туда падает. Смотри, если источник света здесь, то вот эта часть должна быть темнее.

— Ты откуда знаешь? — удивлялась я.

— Ну, — пожимал он плечами, — я же твои стримы смотрел, где художники рисуют. Многое запомнил.

— Ты что, тайком хочешь стать художником? — подкалывала я.

— Не, я лучше буду твоим личным критиком. Буду ходить и говорить: «Катя, тут пятно не то, Катя, тут линия кривая».

— О, спасибо, — закатывала я глаза. — Мне только критика от программиста не хватала для полного счастья.

Но на самом деле мне было приятно, что он интересуется. И его советы часто оказывались дельными. Наверное, со стороны виднее.

Но чем дальше, тем больше времени отнимали наши учёбы. У Димы начались серьёзные проекты по программированию, курсовые, а у меня — бесконечные наброски и подготовка к первым просмотрам. Мы всё чаще обменивались сообщениями, а встречи становились реже, но от этого не менее желанными. Я знала: даже если мы не видимся пару дней, он рядом, на связи, и всегда поддержит.

А ещё Дима продолжал следить за моим тайным аккаунтом Pirosok. Заказы по-прежнему приходили редко — раз в месяц, иногда реже. Но каждый был маленьким праздником. Я рисовала по вечерам или в выходные, когда оставалось время. Деньги капали на карточку, и я с гордостью смотрела на растущую сумму. Мои собственные, честно заработанные.

Однажды, в конце сентября, мы сидели с Димой в моей комнате (он выкроил часок между парами). Я заканчивала очередной заказ — портрет кота для одной девушки. Дима читал что-то в телефоне, пил чай и вдруг спросил:

— Кать, а ты не хочешь попробовать что-то своё выложить? Не по заказу, а просто для души?

— В смысле? — не поняла я.

— Ну, — он замялся, — ты же рисуешь много. И учебные работы, и просто так. А на сайте у тебя только то, что для заказчиков. А своё?

— Своё я выкладываю, — удивилась я. — Вон, пейзажи, наброски.

— Нет, я про другое. Про то, что у тебя в голове. Фэнтези, например. Или городские зарисовки. Ты же Москву любишь рисовать. Выложи серию, например «Москва глазами студентки» или что-то такое.

— А почему нет? — пожал он плечами. — Художники должны показывать своё видение мира. Это же и есть искусство.

— А знаешь, — вдруг предложил он, — давай в выходные сходим куда-нибудь, поищем интересные места для твоих городских зарисовок? Ты мне покажешь Москву, а я заодно посмотрю, как ты работаешь с натурой. Заодно покритикую, как обещал.

— О, целая экскурсия с личным критиком, — засмеялась я. — А платить будешь?

— Дорогая, моя критика бесценна, — важно сказал он. — Но для тебя — бесплатно.

— Отличная идея, — согласилась я. — Давай в субботу. Я как раз знаю один дворик на Патриарших, там такие старые дома, очень атмосферно. А потом можно на Воробьёвы горы подняться, вид на город оттуда…

— Решай, ты художник, — улыбнулся он. — Мне всё интересно.

Так мы и договорились.

Я посмотрела на свои последние акварели — виды из окна училища, зарисовки с натуры в парке, портрет бабушки за вязанием. Может, он прав?

— Ладно, — решилась я. — Давай попробуем. Выберу несколько работ и выложу. Просто так, без заказа.

Дима улыбнулся:

— Вот увидишь, понравится людям. А если нет — всегда можешь свалить на плохое освещение.

--

Новые люди

В группе у меня пока не было близких друзей. Все были заняты учёбой, каждый сам за себя. Но я приглядывалась к своим одногруппникам.

Была Лена — тихая девочка с огромными глазами, которая рисовала так тонко и нежно, что я завидовала её манере. Мы иногда переглядывались на парах, но не решались заговорить. Однажды я услышала, как она шепчет соседке: «У меня такое чувство, что Сократ на меня смотрит с укором». Я хихикнула, и с тех пор мы обменивались понимающими взглядами.

Был Макс — громкий парень с дредами, который вечно спорил с преподавателями и считал себя гением. Он реально хорошо рисовал, но его самоуверенность немного отталкивала. На переменах он собирал вокруг себя толпу и вещал: «Вот смотрите, как надо строить композицию. Запоминайте, пока я бесплатно учу». Я фыркала, но втайне прислушивалась.

Была Вика — мамина дочка, которая приезжала в училище на дорогой машине и носила такие брендовые вещи, что на них было больно смотреть. Она рисовала средне, но очень старалась. Однажды я застала её в коридоре, когда она рыдала над испорченной работой. «Я никогда не научусь рисовать как вы!» — всхлипывала она. Я тогда впервые с ней заговорила, утешила, и мы даже немного подружились.

И была Алиса — девушка с розовыми волосами и пирсингом в носу, которая всегда молчала, но её работы были... странными. Абстрактными, не всегда понятными, но цепляющими. Она рисовала не так, как учили, и преподаватели часто делали ей замечания. Но Алиса не спорила, просто кивала и продолжала делать по-своему.

Алиса заинтересовала меня больше всех. В ней чувствовалась какая-то глубина, которая не лезла наружу, но угадывалась в каждом её рисунке. Я знала, что она тоже на станковой живописи, и мне было интересно, как она сочетает академические требования со своим внутренним миром.

Однажды на перемене я увидела, как она сидит одна на подоконнике и рисует в скетчбуке. Я подошла.

— Привет, — сказала я робко. — Можно посмотреть?

Она подняла на меня глаза — ярко-синие, почти прозрачные — и кивнула.

Я села рядом. Она рисовала странный город — дома с изогнутыми стенами, деревья с синими листьями, небо в рыжих разводах.

— Красиво, — выдохнула я. — Очень необычно.

— Спасибо, — тихо ответила она. — Это сон. Мне приснился, я запомнила и рисую.

— Ты всегда по снам рисуешь?

— Не всегда. Но часто. А ты что рисуешь?

— Я больше с натуры, — призналась я. — Город, людей. Москву. Но я на станковой живописи, так что скоро начну маслом писать. Волнуюсь.

— Не бойся, — улыбнулась Алиса. — Масло — это магия. Оно прощает ошибки, даёт время подумать. Не то что акварель.

— Ага, — усмехнулась я. — Зато акварель — это экстремальный спорт. Не успел моргнуть — и всё потекло не туда.

— Точно, — засмеялась Алиса. — Я однажды нарисовала пейзаж, а он превратился в абстракцию, потому что я чихнула.

— Покажешь свои работы маслом? — спросила я.

— Приходи ко мне в гости как-нибудь, — предложила она. — Я покажу и мамины тоже. Она художница. У них дома настоящая галерея.

— Ого, — восхитилась я. — А у нас дома галерея из моих рисунков на обоях и бабушкиных слоников.

— Тоже круто, — улыбнулась Алиса. — Слоники — это классика.

Так у меня появилась первая подруга в училище.

С Ленкой школьной мы виделись реже. Она поступила в колледж на менеджера и училась в другом районе. Мы переписывались в мессенджере, созванивались по выходным. У неё всё было хорошо с Серёжей, они даже говорили о том, чтобы съехаться, но Ленкина мама была категорически против.

— Она говорит, что я ещё ребёнок, — жаловалась Ленка по телефону. — А сама в моём возрасте уже замужем была!

— Ну, времена меняются, — философствовала я. — Сейчас сначала образование, потом замуж.

— Ага, а к тому времени Серёжа найдёт другую, — вздыхала Ленка.

— Не найдёт, — успокаивала я. — Ты же у нас красавица.

— Спасибо, Кать. А ты как там, в своей академии? Гипсы уже снятся?

— Ещё как, — смеялась я. — Сегодня ночью Сократ приходил и говорил: «Катя, ты неправильно строишь тени».

— Ну, Сократ — мужик умный, слушайся, — ржала Ленка.

Мы обсуждали её отношения, мою учёбу, и это было похоже на глоток детства в новой взрослой жизни.

--

Прогулка по Москве

В следующую субботу мы с Димой отправились на Патриаршие пруды. Я захватила этюдник, он — телефон, чтобы фотографировать. Дворик и правда оказался волшебным: старые кирпичные дома, облупившаяся штукатурка, причудливые балконы. Я устроилась на лавочке и сделала несколько набросков, а Дима бродил рядом, иногда заглядывая через плечо.

— Слушай, а почему ты этот дом рисуешь? — спросил он, кивая на обшарпанное здание.

— Потому что в нём есть душа, — объяснила я. — Видишь, как балконы висят? Как будто дом устал и прилёг отдохнуть.

— Ага, — хмыкнул Дима. — Или просто ремонта давно не было. Вон, штукатурка сыплется.

— Это не сыплется, это фактура! — возмутилась я. — Ты ничего не понимаешь в высоком искусстве.

— Ладно-ладно, — засмеялся он. — Твой дом с душой, понял. А вон тот, с кондиционерами, тоже с душой?

— Тот с кондиционерами — это новостройка, у него душа ещё не сформировалась, — важно сказала я. — Пусть поживёт лет сто, тогда посмотрим.

Потом мы поднялись на Воробьёвы горы. Оттуда Москва открывалась как на ладони — вся в золоте осенних деревьев. Я рисовала, пока солнце не село, а Дима терпеливо ждал и молчал, чтобы не мешать.

— Красиво, — сказал он, когда я отложила кисть. — Прямо как на открытке.

— На открытке обычно всё прилизанное, — возразила я. — А тут живая Москва. С высоты она кажется игрушечной, но при этом настоящей.

— А ты когда-нибудь нарисуешь наш район? — спросил Дима.

— Обязательно, — пообещала я. — Варшавку во всей красе: панельки, «Пятёрочка» и бабушки на лавочках.

— Шедевр будет, — засмеялся он.

Вечером мы пили чай у меня на кухне, и бабушка кормила нас пирожками. «Ну что, насмотрелись на Москву?» — спрашивала она.

— Ага, — ответил Дима, дожёвывая пирожок. — Катя мне объяснила, что у домов бывают души, а кондиционеры — это признак бездуховности.

— Правильно, — кивнула бабушка. — В наше время без кондиционеров жили, и ничего, не померли.

— Бабуль, ну ты сравнила, — засмеялась я.

А мы с Димой переглядывались и улыбались. Это был один из тех дней, которые запоминаются надолго.

--

Первая осень в новой жизни

Октябрь выдался тёплым и солнечным. Настоящее бабье лето. Мы с Алисой договорились пойти рисовать в парк. Взяли этюдники, складные стульчики и отправились в Нескучный сад.

Осень в Москве — это отдельная песня. Золотые листья, прозрачный воздух, мягкое солнце. Мы сидели на скамейке, рисовали вид на Москву-реку и разговаривали обо всём на свете.

— Смотри, — сказала я, — вон то облако похоже на барашка.

— А вон то — на мою соседку, когда она злится, — засмеялась Алиса.

— Твоя соседка часто злится?

— Постоянно. Я думаю, у неё просто душа не на месте.

— Как у тех домов без кондиционеров, — вставила я, вспомнив наш разговор с Димой.

Алиса рассказывала про свою семью: мама-художница, папа-инженер, младший брат, который хочет стать рок-музыкантом.

— У них вечный спор: мама говорит, что искусство важнее, папа — что техника, а брат просто орёт песни «Кино» под гитару, — смеялась Алиса.

— А ты как между ними балансируешь?

— Стараюсь, — вздохнула она. — Мама учит меня чувствовать, папа — мыслить логически. Иногда голова кругом идёт. А брат просто шумит.

Я рассказала про свою семью: про бабушкины пирожки, про маму-бухгалтера, которая наконец смирилась с моим выбором, про папу, который вернулся и теперь звонит каждый вечер.

— Здорово, — улыбнулась Алиса. — У вас дружная семья.

— Не всегда было, — честно призналась я. — Но сейчас да. А ещё у меня есть друг Дима. Он программист, но разбирается в тенях и постоянно меня критикует.

— О, критик — это полезно, — засмеялась Алиса. — Главное, чтобы не слишком злой.

— Не, он добрый. Просто вредный иногда.

— А ты ему нравишься? — вдруг спросила Алиса.

Я поперхнулась.

— В смысле? Мы друзья. С детства.

— Ну-ну, — улыбнулась она. — Ладно, не красней. Я просто спросила.

Я постаралась сменить тему:

— А ты как? Есть кто-то?

— Был, — вздохнула Алиса. — Но он не понимал, почему я могу рисовать три часа подряд и не отвечать на сообщения. Сказал, что я слишком увлечена собой.

— Дурак, — резюмировала я.

— Согласна, — кивнула Алиса.

Вечером, вернувшись домой, я залезла на свой тайный аккаунт. Там было несколько новых лайков и комментариев под старыми работами. И один новый заказ! Девушка просила нарисовать портрет её парня в подарок на годовщину.

Я обрадовалась. Села за планшет и начала рисовать. Работа шла легко, вдохновение лилось рекой. Наверное, сказался день на природе и разговор с Алисой.

Дима зашёл вечером (в последнее время мы виделись реже, но он старался вырываться хотя бы раз в несколько дней), принёс пирожные.

— Трудишься? — спросил он, заглядывая в монитор.

— Ага, заказ, — кивнула я. — Посмотри, как тебе?

Он долго рассматривал, потом сказал:

— Классно. Очень похоже и нежно. Ей понравится.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Слушай, а хочешь, я тебя тоже нарисую?

— Меня? — удивился он. — Зачем?

— Ну, — я замялась, — просто так. Для практики. Или на память. Ты же мой лучший друг.

Дима слегка покраснел, но кивнул:

— Давай. Только не делай меня слишком красивым, а то сам себя не узнаю.

— Не бойся, — засмеялась я. — Я тебя таким нарисую, что мама родная не узнает.

Я сделала несколько набросков, пока он сидел в кресле и читал. Получилось, кажется, неплохо. Я показала ему.

— Похож, — улыбнулся он. — Только я не такой серьёзный.

— Такой, такой, — засмеялась я. — Ты просто сам не замечаешь. Вот смотри: тут ты читаешь и хмуришься, потому что в книге что-то сложное. Это же чистая правда.

— Ладно, убедила, — сдался он. — Но вообще-то я в этот момент думал, не пора ли нам чай попить.

— А, ну тогда на рисунке нужно было добавить мысли о чае, — захохотала я. — Облачко над головой: «Хочу пирожок».

— Именно, — кивнул Дима.

--

Первая неудача

В середине октября случилось то, чего я боялась.

Анна Сергеевна устроила просмотр наших работ за месяц. Мы развесили свои рисунки на всей доступной поверхности аудитории — на стенах, на мольбертах, даже на подоконниках пристроили пару листов, — и она ходила между ними, комментировала, ругала, хвалила. Когда очередь дошла до моих работ, она остановилась надолго.

Я затаила дыхание.

— Катя, — сказала она наконец, — у тебя есть чувство формы. Ты хорошо видишь пропорции. Но рисунок у тебя... сухой. Как будто ты боишься ошибиться и всё время контролируешь руку. Нет свободы, нет живого штриха. Ты зажата.

У меня сердце упало в пятки.

— Посмотри на работы Лены, — продолжала Анна Сергеевна. — У неё линия дышит. А у тебя — как проволока. Надо работать над раскрепощением. Иначе так и останешься хорошим рисовальщиком, но не художником. А мы на станковой живописи готовим художников, понимаешь?

Я кивнула, сглатывая слёзы. Мне было ужасно обидно и стыдно. Я так старалась, так выверяла каждую линию, а оказалось, что это неправильно.

После просмотра Алиса подошла ко мне:

— Ты чего? Не бери в голову. Она всем делает замечания. Вон Максу сказала, что его гениальность не помещалась бы в рамки, если бы он научился строить композицию. Он аж позеленел.

— Но она права, — пробормотала я. — Я правда рисую сухо. Я чувствую это, но не знаю, как исправить.

— Приходи ко мне в гости в субботу, — вдруг предложила Алиса. — Я покажу тебе, как мы с мамой работаем. У неё своя техника, она учит чувствовать линию. Может, поможет.

— Спасибо, — с благодарностью сказала я. — Приду.

В субботу я поехала к Алисе. Она жила в районе «Аэропорта», в старой квартире с высокими потолками и огромными окнами. Вся квартира была заставлена картинами, этюдами, подрамниками. Пахло маслом и кофе.

— Ничего себе у вас тут! — ахнула я. — Прямо музей.

— Ага, — улыбнулась Алиса. — Мама говорит, что если картины не развесить, они обидятся и перестанут радовать.

Мама Алисы, Ирина Васильевна, оказалась женщиной с такими же ярко-синими глазами, как у дочери. Она внимательно посмотрела мои работы, потом сказала:

— Анна права. Ты зажата. Это от страха. Ты боишься сделать неправильно, поэтому контролируешь каждое движение. А рисование — это как дыхание. Если контролировать дыхание, задохнёшься. Тем более в станковой живописи важно чувство, а не только техника.

— И что делать? — спросила я.

— Давай попробуем одно упражнение, — сказала она и дала мне уголь и большой лист бумаги.

— Рисуй не глядя, — сказала она. — Закрой глаза и рисуй то, что чувствуешь. Не думай о результате. Представь, что ты просто оставляешь следы своего настроения.

Я закрыла глаза и начала водить углём по бумаге. Сначала было страшно и неловко, потом я как-то отключилась и просто двигала рукой. Минут через пять Ирина Васильевна сказала:

— Открывай.

Я открыла глаза и ахнула. На листе было что-то странное, непохожее на рисунок, но в этом было движение, была энергия, была жизнь.

— Видишь? — улыбнулась она. — Вот это — твоё. А то, что ты рисуешь в училище — это только техника. Тебе нужно научиться соединять технику и свободу. Тогда будет настоящий рисунок, настоящая станковая живопись.

Я смотрела на свой хаотичный угольный набросок и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Будто сняли тяжелый груз.

— Спасибо огромное, — сказала я.

— Не за что, — улыбнулась Ирина Васильевна. — Приходи ещё.

Домой я вернулась окрылённая. Вечером, когда пришёл Дима (он снова нашёл время, хотя сам был загружен курсовой), я показала ему этот странный рисунок.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Но это круто. Прямо энергия чувствуется.

— Правда? — удивилась я.

— Правда. Ты как будто танцевала, когда рисовала.

— Я и танцевала, — засмеялась я. — Только внутри.

— Ну, раз внутри, значит, это чистый экспрессионизм, — важно сказал Дима. — Теперь ты можешь продавать такие штуки за миллион.

— Ага, и на эти миллионы купить бабушке новую кастрюлю, — хмыкнула я.

С того дня я стала иначе подходить к учёбе. Я перестала бояться ошибок, разрешила себе пробовать, экспериментировать. И рисунки мои стали меняться. Анна Сергеевна на следующем просмотре похвалила:

— Катя, прогресс есть. Линия стала живее. Продолжай в том же духе.

Я светилась от счастья весь день. Вечером позвонила папе, рассказала. Он сказал:

— Я же говорил, дочка, ты справишься. Ты у меня талантливая.

А я думала о том, как много людей меня поддерживают: мама, бабушка, папа, Дима, Алиса, её мама. И даже строгая Анна Сергеевна, которая хочет сделать из нас настоящих художников.

--

Конец второго месяца

В конце октября, ровно через два месяца после начала учёбы, я сидела вечером в своей комнате и подводила итоги.

Что изменилось? Всё.

Я стала студенткой отделения станковой живописи, будущим художником-живописцем. У меня появились новые друзья, новые учителя, новые страхи и новые победы. Я научилась немного отпускать контроль и доверять руке. Я поняла, что искусство — это не только правильные линии и точные пропорции. Это ещё и чувство, это дыхание, это жизнь.

Я рисовала теперь каждый день — в училище, дома, в парке, в метро. Я носила с собой маленький скетчбук и зарисовывала всё, что видела: лица в вагоне, деревья за окном, кота, греющегося на батарее. Бабушка ворчала, что я совсем пропадаю, но втайне гордилась.

— Катя, ты когда уже научишься есть без карандаша в руке? — спрашивала она.

— Бабуль, это профессиональное, — отвечала я. — Вдруг я за едой увижу что-то вдохновляющее?

— Вдохновляющее у тебя в тарелке, — ворчала она, но подкладывала ещё пирожок.

Мама перестала спрашивать про «нормальную профессию» — кажется, она наконец поверила, что это всерьёз и надолго.

— Только ты там не очень голодай, — говорила она. — А то художники, говорят, вечно голодные.

— Мам, я с пирожками, — успокаивала я.

Папа звонил каждый вечер, и я рассказывала ему про свои успехи.

— А ты мой портрет ещё не начала? — спросил он как-то.

— Начала, но это сюрприз, — ответила я.

— О, тайна, — обрадовался он. — Буду ждать.

Дима приходил теперь не так часто, как в начале сентября — учёба забирала всё больше времени у нас обоих. У него начались серьёзные проекты, курсовые, а у меня — бесконечные этюды и подготовка к просмотрам. Но каждый его приход был маленьким праздником. Мы могли сидеть молча, я рисовала, он читал или возился с кодом, и этого было достаточно, чтобы чувствовать: мы рядом, даже если видимся реже. А в те дни, когда встретиться не получалось, мы обязательно перезванивались или переписывались вечером.

— Ну что, — спрашивал Дима в мессенджере, — сегодня нарисовала шедевр?

— Сегодня я нарисовала Сократа, который похож на нашего завхоза, — отвечала я.

— Классно. А завхоз не обидится?

— Завхозу главное, чтобы его не узнали, — смеялась я.

Дима всегда интересовался моими успехами, подбадривал, а я расспрашивала его про учёбу. Так что расстояние в днях не делало нас чужими.

На тайном аккаунте Pirosok было уже 120 подписчиков. Не космос, конечно, но для начинающего художника — приятно. Я выложила серию городских зарисовок, которые мы делали с Димой во время прогулки, и они собрали много лайков и тёплых комментариев. Кто-то написал: «Обожаю ваше чувство города. Прямо живой». Это было лучшей похвалой.

Заказы приходили по-прежнему нечасто, но я не расстраивалась. Деньги на карточке потихоньку росли, и я решила, что к Новому году куплю на них подарки маме и бабушке. А папе… папе я подарю тот самый портрет, который обещала. Я уже начала его рисовать, потихоньку, в свободное время. Пусть будет сюрприз.

Однажды вечером, когда мы с Димой сидели в моей комнате (он забежал после пар, хотя завтра ему рано вставать), он неожиданно спросил:

— Кать, а ты счастлива?

Я задумалась. Потом оглядела комнату: мой рабочий стол с планшетом, мои рисунки на стенах, бабушкино кресло, в котором он сидит, книги, краски, уютный свет лампы. За окном шумела Москва — вечная, огромная, родная.

— Знаешь, — сказала я, — да. Очень.

— А чего именно?

— Ну... я делаю то, что люблю. У меня есть вы — семья, друзья. Я живу в городе, который могу рисовать бесконечно. И даже строгая Анна Сергеевна меня вроде не убила пока.

— Это главное, — засмеялся Дима.

— А ты? — спросила я.

— Я тоже счастлив, — ответил он, глядя на меня. — Рядом с тобой — да.

Я почувствовала, как щёки заливает краской, и быстро отвернулась к монитору. Но на душе было тепло и светло.

— Слушай, — сказала я, чтобы скрыть смущение, — а давай ещё куда-нибудь сходим в выходные? Я хочу нарисовать Москву ночную. Говорят, огни очень красиво.

— Давай, — согласился Дима. — Только если ты меня потом накормишь пирожками.

— Договорились, — улыбнулась я.

Впереди был ноябрь, холода, новые темы в училище, новые заказы, новые открытия. Мы с Димой, скорее всего, будем видеться ещё реже — учёба набирает обороты. Но я знала, что это не страшно. Потому что настоящая дружба не измеряется количеством встреч. Она измеряется тем, что ты чувствуешь, когда человек рядом, даже если это случается не каждый день.

Сейчас, в этот тихий вечер, мне было просто хорошо. Я была дома. Я была там, где хотела быть. Я делала то, что любила. И рядом были те, кого я люблю.

Наверное, это и есть счастье. Простое, тёплое, как бабушкины пирожки. Московское счастье. Моё.

Декабрь. Итоги

В конце декабря, когда Москву наконец-то завалило снегом по-настоящему, а батареи в нашей квартире традиционно начали течь (папа обещал приехать и починить, но пока только обещал), я вдруг поймала себя на мысли, что полгода учёбы пролетели как один миг. Ну, как миг — скорее, как долгий-долгий сон, в котором тебя всё время кто-то оценивает.

Станковая живопись оказалась именно тем, чего я боялась и о чём мечтала одновременно. Мы уже писали маслом — небольшие этюды, натюрморты, но Анна Сергеевна не давала расслабляться: рисунок по-прежнему был на первом месте. «Живопись без рисунка — это грязь», — повторяла она, поправляя свои вечные чёрные одежды. Иногда мне казалось, что она спит в них.

На аккаунте Pirosok подписчиков стало уже почти двести. Заказы приходили по-прежнему нечасто, но стабильно — примерно раз в две-три недели. Кто-то просил нарисовать любимого кота, кто-то — портрет по фотографии. Я брала недорого, но деньги копились, и на карточке уже лежала приятная сумма. Я даже начала прикидывать, что смогу купить на Новый год подарки не только маме с бабушкой, но и всем, кого люблю.

Но была одна вещь, которая царапала изнутри. Дима.

С ним мы виделись всё реже. Сначала он забегал раз в неделю, потом раз в две. Переписка в мессенджере стала какой-то сухой: «Как дела?» — «Норм, у тебя?» — «Тоже норм». И всё. Раньше мы могли болтать часами обо всякой ерунде, а теперь даже эмодзи ставили реже.

Я понимала: у него учёба, проекты, курсовые. Но у меня тоже учёба, и этюды, и заказы. И всё равно я находила время написать ему что-то смешное или позвонить. А он... он как будто отключался. Иногда я ловила себя на мысли, что обижаюсь, но тут же себя останавливала: «Катя, он твой друг, у него своя жизнь. Не будь эгоисткой».

Но легче не становилось.

— А ты чего кислая? — спросила Алиса, когда мы сидели в столовой и жевали невкусные пирожки с капустой (бабушкины были в сто раз лучше, но бабушку в училище не пускали).

— Да так, — я пожала плечами. — Дима опять молчит. Третью неделю не виделись.

— Оу, — Алиса понимающе кивнула. — А ты ему писала?

— Писала. Отвечает односложно. То ли занят, то ли... не знаю.

— То ли у него кто-то появился, — задумчиво сказала Алиса.

Я аж поперхнулась чаем:

— В смысле? Кто?

— Ну, девушка, например, — Алиса пожала плечами. — Он парень видный, вон какой серьёзный. Почему бы и нет?

— Он бы сказал, — пробормотала я, но внутри всё похолодело. — Мы же лучшие друзья.

— Друзья, — усмехнулась Алиса. — Кать, ты иногда бываешь такой наивной. Ладно, не бери в голову. Может, правда завал с учёбой.

Я кивнула, но неприятный осадок остался.

Алиса, кстати, стала моим главным советчиком и подругой в училище. Мы часто сидели вместе, обсуждали преподавателей, смеялись над Максом, который всё ещё считал себя гением, и вместе переживали из-за просмотров. Алиса рисовала всё более странные вещи — смесь сюрреализма и снов, — но на последнем просмотре Анна Сергеевна вдруг сказала: «Алиса, в этом что-то есть. Не останавливайся». Мы чуть не захлопали.

Никита

А где-то в конце ноября в моей жизни появился Никита.

Он учился в параллельной группе, тоже на станковой живописи. Я его раньше замечала — высокий, с вечно взлохмаченными волосами, в смешном вязаном свитере с оленями (он носил его даже в плюсовую погоду, видимо, это был его талисман). Но мы не пересекались до одного случая.

Я шла по коридору с огромным подрамником, который нужно было нести в мастерскую, и, конечно, зацепилась за чью-то сумку. Подрамник полетел на пол, я за ним. Было больно и ужасно стыдно.

— Осторожнее! — раздался голос, и чьи-то руки помогли мне подняться. — Цела?

Я подняла глаза и увидела того самого парня в свитере с оленями. Он смотрел на меня с искренним беспокойством.

— Да, вроде, — пробормотала я, пытаясь отряхнуться. — Спасибо.

— Давай помогу, — он поднял подрамник и ловко подхватил его под мышку. — Куда нести?

— В четвёртую мастерскую, — сказала я, чувствуя, как краснею.

Мы пошли вместе. Он представился — Никита. Оказалось, он давно меня заметил на общих лекциях по истории искусств.

— Ты всегда сидишь у окна и рисуешь на полях, — сказал он. — Я думал, тебе не до разговоров.

— А ты следил за мной? — удивилась я.

— Ну, — он смутился, — просто запомнил.

С того дня мы стали здороваться. А потом он начал подходить сам: спрашивал, как дела, что мы проходим, давал советы по материалам. Однажды предложил проводить до метро, и я согласилась.

С ним было легко и просто. Никита не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда нужна помощь. В декабре он даже помог мне тащить этюдник до дома, хотя ему было совсем не по пути.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал он тогда. — Если что, зови. Я всегда рядом.

Я улыбнулась и подумала, как это приятно — чувствовать, что кому-то не всё равно.

Алиса, увидев нас вместе, многозначительно подняла бровь:

— О, Никита. Интересно-интересно.

— Что интересно? — насторожилась я.

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто он на тебя так смотрит, что даже у оленей на свитере глаза загораются.

Я засмеялась, но внутри что-то ёкнуло. Наверное, приятно.

С Димой я ничего не рассказывала про Никиту. Не потому, что скрывала, а потому что мы почти не общались. Когда мы изредка переписывались, я ловила себя на мысли, что не знаю, о чём с ним говорить. Все темы казались какими-то натянутыми. Я спрашивала про учёбу, он отвечал «нормально». Я рассказывала про свои успехи, он ставил лайк. Всё.

Декабрьские приключения

Первая неделя декабря выдалась на удивление насыщенной. Анна Сергеевна объявила, что в училище будет предновогодняя выставка студенческих работ, и каждому нужно представить хотя бы один этюд или набросок. Я заволновалась: мои работы, конечно, стали лучше, но показывать их публично — это же целая выставка! А вдруг никто не оценит?

— Не дрейфь, — сказала Алиса, когда мы сидели в буфете и пили отвратительный кофе из автомата. — Твои городские зарисовки — огонь. Люди любят Москву.

— А если Анна Сергеевна скажет, что это «сухо»? — засомневалась я.

— Скажет — значит, будешь работать дальше. Но не показывать из-за страха — глупо.

Я решилась. Выбрала три акварели с видами Патриарших и Воробьёвых гор, которые мы рисовали с Димой ещё в сентябре. При взгляде на них внутри защемило, но я твёрдо решила: это мои лучшие работы, пусть висят.

На следующий день, когда я пришла в училище, меня ждал сюрприз. На доске объявлений висел список участников, и моя фамилия была… нет, не там. Её вообще не было. Я перечитала три раза, потом подошла к стенду и чуть не расплакалась. Как так? Я же сдала работы куратору!

— Катя, ты чего? — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Рядом стоял Никита, в своём неизменном свитере с оленями, и смотрел на меня с беспокойством.

— Меня нет в списке, — выдохнула я. — Я работы сдала, а меня нет.

— Спокойно, — он взял меня за руку и потащил к аудитории Анны Сергеевны. — Сейчас разберёмся.

Мы ворвались в кабинет без стука. Анна Сергеевна сидела за столом и пила чай. Увидев нас, она подняла бровь:

— Что за пожар?

— Анна Сергеевна, — выпалила я, — а почему меня нет в списке на выставку? Я же сдала работы!

Она посмотрела на меня поверх очков, потом медленно улыбнулась:

— Катя, ты работы сдала, но я решила их не выставлять. Они пойдут на другой стенд. На отдельный, для лучших работ первого курса. Поэтому в общем списке тебя нет.

Я замерла. Лучшие работы? Мои?

— Правда? — выдохнула я.

— Правда, — кивнула она. — Не думай, что это подарок. Ты реально прогрессируешь. Особенно та серия с городом. Там есть жизнь.

Я чуть не задушила её в объятиях, но вовремя остановилась. Анна Сергеевна не из тех, кого можно обнимать.

— Спасибо, — только и сказала я.

— Идите уже, — махнула она рукой. — И свитер смени, — это уже Никите. — Олени уже у всех в глазах рябят.

Никита засмеялся:

— Это мой талисман!

— Талисман талисманом, а на выставку в таком не пущу, — отрезала Анна Сергеевна.

Мы вышли в коридор, и я повисла на Никите:

— Ты слышал? Лучшие работы!

— Слышал, — улыбнулся он. — Поздравляю. Теперь ты официально талант.

— А ты свои выставил?

— Ага, — он кивнул. — Тоже в общем списке. Но я не расстраиваюсь, у меня ещё всё впереди.

— Никита, ты чудо, — сказала я и чмокнула его в щёку.

Он покраснел до корней волос. Я засмеялась и убежала на пару.

Вечером я позвонила Диме. Трубку он не взял. Я написала сообщение: «Меня выбрали на отдельный стенд на выставке!» Он прочитал и поставил лайк. Ничего не ответил. Обида кольнула снова, но я решила не зацикливаться. У меня праздник!

На следующий день мы с Алисой и Никитой пошли в парк Горького — там залили каток, и мы решили отпраздновать мою маленькую победу. Никита, как выяснилось, на коньках стоял ещё хуже, чем я ожидала. Он то и дело хватался за меня, и мы вместе валились в сугробы. Алиса снимала это на телефон и хохотала.

— Вы как два пингвина! — кричала она.

— Зато весело! — парировал Никита, отряхивая снег со свитера.

Потом мы пили горячий шоколад в кафешке у катка. За окном кружился снег, внутри пахло корицей и хвоей. Алиса рассказывала про свои новые сны (ей приснился летающий слон), Никита жаловался на преподавателя по рисунку, а я просто сидела и чувствовала себя счастливой. Впервые за долгое время без Димы.

— Кать, а ты чего такая задумчивая? — спросила Алиса.

— Да так, — я улыбнулась. — Думаю, как хорошо, что вы у меня есть.

— Ой, растрогала, — Алиса шутливо отмахнулась. — Давай лучше закажем ещё по одному горячему шоколаду, а то замёрзли.

— Заказывай, — кивнула я. — Я угощаю.

— О, у нас тут спонсор появился! — обрадовался Никита. — А можно мне с маршмеллоу?

— Можно.

Мы проболтали до вечера, и я поймала себя на мысли, что этот день запомню надолго.

Неожиданный заказ

Десятого декабря мне пришло уведомление на Pirosok. Я открыла и чуть не выронила телефон: заказчик просил нарисовать портрет его собаки, которая недавно умерла, в стиле Ван Гога. «Чтобы как “Звёздная ночь”, но с собакой», — написал он.

Я перечитала сообщение раз пять. Ван Гог? Собака? Это что, шутка?

— Алиса, смотри, — показала я подруге.

Она долго ржала, потом сказала:

— Это гениально. Ты обязана это сделать. Если получится, прославишься.

— А если не получится?

— А если получится? — она подмигнула. — Давай, Кать, это твой звёздный час.

Я решилась. Написала заказчику, что попробую, но предупредила, что это эксперимент. Он обрадовался и прислал кучу фотографий своего пса — помесь лабрадора с дворнягой, смешной, с висячими ушами и грустными глазами.

Две недели я рисовала по ночам, после учёбы. Изучала Ван Гога, его мазки, его цветовую гамму. Алиса приходила ко мне домой, садилась в бабушкино кресло и комментировала:

— Синий добавь, у Ван Гога много синего.

— Ага, сейчас, — бормотала я, смешивая краски.

— И мазки должны быть нервными, понимаешь? Он же сумасшедший был.

— Алис, ты мне помогаешь или мешаешь?

— Помогаю, конечно, — ухмылялась она.

Когда портрет был готов, я сама ахнула. Собака смотрела с холста грустными глазами, а вокруг неё клубилось сине-жёлтое небо, как на той самой картине. Было странно, необычно, но очень красиво.

Я отправила фото заказчику. Через час он ответил: «Это гениально! Я заплачу вдвое больше, чем договаривались. Спасибо!»

Я сидела и смотрела на экран. Вдвое больше? За мою безумную идею? Деньги пришли на карточку через пять минут. Я позвонила Алисе:

— Получилось! Он в восторге!

— Я же говорила! — закричала она. — Теперь ты официально художник-ванготовед!

— Иди ты, — засмеялась я.

Но на душе было тепло. Мои работы начали замечать. Пусть пока только собаку в стиле Ван Гога, но это успех.

Папа и батареи

Пятнадцатого декабря папа наконец-то выбрался к нам чинить батареи. Он приехал с огромным ящиком инструментов и бутылкой шампанского для мамы (хотя до Нового года было ещё далеко).

— Ну, где тут у вас потоп? — спросил он, входя.

— В комнате и на кухне, — вздохнула бабушка. — Второй год текут, а ты всё обещаешь.

— Обещал же — сделал, — папа чмокнул её в щёку и полез под трубы.

Я сидела на кухне, пила чай и наблюдала, как он ловко орудует ключами. В какой-то момент из-под раковины брызнула вода, и папа вылез весь мокрый, но довольный.

— Всё, починил, — объявил он. — Теперь лет десять не потекут.

— Если не соврал, — хмыкнула бабушка, но было видно, что она рада.

Потом мы сидели на кухне, пили чай с бабушкиными пирожками, и папа вдруг спросил:

— А что это ты всё в телефоне сидишь? Друзей нет?

Я вздохнула.

— Есть, пап. Просто Дима что-то молчит в последнее время.

— А, Дима, — папа задумчиво посмотрел на меня. — Хороший парень. А чего молчит?

— Говорит, учёба завал. Но как-то... не верится.

Папа помолчал, потом сказал:

— Катюш, ты не бери в голову. Может, у него правда проблемы. Мужики иногда не любят грузить других своими трудностями. Но если он хороший друг, он объявится.

— Надеюсь, — тихо сказала я.

— А ты сама как? Учёба? Рисуешь?

— Рисую, пап. Меня даже на выставку отобрали.

— Ого! — он аж подпрыгнул. — Моя дочь — художник! А когда выставка?

— Двадцатого декабря. Приходи, если сможешь.

— Обязательно! — пообещал папа.

Вечером, уходя, он обнял меня крепко-крепко:

— Ты у меня молодец. И не переживай из-за Димы. Всё образуется.

Я кивнула, но на душе всё равно было неспокойно.

Выставка

Двадцатого декабря в училище было не протолкнуться. Выставка открылась в малом зале, и народу собралось — тьма. Родители, студенты, преподаватели, какие-то важные люди из Союза художников. Я стояла у своего стенда и молилась, чтобы никто не сказал гадость.

Мои три акварели висели на отдельной стене, с табличкой «Лучшие работы первого курса. Катя Смирнова». Рядом стояли работы других «избранных» — человек пять. Я чувствовала себя почти знаменитой.

Первым подошёл папа. Он долго рассматривал рисунки, потом повернулся ко мне и сказал:

— Дочка, это потрясающе. Я горжусь тобой.

Я чуть не расплакалась.

Потом подошла мама с бабушкой. Бабушка ахала и всплескивала руками:

— Господи, Катюша, да это же как живое! А вон тот дом — прямо наш, с Варшавки!

— Бабуль, это Патриаршие, — поправила я.

— А мне всё равно, — упрямо сказала она. — Красиво.

Потом подошла Анна Сергеевна, строгая, в чёрном, но с лёгкой улыбкой.

— Неплохо, Смирнова, — сказала она. — Работай дальше.

Для неё это была высшая похвала.

Я всё время оглядывалась по сторонам, искала глазами Диму. Но его не было. Я проверила телефон — ни сообщения, ни пропущенного звонка. Обида снова кольнула, но я постаралась не думать об этом. Сегодня мой день, и я хочу радоваться.

Подошли Алиса и Никита. Алиса обняла меня, Никита протянул маленький букетик.

— Ты молодец, — сказал он. — Я знал, что у тебя получится.

Я улыбнулась. Было приятно, но внутри всё равно остался горький осадок от отсутствия Димы.

— Спасибо, ребята, — сказала я. — Вы лучшие.

Вечером, когда всё закончилось, я написала Диме: «Был на выставке?» Он ответил через час: «Не смог. Прости». И всё. Ни объяснений, ни поздравлений. Я убрала телефон и постаралась забыть.

Разговор с бабушкой

Вечером после выставки я сидела на кухне и пила чай. Бабушка, как всегда, вязала и поглядывала на меня.

— Ну что, Катюша, — сказала она, — рассказывай.

— О чём, бабуль?

— О том, что у тебя на душе. Вижу же, неспокойно.

Я вздохнула и выложила всё: про Диму, про его молчание, про сегодняшний день, когда он даже не пришёл.

Бабушка слушала внимательно, не перебивая. Потом отложила вязание и сказала:

— Катя, люди по-разному справляются с трудностями. Кто-то бежит к друзьям, кто-то замыкается в себе. Твой Дима, похоже, из вторых.

— Но почему он не сказал, что у него случилось?

— А ты спросила? — бабушка посмотрела на меня поверх очков.

— Я.… ну, он не давал повода.

— Вот видишь. Может, он ждал, что ты спросишь прямо. А ты обижалась.

— Бабуль, я не обижалась, я...

— Обижалась, — перебила она. — Я тебя знаю. Но сейчас не время для обид. Если он тебе дорог, поговори с ним. По-настоящему.

Я молчала. Бабушка, как всегда, была права.

— А этот Никита? — вдруг спросила она. — Тоже друг?

— Друг, — сказала я. — Хороший.

— Ну и хорошо. Друзей много не бывает. Главное, чтобы сердце не обманывало.

Я обняла её:

— Спасибо, бабуль.

— Иди спать, художница. Завтра новый день.

Я ушла в комнату, но долго не могла заснуть. В голове крутились мысли о Диме, о Никите, о выставке, о собаке в стиле Ван Гога. Москва за окном мерцала огнями, снег падал крупными хлопьями.

Зачёт с приключениями

Двадцать второго декабря у нас был зачёт по рисунку. Анна Сергеевна объявила, что принимать будет не она, а сам заведующий кафедрой, грозный старик с бородой, похожий на Карла Маркса. Все запаниковали.

— Спокойно, — сказала Алиса. — Главное — не дышать в его сторону, и он не заметит.

— А если заметит? — спросила Вика, которая тряслась больше всех.

— Тогда молись, — усмехнулся Макс. — Но ты, Вика, в любом случае в пролёте.

— Заткнись, Макс, — шикнула я.

Зачёт проходил в большой мастерской. Мы сидели за мольбертами, рисовали гипсовую голову, а завкафедрой ходил между рядами и заглядывал через плечо. Когда он подошёл ко мне, я перестала дышать.

Он долго смотрел на мой рисунок, потом хмыкнул:

— Смело. Линия живая. Но вот тут, — он ткнул пальцем в тень под носом, — можно было мягче.

Я кивнула, боясь пошевелиться.

— Хорошо, — сказал он и пошёл дальше.

Я выдохнула. Алиса, сидевшая рядом, показала мне большой палец.

Но самое смешное случилось с Максом. Когда завкафедрой подошёл к нему, Макс, желая блеснуть, начал объяснять, как он строит композицию. Старик слушал минуты две, потом сказал:

— Молодой человек, вы говорите красиво, но рисуете как курица лапой. Переделывайте.

Все, кто это слышал, чуть не попадали со смеху. Макс побагровел и замолчал до конца зачёта.

После зачёта мы с Алисой и Никитой пошли отмечать в кафешку рядом с училищем. Я заказала чай и пирожное, Никита — огромный кусок торта, Алиса — кофе.

— Слышали про Макса? — спросила Алиса, давясь смехом. — «Курица лапой»! Это гениально.

— Бедный Макс, — сказала я, но тоже засмеялась. — Он теперь неделю будет молчать.

— Или, наоборот, будет всем рассказывать, какой старик дурак, — заметил Никита.

— Тоже вариант, — кивнула Алиса.

Мы проболтали до вечера, и я снова поймала себя на мысли, что мне хорошо. Даже без Димы.

Подготовка к Новому году и разговор с Ленкой

Двадцать четвёртого декабря мне позвонила Ленка. Мы не общались пару недель — у неё тоже была сессия в колледже.

— Катька, привет! — заорала она в трубку. — Ты как?

— Привет, — обрадовалась я. — Нормально. У вас как?

— Ой, завал, — вздохнула она. — Но я выжила. Слушай, а ты на Новый год что делаешь?

— Дома, с семьёй. А ты?

— А мы с Серёжей хотим в город, на Красную площадь. Говорят, там красиво. Может, встретимся?

— Давай, — согласилась я. — Только если выберешься от родителей.

— Выберусь, — уверенно сказала Ленка. — Я уже взрослая.

— Ага, взрослая, — засмеялась я. — Ладно, договорились. Напиши.

Мы поболтали ещё немного, и я повесила трубку. Ленка, как всегда, была источником позитива. Жаль, что мы редко видимся.

Вечером я достала все подарки, которые купила: мамин сертификат, бабушкин платок, папин футляр, Алисин блокнот, Димину кружку с книгой. Разложила на столе и долго смотрела. Димин подарок вызывал смешанные чувства. Хотелось его вручить, но как? Когда? После того, как он молчал почти месяц, даже на выставку не пришёл? Я написала ему сообщение: «Дима, давай встретимся перед Новым годом. Есть разговор». Он ответил через час: «Извини, не могу. Уезжаю. После праздников свяжемся». И всё. Никаких объяснений.

Я смотрела на экран и чувствовала, как обида закипает снова. После праздников? А что сейчас? Но я ничего не ответила. Просто убрала телефон и решила, что буду ждать. Бабушка права — если он друг, он объявится.

Новый год

Тридцать первого декабря я проснулась от запаха мандаринов и хвои. Бабушка уже вовсю хлопотала на кухне — готовила оливье и запекала курицу. Мама наряжала ёлку, хотя ёлка у нас была искусственная, старая, ещё с девяностых, но мы её любили.

Папа приехал около пяти, с огромным пакетом подарков и бутылкой шампанского.

— Ну что, художница, — он чмокнул меня в щёку, — готова встречать?

— Ага, — улыбнулась я, хотя на душе было неспокойно.

Я всё время поглядывала на телефон. Дима молчал. Я отправила ему утром открытку: «С наступающим!» Он ответил смайликом. И всё.

Вечером мы сели за стол. Бабушка, как всегда, вспоминала старые времена, папа рассказывал байки про своих сотрудников, мама смеялась. Было тепло и уютно, но я чувствовала, что чего-то не хватает. Точнее, кого-то.

В полночь, под бой курантов, я загадала желание: «Пусть Дима появится и всё будет как раньше».

Мы чокнулись шампанским (мне налили чуть-чуть, для настроения), вышли на балкон смотреть салют. С Варшавки было видно не очень хорошо, но огоньки вдалеке всё равно создавали праздничное настроение.

Я снова проверила телефон. От Димы — ничего. Зато от Никиты пришло тёплое сообщение: «С Новым годом, Катя! Желаю тебе творческих успехов и счастья. Если захочешь выйти подышать воздухом, я на Патриках, напиши».

Я улыбнулась и ответила: «Спасибо! И тебя с Новым годом!»

Но выходить не захотела. Почему-то не было настроения.

Мы досидели до двух, потом я ушла в свою комнату. Легла в кровать, уставилась в потолок и чувствовала, как глаза щиплет от слёз. Я злилась на Диму, на себя, на эту дурацкую ситуацию. Почему он не написал? Почему его нет рядом?

Я заснула под утро с мыслью, что всё это неправильно.

Первая неделя января

Каникулы тянулись бесконечно. Я гуляла с Алисой, ходила в кино с Никитой (он снова позвал, и я согласилась), рисовала дома. Денег на карточке становилось всё больше, и я решила потратить почти всё, что заработала за эти месяцы, на подарки. В конце концов, на то они и заработаны, чтобы радовать близких.

Маме — сертификат в спа-салон, о котором она мечтала с прошлого года. Бабушке — тёплый пуховый платок, она такой хотела, но всё жалела денег. Папе… папе я ещё не доделала обещанный портрет, но надеялась закончить к Старому Новому году. А пока купила ему хороший кожаный футляр для очков — он вечно их терял.

Алисе я выбрала маленький блокнот для набросков в кожаном переплёте, очень красивый, с чистыми страницами из плотной бумаги. Когда я вручила его при встрече, она аж взвизгнула:

— Катька, ты гений! Я как раз искала такой! У тебя что, денег куры не клюют?

— Это с заказов, — улыбнулась я. — Накопилось по чуть-чуть.

— Ну ты даёшь, — она обняла меня. — Спасибо!

И наконец, Дима. Я долго думала, что ему купить. Злилась на него, обижалась, но всё равно не могла представить, чтобы не поздравить. В конце концов выбрала смешную кружку с принтом «Лучшему программисту» (пусть знает, что я помню про его учёбу) и книгу по алгоритмам, которую он как-то упоминал в разговоре, ещё в те времена, когда мы нормально общались. Подарок так и лежал на столе, невручённый — встретиться мы так и не смогли.

Когда я смотрела на все эти свёртки, на душе было тепло, но при взгляде на подарок для Димы внутри кольнуло: получит ли он его вообще? Ведь мы даже не разговаривали нормально. Но деньги на карточке почти закончились — осталось ровно на проезд и пару пирожков в буфете, — и это почему-то радовало: значит, всё не зря.

Седьмого января, в Рождество, я сидела дома и тупо листала ленту. Бабушка ушла в церковь, мама на работе, папа тоже уехал по делам. Я осталась одна.

И тут телефон зазвонил. Дима.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я схватила трубку.

— Алло! — выпалила я.

— Кать, привет! С Рождеством! — голос у него был уставший, но счастливый.

— С Рождеством! — обрадовалась я. — Ты как? Где ты был?

Он вздохнул:

— Кать, я многое должен тебе рассказать. Мы можем встретиться завтра? Я приехал, и у меня для тебя подарок.

— Конечно! — сказала я, чувствуя, как на душе теплеет. — Где и когда?

— В нашем кафе на Нахимовском, в пять. Идет?

— Идет.

— Кать, — он помолчал. — Я скучал. Правда.

— Я тоже, — тихо ответила я.

Мы попрощались, и я положила трубку. На душе стало легко и светло. Он вернулся.

Дима

А в это время, за пару сотен километров от Москвы, в маленькой деревне, засыпанной снегом, Дима сидел у печки и смотрел на телефон. Связь здесь ловила только на горке, у старого дуба, и то если повезёт. Он только что поговорил с Катей и чувствовал себя почти счастливым.

Всё началось месяц назад. У дедушки случился приступ, и бабушка, жившая с ним в деревне, едва дозвонилась до мамы. Мама — учительница, у неё как раз была самая горячая пора в школе, но она сорвалась и уехала. Дима остался один и рвался помочь. Каждые выходные он мотался в деревню: таскал сумки с продуктами, пилил и колол дрова, носил воду. Дедушке стало немного лучше, но ненадолго.

Дима хотел взять академический отпуск, но куратор курса, узнав о ситуации, предложил другой вариант: сдать все зачёты и экзамены досрочно, в декабре, и получить официальные выходные на три-четыре недели. Дима вцепился в эту возможность. Две недели он жил как заводной: учил, сдавал, писал программы, а в перерывах ездил в деревню. На Катю просто не оставалось времени. Он отвечал односложно, потому что сил на разговоры не было, а если бы начал рассказывать правду, она бы точно за переживала, начала бы звонить, переживать, могла бы даже примчаться помогать, а у неё учёба, заказы, своя жизнь. Он не имел права её втягивать в свои проблемы и отвлекать от того, что для неё важно.

Он успел. Сдал всё досрочно. А двадцать седьмого декабря дедушке снова стало плохо, пришлось вызывать «скорую» и везти в районную больницу, а оттуда — в город. Мама, которая всё это время моталась туда-сюда, слегла с температурой. Дима принял решение: он едет в деревню к бабушке, чтобы она не оставалась одна, а мама будет навещать дедушку в больнице.

Двадцать восьмого он уже был в деревне. Там не работал интернет, мобильная связь ловила только на горке. Чтобы позвонить, нужно было идти полкилометра по сугробам, стоять на морозе и надеяться, что батарея не сядет. Поэтому он звонил редко, только самым близким. Кате — не звонил. Боялся, что она начнёт расспрашивать, а он не сможет врать. И боялся, что она бросит всё и приедет, а у неё учёба, заказы, своя жизнь. Он не имел права её втягивать.

За эти дни он много думал. О дедушке, о маме, о Кате. И понял, что соскучился так, что сердце щемит. Поэтому седьмого января, когда немного отпустило, он набрал её номер, стоя на той самой горке, закутанный в тулуп.

В кармане у него лежали подарки для Кати — деревянная шкатулка, которую он сам вырезал и расписал ещё осенью, когда дедушка учил его работать по дереву, и маленькая коробочка, в которой лежали необычные серёжки, купленные ещё в ноябре на ярмарке. Внутри шкатулки лежала записка: «Кате, моему самому лучшему другу. Спасибо, что ты есть». Он надеялся вручить подарки при встрече. Завтра.

Встреча

Восьмого января я пришла в кафе на Нахимовском за десять минут до назначенного времени. В руках у меня был пакет с подарком для Димы — кружка и книга, которые пролежали на столе все праздники. Сердце колотилось.

Дима появился ровно в пять. Вошёл, отряхивая снег с куртки, и сразу увидел меня. Улыбнулся — устало, но тепло.

— Привет, — сказал он, садясь напротив.

— Привет, — ответила я. — Ну, рассказывай.

И он рассказал. Всё. Про дедушку, про дрова, про досрочную сдачу, про деревню без связи, про маму, которая заболела, про то, как они с бабушкой встречали Новый год вдвоём. Про то, что не хотел меня грузить и боялся, что я брошу всё и приеду помогать, а у меня учёба, заказы, своя жизнь.

Я слушала и чувствовала, как обида тает с каждой минутой. Он не специально. Он просто... такой. Не умеет просить о помощи, не умеет делиться проблемами.

— Глупый, — сказала я, когда он закончил. — Мы же друзья. Я должна была знать.

— Прости, — он опустил голову. — Я не умею просить о помощи.

— А ты не проси. Ты просто скажи. Я сама пойму.

Он поднял глаза:

— Ты не злишься?

— Злюсь, — честно сказала я. — Но не на тебя. На ситуацию. И на то, что ты мне не доверяешь.

— Доверяю, — сказал он твёрдо. — Просто боялся.

— А сейчас не боишься?

— Сейчас боюсь, что ты уйдёшь и не захочешь больше общаться.

Я посмотрела на него. На его уставшие глаза, на осунувшееся лицо. И вдруг поняла, что обида ушла совсем. Остаётся только тепло.

— Не уйду, — сказала я. — Вот, держи.

Я протянула ему пакет с подарком. Он удивился, открыл. Кружка и книга. Посмотрел на меня, и в глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — сказал он тихо. — А это тебе.

Он поставил на стол большую сумку и достал оттуда деревянную шкатулку и маленькую коробочку. Я ахнула, когда увидела шкатулку — она была потрясающе красивой, с выжженным рисунком: силуэт Москвы и две фигурки, сидящие на лавочке.

— Это мы? — спросила я.

— Ага, — улыбнулся он. — Помнишь, как мы сидели на Воробьёвых горах? Я по фотографии делал.

Я открыла шкатулку, внутри лежала записка. Прочитала и чуть не расплакалась.

— Дима, спасибо, — сказала я. — Это самое лучшее, что мне дарили.

— А серёжки примерь, — кивнул он на коробочку.

Я открыла. Серёжки были необычные — с маленькими акварельными капельками, будто застывшими в смоле.

— Тоже сам делал? — удивилась я.

— Нет, это покупное, — засмеялся он. — Но выбирал сам. Думал, тебе понравится цвет.

— Очень, — сказала я и надела их сразу.

Мы проболтали ещё час. Я рассказывала про выставку, про заказ в стиле Ван Гога, про Никиту (не удержалась, рассказала). Дима слушал внимательно, без ревности, только улыбался.

— Он хороший? — спросил он про Никиту.

— Хороший, — кивнула я. — Друг.

— Ну и отлично, — сказал Дима. — Главное, чтобы ты была счастлива.

Мы вышли из кафе, и я вдруг поняла, что всё наладилось. Он вернулся. Обиды ушли. Осталась только тёплая дружба, которая, наверное, никогда не кончится.

Послесловие

Вечером, вернувшись домой, я долго сидела в своей комнате, смотрела на шкатулку, на серёжки, на наброски, развешанные на стенах, на бабушкино кресло, в котором так любил сидеть Дима, и думала. В голове крутились обрывки мыслей: про учёбу, про Никиту, про его улыбку на катке, про Диму, про его признание.

Я поймала себя на том, что сравниваю их. Никита — лёгкий, весёлый, с ним просто и ни о чём не надо думать. Он как солнечный зайчик — появляется, когда светло, и исчезает, когда тучи. С ним хорошо, но как-то... неглубоко. А Дима — он другой. С ним сложно, он молчит, когда надо говорить, уходит, когда надо быть рядом, но при этом я знаю, что в трудную минуту он не бросит. Он просто молча приедет и будет сидеть рядом, даже если не скажет ни слова. И эта шкатулка, которую он вырезал сам, — в ней столько тепла, сколько в тысяче подарков из магазина.

Я задумалась: а правильно ли я сделала, что рассказала Диме про Никиту? Может, ему было неприятно? Но потом вспомнила его лицо, его улыбку, когда он сказал: «Главное, чтобы ты была счастлива». И поняла: правильно. Потому что между нами нет места секретам. Мы слишком долго были вместе, чтобы сейчас начинать играть в прятки. Дима — это часть меня, как старая добрая Москва, как бабушкины пирожки, как запах акварели. А Никита... Никита — это новый друг, хороший, светлый, но другой. И это нормально. Друзей много не бывает, как сказала бабушка.

Я открыла тайный аккаунт Pirosok. Там было новое сообщение от заказчицы: «Спасибо, работа чудесная! Обязательно обращусь ещё». Я улыбнулась. Хоть что-то идёт хорошо.

На столе теперь не осталось невручённых подарков — всё нашло своих хозяев. Димина кружка и книга больше не лежали здесь — я отдала их. В шкатулке я решила хранить самые дорогие сердцу мелочи.

Вспомнилась бабушкина фраза: «Всё, что ни делается, — к лучшему». Хотелось бы верить.

Завтра новый день. А там видно будет.

Москва за окном мерцала огнями, снег падал крупными хлопьями. Где-то там, в этом огромном городе, был Дима. И мы снова были вместе. По-настоящему.

Январь. Оттепель

После новогодних каникул жизнь вошла в привычную колею. Дима снова появился в моём графике — не каждый день, как раньше, но хотя бы пару раз в неделю. Мы сидели в моей комнате, он пил чай с бабушкиными пирожками, я рисовала. Иногда он помогал с кодом для сайта (я всё ещё не разобралась с настройками), иногда просто молчал и читал. И это молчание было уже не тяжёлым, а тёплым, как старый плед.

— Ты прости, что я пропал, — сказал он однажды, когда мы залипали в телефонах. — Я правда не хотел тебя тогда бросать.

— Я уже не злюсь, — ответила я честно. — Ты же знаешь.

— Знаю. Но всё равно стыдно.

— Тогда иди мой посуду, — подмигнула я. — Искупи вину.

Он засмеялся и пошёл на кухню. Бабушка, увидев его с тарелками, всплеснула руками: «Ой, помощник вырос! А ну давай сюда, я научу, как правильно вытирать».

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то очень правильное. Дом. Семья. Друзья. Всё на своих местах.

С Никитой мы тоже продолжали общаться. Он оказался тем ещё выдумщиком: в середине января устроил в мастерской «день зелёного цвета» — все должны были рисовать только зелёным. Алиса притащила лаймовый шарф, Макс нацепил дурацкую зелёную панамку, а Анна Сергеевна, зайдя к нам, сказала: «Вы что, с ума посходили?» — но улыбнулась и разрешила.

— Кать, а ты с Димой помирилась? — спросил Никита, когда мы вышли на перекур (я не курю, просто стояла рядом).

— Помирилась, — кивнула я. — Он просто… сложный.

— Это я заметил, — улыбнулся Никита. — Ты о нём так говоришь, как будто он брат твой.

— Он и есть почти брат, — сказала я. — С детства.

Никита кивнул и больше не спрашивал. Но иногда я ловила его взгляд — внимательный, чуть грустный. И не могла понять, что в нём такого. Может, ему просто грустно? Или он что-то не договаривает? Алиса, когда я поделилась с ней, загадочно улыбнулась: «Кать, ты иногда бываешь слепа как крот». Я не стала выяснять, что она имеет в виду.

Февраль. Снег и сессия

Февраль выдался морозным. Москву замело так, что даже метро работало с перебоями. Мы с Алисой каждый день тащились в училище, ругая погоду, но стоило зайти в мастерскую, как всё забывалось. Масло, холсты, запах скипидара — вот наше лекарство от зимней хандры.

— Кать, у тебя в этом натюрморте груша похожа на яблоко, — сказала Анна Сергеевна, проходя мимо.

— Это яблоко, Анна Сергеевна, — ответила я.

— Тогда всё в порядке, — усмехнулась она и пошла дальше.

Сессия приближалась медленно, но, верно. Мы сдавали рисунок, живопись, композицию, историю искусств. Готовились как проклятые. Папа звонил каждый вечер и говорил: «Дочка, ты справишься, ты у меня умница». Мама вздыхала на кухне и варила мне какао на ночь. Бабушка, провожая меня на экзамены, говорила: «Удачи тебе! Ты справишься».

— Бабуль, я в училище, а не на войну, — смеялась я.

— Там страшнее, — серьёзно отвечала она. — Там эти... как их... просмотры. Ужас!

Дима приносил мне шоколадки и говорил: «Ешь, мозги лучше работают». А я рисовала шаржи на преподавателей, чтобы отвлечься. Особенно удался Карл Маркс — тот самый завкафедрой. Алиса предложила продать его на аукционе, но я отказалась — боялась, что старик узнает и отчислит меня к чёртовой матери.

Март. Первая капель и странный разговор

В начале марта, когда снег начал подтаивать, а с крыш зазвенела капель, меня вызвали к декану. Владимир Петрович сидел в своём кабинете, заваленном папками и каталогами, и просматривал какие-то бумаги. Увидев меня, он отложил их в сторону и указал на стул.

— Садись, Смирнова. Разговор есть.

Я села, чувствуя необъяснимое волнение. Деканы просто так не вызывают.

— Ты хорошо учишься, — начал он без предисловий. — У тебя есть вкус, чувство города. Твои работы заметили. В конце апреля в галерее «Кащеева» будет выставка молодых художников. Я даю тебе рекомендацию.

У меня перехватило дыхание. Галерея Кащеева! Это же известное место в центре, там выставляются серьёзные художники.

— Спасибо, Владимир Петрович, я…

— Не спеши благодарить, — перебил он. — Есть нюанс. На таких выставках принято указывать цену каждой работы. И эта цена должна включать в себя не только стоимость материалов и твоего труда, но и… скажем так, маркетинговую составляющую. По сути, ты указываешь ту сумму, за которую готова найти себе мецената. Человека, который будет поддерживать тебя материально в обмен на картины или просто на доброе имя.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Владимир Петрович, — выпалила я, — это же называется по-другому. Это не меценатство, это… покупка художника с потрохами. Я не хочу, чтобы кто-то меня содержал.

Декан не улыбнулся. Он смотрел на меня тяжело, как на провинившуюся школьницу.

— Смирнова, сядь и послушай, — сказал он жёстко. — Я говорю тебе прописные истины, которые вы, молодые и горячие, не хотите слышать. Кто ты сейчас? Никто. Студентка первого курса, с неплохими работами, но без имени, без рекомендаций, без связей. Чтобы пробиться, нужен либо невероятный талант, который заметят с первого взгляда (а такого, поверь, почти не бывает), либо спонсор. Человек, который поверит в тебя и вложит деньги. Это не стыдно. Это реальность.

— Но это звучит так, будто я продаю себя, — пробормотала я.

— Ты продаёшь свои картины, — поправил декан. — Или не продаёшь. Но тогда не жалуйся, что через пять лет будешь рисовать портреты на Арбате за пятьсот рублей, а твои однокурсницы, которые согласились на «меценатство», будут открывать персональные выставки. Выбор за тобой.

— Я подумаю, — сказала я, вставая.

— Подумай, — кивнул он. — Но советую не затягивать. Работы нужно сдать на просмотр через неделю. Цены назначишь сама. Только не занижай — люди не покупают дешёвое искусство, им кажется, что это несерьёзно.

Я вышла из кабинета с комком в горле. Мне было противно. И одновременно страшно — а вдруг он прав?

Вечером я рассказала всё Диме, который пришёл помочь с настройкой нового планшета.

— Кать, — он повернулся ко мне, — ты художник. Твои работы — это твои дети. Если кто-то хочет их купить, значит, они нужны людям. В чём проблема?

— Дима, проблема в том, что это не покупка картин, — вздохнула я. — Декан предлагает найти не меценатов, а папиков для молоденьких дурочек. По сути, это попытка проституции, только прикрытая красивым словом «меценатство». Я не хочу, чтобы какой-то богатый дяденька содержал меня в обмен на мои работы. Это не про искусство, это про… ну ты понял.

Дима присвистнул и помолчал.

— Ну, если ты так это видишь… тогда, наверное, не стоит. Но разве нельзя просто продать картину, без этих дурацких обязательств?

— Можно, — ответила я. — Но декан хочет, чтобы мы искали именно «спонсоров» на длительные отношения. Это мерзко.

— Тогда, может, просто пошли его подальше? — усмехнулся Дима. — Или участвуй, но не ставь никаких цен. Пусть работы висят просто так. Если кому-то понравится — он сам сделает предложение. А если нет — никто не купит тебя вместе с картинами.

Я задумалась. В его словах был здравый смысл. Не всё же сразу клеймить.

— Знаешь, а ведь ты прав, — сказала я. — Я буду участвовать, но не стану назначать цены. Пусть мои работы висят без ценников. Если кто-то захочет их купить — пусть предлагает сам. А если нет — значит, не время.

— Вот и отлично, — улыбнулся он. — Ты талантливая, разберёшься.

Апрель. Конфликт с куратором

Я решила участвовать, но на своих условиях. Анна Сергеевна, узнав об этом, вызвала меня к себе в кабинет.

— Катя, я не советую тебе участвовать, — сказала она, не глядя на меня. — Это не выставка, это балаган. Там не искусство ценят, а деньги. И декан ваш… — она поморщилась, — он тот ещё делец.

— Анна Сергеевна, я просто хочу попробовать, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я не буду ставить цены на свои работы. Пусть висят просто так.

Она подняла на меня удивлённый взгляд.

— Это интересно. А декан знает?

— Пока нет. Но я ему скажу. Если он против — значит, я не участвую.

— Смелая, — усмехнулась Анна Сергеевна. — Ладно, посмотрим, что из этого выйдет. Но знай: я тебя предупреждала.

Я вышла от неё с лёгким сердцем. По крайней мере, я не предавала себя.

Декан, узнав о моём решении, сначала помрачнел.

— Смирнова, ты стреляешь себе в ногу, — сказал он. — Без цены твои работы никто не воспримет всерьёз.

— Владимир Петрович, я хочу, чтобы их воспринимали как искусство, а не как товар с биркой, — ответила я. — Если кто-то захочет купить — он сам назовёт сумму. А если нет — значит, не судьба.

Он долго смотрел на меня, потом махнул рукой:

— Делай как знаешь. Но помни: я тебя предупреждал.

Я кивнула и ушла. Дома я долго сидела перед своими рисунками. Вспомнила, как мы гуляли с Димой в сентябре, как он стоял рядом и молчал, пока я рисовала. Как пахло осенью, как светило солнце. Я выбрала три акварели — те самые, с Патриарших прудов, с Воробьёвых гор и вид из окна училища. В них была Москва. Моя Москва. Тёплая, живая, непарадная.

— Бабуль, — сказала я, — ты как думаешь, правильно я делаю?

— А ты сама как думаешь? — спросила она, не отрываясь от вязания.

— Думаю, что правильно.

— Ну и всё, — кивнула она. — Бабушка всегда верила в твой талант. А эти… — она махнула спицами в сторону окна, — пусть говорят что хотят.

Выставка в галерее Кащеева

Выставка открылась двадцать пятого апреля. Галерея оказалась небольшой, но уютной — старый особняк в центре, высокие потолки, лепнина на стенах. Мои три работы повесили в углу, но на видном месте. Рядом с ними не было никаких ценников — только маленькие таблички с названием и моим именем. Я пришла на открытие с мамой и папой. Бабушка отказалась — сказала, что «нечего ей там делать, старухе». Но я знала, что она просто волнуется.

— Здорово, дочка, — папа обнимал меня за плечи. — Настоящая художница.

— Катя, это очень красиво, — мама смотрела на акварели и улыбалась. — Я даже не знала, что ты так можешь.

— Мам, ты мои рисунки дома сто раз видела.

— Дома — это одно, а здесь — совсем другое, — сказала она.

Пришёл Дима с огромным букетом тюльпанов. Пришёл Никита с шоколадкой. Пришла Алиса с бутылкой лимонада (шампанское в галерею не пустили). Было шумно, весело, пафосно. Я чувствовала себя почти звездой.

На третий день выставки, когда я уже успокоилась и решила, что ничего особенного не случится, мне позвонил незнакомый номер.

— Екатерина? — вежливый мужской голос. — Вас беспокоит секретарь Евгения Михайловича Кащеева. Евгений Михайлович просил передать, что он будет ждать вас завтра в галерее к часу дня. У него есть к вам предложение.

Я чуть не выронила телефон.

— Э-э-э… да, конечно. А зачем?

— Евгений Михайлович сам всё объяснит. До завтра.

Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке и хлопала глазами. Кащеев — это же владелец галереи! Тот самый, чьё имя вывешено на фасаде! Зачем я ему понадобилась?

Встреча с Евгением Михайловичем

На следующий день я пришла в галерею за десять минут до часа. Оделась понаряднее — белая блузка, юбка, серьги, которые подарил Дима. Волновалась так, что руки тряслись.

Евгений Михайлович оказался мужчиной лет пятидесяти, с сединой на висках, в дорогом костюме, но без галстука. Он сидел в своём кабинете, за огромным столом, и рассматривал что-то на планшете. Увидев меня, улыбнулся и встал.

— Екатерина? Проходите, присаживайтесь. Чай? Кофе?

— Кофе, пожалуйста, — выдавила я, садясь на край стула.

Он нажал кнопку селектора, велел секретарю принести кофе, и потом долго смотрел на меня. Я чувствовала себя мухой под микроскопом.

— Я видел ваши работы, — сказал он наконец. — Особенно вот эту, — он развернул планшет, и я узнала свой пейзаж Патриарших прудов. — Она мне очень понравилась. Я хочу её купить. Предлагаю тысячу рублей.

Я опешила. Тысяча рублей — для меня это были большие деньги, конечно. Но дело было не в сумме. Дело в том, что он так спокойно, будто покупал пакет молока, назвал цену за то, во что я вложила душу.

— Тысячу? — переспросила я, стараясь говорить ровно. — Евгений Михайлович, тысяча рублей — это, конечно, деньги. Но я… я не такая. Я не продаюсь за первую же сумму. Мой декан говорил, что на таких выставках ищут меценатов, но я не хочу быть чьей-то содержанкой. Извините.

Он поднял бровь и вдруг рассмеялся — не зло, а скорее удивлённо.

— Екатерина, вы меня неправильно поняли, — сказал он, качая головой. — Я не предлагаю вам стать моей… как вы сказали? Содержанкой. Мне нужна картина. Не вы. Картина.

Он подвинул ко мне чашку с кофе и продолжил:

— Понимаете, я коллекционирую городские пейзажи. У меня дома висят работы разных художников — известных и не очень. И ваш дворик на Патриарших… он точь-в-точь как тот, в котором я жил в детстве. Те же старые дома, та же лавочка. Я узнал его сразу. Мне не нужен меценатский контракт с вами. Мне нужна эта акварель на стене моего кабинета. Тысяча рублей — это не цена вашего таланта, это просто сумма, которую я готов отдать за конкретную вещь, которая мне дорога. Если вам кажется, что это мало, мы можем поторговаться. Но не надо сразу ставить на мне клеймо похотливого папика.

Я смотрела на него и чувствовала, как отступает злость. Он говорил искренне. И предложение его было честным — купить картину, а не меня.

— Простите, — сказала я тихо. — Просто декан вбил нам в головы, что все эти выставки — сплошная торговля художниками. Я перенервничала.

— Декан — делец, — пожал плечами Евгений Михайлович. — Ему выгодно, чтобы вы продавали как можно дороже и как можно чаще. Но я не декан. Я просто человек, которому понравилась ваша работа.

Он отпил кофе и продолжил:

— А что касается вашего страха «продаться» … Послушайте, Екатерина. Художник должен есть. Краски, холсты, кисти — всё это стоит денег. И если кто-то хочет заплатить за то, что вы создаёте, это не значит, что вы предаёте себя. Это значит, что вы становитесь профессионалом. А профессионал, в отличие от дилетанта, умеет ценить свой труд. Не только в творческом, но и в финансовом смысле.

Я молчала, переваривая услышанное. Он говорил то, о чём я боялась думать. И в его словах была правда.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я согласна на тысячу. Но только за эту картину.

— Отлично, — кивнул он. — А что насчёт двух других? Я хотел бы предложить вам их оставить. Через месяц здесь будет выставка современного городского пейзажа, и ваши работы идеально вписываются в тему. Если найдутся покупатели — я продам их сам. Вам не придётся ни с кем договариваться, ничего объяснять, краснеть и торговаться. Я беру все переговоры на себя. Вы просто получите деньги, если продажа состоится. Идёт?

Я удивлённо подняла бровь.

— А вы не боитесь, что я потом скажу, что вы меня обманули? Или что это как-то повлияет на мою репутацию?

— Екатерина, — он улыбнулся, — репутация художника страдает не от того, что кто-то продаёт его картины, а от того, как он себя ведёт. Вы не назначали цены, вы не искали спонсоров, вы не клянчили. Вы просто принесли работы и повесили их на стену. Всё остальное — моя забота. Если кто-то купит — значит, ваше искусство нашло своего зрителя. А если нет — работы вернутся к вам. Никакой грязи, никаких подпольных схем. Я гарантирую.

Я подумала. Тысяча рублей за первую картину — уже хорошо. А если продадутся и другие …

— Давайте попробуем, — кивнула я.

Он протянул руку, и мы пожали друг другу. Потом он достал конверт с деньгами и протянул мне.

— Екатерина, — сказал он на прощание, — не слушайте тех, кто говорит, что искусство должно быть бесплатным. Художник должен есть. А вы очень талантливы. Удачи.

Я вышла из галереи на ватных ногах. В кармане лежала тысяча рублей, а в голове крутилась мысль: «Я продала картину. Не себя. Картину».

Май. Экзамены и прощание с курсом

Май пролетел как один миг. Экзамены, просмотры, защита курсовых. Я сдала всё на «хорошо» и «отлично», хотя Анна Сергеевна на последнем просмотре сказала:

— Смирнова, ты прогрессируешь, но не расслабляйся. Летом работай. Рисуй каждый день.

— Обязательно, — пообещала я.

Дима тоже сдал сессию — без троек, что было для него подвигом. Мы отметили это в кафе на Нахимовском, ели пиццу и строили планы на лето.

— Ты в Москве? — спросил он.

— Да. А ты?

— А куда я денусь? — он усмехнулся. — Дедушку выписали, он теперь дома, мама рядом. Так что я свободен.

— Тогда будем гулять, — сказала я. — Я хочу нарисовать Москву летнюю. Зелёную.

— А можно с тобой?

— Конечно. Ты же мой главный критик.

Мы засмеялись. Никита тоже звал гулять, но я почему-то всё чаще выбирала Диму. Алиса, заметив это, подмигивала и говорила: «Я же говорила, ты слепая». Но я отмахивалась. Никакой слепоты. Просто с Димой было... спокойно. Как дома.

Лето. Тишина и работа

Июнь и июль я рисовала. Много. Заказы на Pirosok приходили чаще — теперь у меня было почти триста подписчиков, и иногда я получала по два заказа в неделю. Деньги капали на карточку, и я даже купила себе новый планшет — б/у, но хороший.

Про картины в галерее я почти забыла. Евгений Михайлович не звонил, и я думала, что их так никто и не купил. Ну и ладно. Зато тысяча рублей, которую он мне дал, ушла на подарок бабушке — новую кофеварку. Бабушка была счастлива.

Мы с Димой гуляли по Москве. Ходили в парк Горького, катались на лодках, ели мороженое. Я рисовала, он фотографировал. Иногда к нам присоединялся Никита, и мы втроём бродили по городу. Никита пытался шутить, Дима молчал, я чувствовала себя неловко. Но всё равно было хорошо.

— Кать, а у тебя есть кто-то? — спросил Никита однажды, когда мы остались вдвоём (Дима ушёл за водой).

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, парень.

Я засмеялась:

— Нет. А что?

— Да так, — он пожал плечами. — Просто интересно.

Я посмотрела на него. В его глазах было что-то... Но я не стала вникать. У меня учёба, картины, заказы. Не до романов.

Середина августа. Звонок

Пятнадцатого августа, когда я сидела дома и дорисовывала очередной заказ (портрет хаски в космосе — клиентка была с приветом), зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.

— Екатерина? Это Евгений Михайлович. Приезжайте в галерею завтра к одиннадцати. Есть разговор.

Сердце ёкнуло. Я приехала на полчаса раньше. Галерея была закрыта, но меня впустил секретарь. Евгений Михайлович сидел в своём кабинете и улыбался во весь рот.

— Садитесь, Екатерина, — сказал он. — У меня для вас новости.

Он достал из стола папку и протянул мне. Там были документы — какие-то договоры, квитанции.

— Я продал обе ваши картины, — сказал он. — Одну за тысячу сто долларов, вторую — за тысячу четыреста. Итого две тысячи пятьсот долларов.

Я уставилась на него. Две тысячи пятьсот? Долларов?

— Это… это правда? — выдохнула я.

— Правда. Покупатели — серьёзные люди, коллекционеры. Оба в восторге. — Он откинулся на спинку кресла и вдруг рассмеялся. — А знаете, что самое забавное? Я про себя хохотал, когда они расхваливали ваши работы. Один говорил: «Какой тонкий свет, какая атмосфера! Это вам не бездушные абстракции». Второй подхватывал: «Да, видно настоящего мастера, чувствуется рука». А я сидел и думал: если бы они знали, что автору — девятнадцать лет, что она учится на первом курсе и рисовала эти виды просто потому, что гуляла с другом… — Он снова засмеялся. — Они бы, наверное, удивились. Но главное не это.

— Помните ту самую первую картину, ваш дворик на Патриарших, которую я купил за тысячу рублей? Ко мне уже трижды приходили люди и предлагали за неё пять, шесть, а последний раз — даже восемь тысяч долларов. Представляете? Я, конечно, отказался — она мне самому дорога. Но я вам рассказываю это не чтобы похвастаться, а чтобы вы знали: ваше искусство реально ценят. И будут ценить ещё больше.

Он протянул мне конверт.

— Здесь все деньги за проданные работы — две тысячи пятьсот долларов. Я ничего не вычитаю. Никаких комиссий, никаких процентов. Я выступил посредником от чистого сердца, потому что ваши картины мне искренне нравятся. Поздравляю, Екатерина. Вы теперь не просто студентка, а востребованный художник.

Я взяла конверт дрожащими руками. Но Евгений Михайлович не отпускал меня взглядом.

— И ещё одно, — сказал он, чуть понизив голос. — В следующем году я планирую новую выставку молодых художников. Тема — «Люди моего двора». Я бы очень хотел снова видеть вас среди участников. Вы получите тему заранее — уже сейчас, если согласитесь. Сможете подготовиться основательно, не спеша. Но есть условие: вы не должны рассказывать о теме никому из других участников. Пусть для них это будет сюрпризом. Идёт?

Я задумалась. «Люди моего двора» … Я редко рисую людей. В основном город, дома, улицы. Но портреты, особенно не постановочные, а живые, из повседневности — это совсем другая история.

— Евгений Михайлович, я нечасто рисую людей, — честно призналась я. — Но… это интересный вызов. Я попробую. Спасибо, что приглашаете.

— Вот и отлично, — он широко улыбнулся. — Я в вас верю. А тему держите в секрете. Ни подружкам, ни родителям, ни даже своему Димке. Договорились?

Я кивнула, чувствуя, как внутри загорается предвкушение. Новая выставка. Новая тема. Новые люди — буквально.

— Договорились.

Я вышла из галереи, сжимая в руке конверт с деньгами и новое задание, которое будоражило воображение.

Дома. Разговор с бабушкой

Вечером я пришла домой, всё ещё не веря в происходящее. Бабушка, как всегда, сидела на кухне, вязала и поглядывала в окно. Увидев моё лицо, отложила спицы.

— Ну что, Катюша? Вижу, случилось что-то важное.

Я выложила на стол конверт.

— Бабуль, тут деньги. Много. За мои картины. Две тысячи пятьсот долларов.

Бабушка медленно сняла очки, протёрла их, надела снова и уставилась на конверт.

— Ох ты ж… — только и выдохнула она. — Это сколько ж в рублях будет?

— Не знаю, но очень много. Евгений Михайлович продал две мои акварели коллекционерам.

Бабушка помолчала, потом взяла меня за руку.

— Катя, я тебя с пелёнок знаю. Ты у нас добрая, щедрая, сразу побежишь всем подарки покупать. И маме, и папе, и мне, и Димке, и Алиске. Я права?

Я виновато улыбнулась.

— Ну… да. Я хотела маме путёвку, тебе плиту новую…

— Погоди, — бабушка подняла палец. — Плита еще подождет. А мама наша и без тебя путёвки приобретет. Ты послушай старуху. Деньги эти — они не просто так. Это твой труд, твои нервы, твоё сердце. И жизнь — штука непредсказуемая. Завтра учёбу не оплатишь, послезавтра краски понадобятся дорогие, а там и вовсе может случиться что. Отложи ты эти деньги. На чёрный день. Пусть лежат, греют душу. А когда будет настоящая нужда — тогда и потратишь. И маме с папой лучше помочь не подарками, а тем, что ты спокойна и обеспечена. Поняла?

Я смотрела на бабушку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она, как всегда, была права.

— Поняла, бабуль. Спасибо.

— Не за что, — она снова взялась за спицы. — Ты умница, Катюша. И талант у тебя настоящий. Только голову не теряй. А деньги убери подальше, в банк какой или куда там сейчас кладут. Я в этом не разбираюсь, но ты сообразишь, в крайнем случае Диму спросишь.

Я кивнула, спрятала конверт в ящик стола и пошла к себе в комнату. Села за рабочий стол, включила компьютер. На тайном аккаунте Pirosok пришло новое сообщение — ещё один заказ. Я улыбнулась и принялась за работу.

За окном шумела Москва. Моя Москва. Тёплая, живая, немножко обшарпанная, но такая родная. А впереди был новый учебный год.

Москва. Моя любовь. Моя судьба.