Право молчать (гет)

Дым лезет в глаза, и я моргаю. Барная стойка липкая от пива, я ставлю локоть, и он приклеивается. Катька пьёт «Б-52», закусывает лимоном, морщится, но лезет за добавкой. Ленка уже танцует на подиуме с каким-то парнем в майке «Rammstein». Я стою в толпе, и вдруг чьи-то руки ложатся мне на талию. Я оборачиваюсь. Высокий, в белой рубашке, улыбается так, будто мы знакомы сто лет.

— Танцуй, — говорит он, перекрывая музыку.

— Я и так танцую.

— Одна?

— А какая разница?

Ему нравится мой ответ. Я вижу это по его глазам — они становятся масляными. Он смеётся. Меня зовут Макс, говорит он, хотя я не спрашивала. Мне всё равно, как его зовут. Мне важно только одно: он меня выбрал. Сейчас, в этой толпе, среди всех накрашенных и голых пупков — он выбрал меня.

Он меня куда-то ведёт, рука на пояснице — тяжёлая. Я знаю, что будет дальше. Я знаю это так же точно, как знаю, что после текилы будет изжога. Я хочу этого. Правда хочу.

В четыре утра мы сидим на лавочке у Катькиного дома. Я, Катька, Ленка. Замерзли, зуб на зуб не попадает, но расходиться нельзя — надо обсудить. Я молчу. Они говорят, а я смотрю на фонарь и думаю о своем. О том, что у Макса был запах — дорогой одеколон и горячие руки.

— Ну и как он? — спрашиваю я.

— Офигенно, — Катька закуривает, руки трясутся. — Два раза.

— Врешь.

— Ну, почти. Он классный. Зовут Дима. Работает в банке.

— А чего ты трясешься?

— Холодно.

— Не ври.

Катька молчит, потом говорит тихо:

— Страшно.

— Чего?

— Не знаю. Что завтра позвоню — а он не возьмет трубку. Что все это... ну его. Пустое.

Мы молчим. Ленка смотрит в темноту.

— А пошли еще по одной? — предлагает она. — У меня в общаге есть.

— У меня пара в девять, — говорю я.

— Да брось. Один раз живем.

«Один раз живём». Я буду повторять эту фразу себе ещё много лет. Каждый раз, когда буду делать то, о чём потом пожалею. Потому что если не повторять — придётся признать, что я что-то сделала не так.

Мы идем к Ленке. Пьем портвейн из горла. Ржем над чем-то глупым. Потом я засыпаю на чужой кровати, и мне снится Макс. Мы с ним уехали из клуба. Мы танцуем медляк у него в комнате под «Eminem — Stan», и это смешно и странно. Он гладит меня по голове и говорит, что у меня красивые глаза. А потом я просыпаюсь и понимаю, что это был только сон. А Макс потом ушёл с другой. Я это видела… Главное, что во сне было тепло, а наяву — холодная скамейка и портвейн, от которого изжога.