Соратники (гет)

До вечера следующего дня Акакий Фразибулович не только не спал, но даже не присел. Поначалу вместе с агентами шерстил проходные дворы вкруг того места, где произошло злодеяние, а на брусчатке еще виднелись пятна крови, лишь к утру смытые разразившимся дождем. Точно так же скрупулезно были проверены дома, к коим прилегали проходные дворы, опрошены дворники и управляющие, если в домах располагались наемные квартиры и нумера. Никаких следов Герца.

Рассудком Царапко понимал, что действия агентов бессмысленны: сам он на месте беглеца выскочил бы на одну из соседних улиц и там взял окрестного лихача, которые, кстати, также были допрошены в течение последующих трех дней — и также безрезультатно. Но логичные рассуждения — одно, а осознание того, что на льду в мертвецкой неподвижно лежат окоченевшие тела его людей (раненый дворник спустя несколько часов тоже скончался в больнице), было невыносимым. И ведь роковую ошибку допустил именно он, начальник сыскной полиции, недооценив Герца, которого, следуя общему заблуждению, принимал за фата и шулера.

То, что его промахом могли воспользоваться недруги (и воспользовались), выставив Царапко в невыгодном свете перед вышестоящими, его как раз не волновало. Он прекрасно знал, что со своей цепкой хваткой ищейки без работы не останется — в конце концов, и занятия частным сыском никто ему не воспретит. Но ведь на нынешней должности он точно приносил куда больше пользы, не говоря уж о внедрении в работу уголовной полиции всевозможных технических новшеств.

В эти дни Царапко не раз благословлял судьбу за то, что не обзавелся семьей: сейчас она стала бы для него обузою.

Он остался благодарен Легировскому: тот в своем репортаже для «Московского листка» почему-то даже не попенял полиции за никудышную организацию операции, чего не преминул бы сделать ранее. Чем вызвано такое благородство, Царапко не знал.

Пока он и его агенты, как говорится, носами землю рыли, и безрезультатно, у Акакия Фразибуловича не было времени думать также и о том, почему и куда исчез граф Лопухин, который не менее него самого был заинтересован в скорейшей поимке негодяя Герца.

Но эта последняя загадка разрешилась довольно скоро и весьма неожиданно. Случилось это как раз тогда, когда Акакий Фразибулович наконец прикорнул на старой кушетке в своем кабинете, зябко поджав под себя ноги; кушетка была коротковата и немилосердно скрипела, но сон сморил начальника сыскной полиции мгновенно. Так что его помощник, коллежский секретарь Сипетович, немолодой, лысеющий, подслеповатый и благоговеющий перед начальством, едва его добудился, осторожно тряся за плечо.

Но подняли Царапко не эти робкие потряхивания, а отчетливо произнесенное знакомым решительным голосом:

— Акакий Фразибулович, у меня к вам неотложное дело!

Тот встряхнулся, будто облитый ледяной водой, и присел на кушетке, исподлобья глядя на статского советника Лопухина — тот возвышался над ним, сосредоточенно хмуря тонкие брови, его черный плащ блестел от дождя, мерно колотившего в стекла кабинета. За спиной Лопухина неуверенно маячил малец лет двенадцати, в какой-то рыбацкой робе не по росту и с пузатым саквояжем в руках, курносый и сероглазый, вертел с любопытством головой.

— Это что еще за паж Керубино с вами, ваша светлость? — хриплым со сна голосом осведомился Царапко, будто спросить больше было не о чем.

Лопухин как-то через силу усмехнулся:

— У вас в приемышах Семен Тужилин, а у меня Нил Головатых, тоже на улице подобрал, к делу пристраиваю. Ступай, Нил, за дверью подожди.

Паренек тотчас повиновался, бросив на Царапко еще один боязливо-любопытствующий взгляд из-под русых вихров. Следом на цыпочках, подчиняясь знаку начальника, вышел и Сипетович.

— Говорите, Николай Николаевич, — негромко сказал Царапко, едва дверь кабинета плотно закрылась.

Но он никак не ожидал услышать того, что услышал:

— Государь Константин Александрович нынче же отправляет меня в Петербург, а потом по маршруту Кронштадт — Владивосток на судне «Победослав». Это его личное поручение, данное мне несколько часов назад.

Граф вновь скупо усмехнулся, глядя на ошеломленное лицо начальника сыскного отделения.

— Как? Зачем? — выдохнул тот.

— В качестве личной охраны его императорского высочества цесаревича Михаила Константиновича, — бесцветным голосом отчеканил Лопухин. — «Победослав» практически совершит кругосветное путешествие, дабы наследник престола подписал в Японии дружественный договор с микадо, а потом во Владивостоке он примет участие в торжественном открытии Транссибирской железнодорожной магистрали и забьет золотой костыль в честь этого события.

— Царица небесная… Да он себе ногу раздробит, а не костыль забьет, — не сдержался Царапко.

Подвиги Михаила Константиновича были широко известны в обеих столицах — вечные кутежи, распутные девицы, карточные игры, длинная свита прихвостней. Удивительно, как это наследник ухитрился не сойтись поближе с беглым бароном Герцем, чтоб этого аспида приподняло да грохнуло. Впрочем, аспид сей, сумрачно припомнил Царапко, судя по фонографической записи, как раз не стал бы покушаться на жизнь цесаревича — беспутный и слабый император на российском троне его ячейке был очень даже на руку.

— Я обязан присмотреть, чтобы и этого не случилось, — пожал плечами Лопухин. — А вообще я должен увезти его подальше от заговора, зреющего в монархических кругах, о чем и стало известно государю.

Значит, заговор супротив наследника престола все-таки существует, понял Царапко, только не в среде революционеров, а в кругу преданных монархии людей, наверняка весьма высокопоставленных!

— Бог ты мой, — пробормотал он, поднимаясь, чтобы налить себе воды из графина. — Тяжелая доля вам выпала, Николай Николаевич. Послушайте! — снова осенило его. — Да ведь сей заговор, ежели что, последует за вами!

Лопухин сумрачно усмехнулся.

— Я в этом абсолютно уверен, хотя подготовка к отъезду цесаревича велась под строжайшим секретом. Государь сказал, — поколебавшись, добавил граф, — что доверять он может только мне.

«Еще бы», — со вздохом подумал Царапко.

— Но я сейчас не о наследнике. Мы с вами слышали, — негромко и горячо продолжал Лопухин, — что говорил Герц своему подельнику. Их мишенью станут другие, более здравые члены императорской семьи, коих я уже никак не смогу защитить.

«В том числе великая княжна Екатерина Константиновна», — эти слова не были произнесены вслух, но Акакий Фразибулович будто услышал их.

В кулуарах министерства ему приходилось сталкиваться со сплетнями о том, что-де великая княжна и граф Лопухин связаны некими романтическими узами. Но даже светским сплетникам было яснее ясного: Лопухин никогда не сможет претендовать на руку Екатерины Константиновны, даже будучи родом из знатной семьи. Княжне прочили в супруги бельгийского принца.

Похоже, слухи были правдой, понял Царапко, глядя на замкнутое лицо Лопухина. Тот словно говорил: «Не замай». И одновременно просил о помощи.

— Приложу все усилия, чтобы изловить негодяя, можете не сомневаться, — твердо проговорил он. — Удачи вам, Николай Николаевич.

Тот снова кивнул, на сей раз с явным облегчением, будто некий невидимый, но тяжкий груз упал с его плеч, и крепко пожал Царапко руку. Через несколько мгновений дверь за ним закрылась.

Акакий Фразибулович тяжело опустился на кушетку и потер лоб ладонью. Потом раздраженно отмахнулся от Сипетовича, осторожно просунувшегося в дверь со стаканом чая. Чутье подсказывало ему: выполнить обещание, только что данное Лопухину, будет нелегко.

Так и получилось. Дни мелькали за днями, а мерзавец Герц со своей революционной ячейкой как сквозь землю провалился. Труп застреленного им приспешника лежал в морге неопознанным: не помогло ни снятие отпечатков пальцев, ни сравнение посмертного портрета с имевшимися в картотеке. Пришлось захоронить покойника как неизвестного бродягу.

Но то же самое чутье безошибочно подсказывало Царапко, что дело Герца вскоре приобретет новый поворот.

* * *

Генерала Чомгина, московского обер-полицмейстера, тучного и одышливого брюзгу, дело об убийстве агентов сыскной полиции интересовало постольку, поскольку благодаря ему можно было утопить несносного Царапко, этого низкородного выскочку, назначенного министерством. Но, к превеликому сожалению генерала, сие снова не удалось. Поэтому, когда спустя почти два месяца после происшествия на Спиридоновке у генерала появился новый повод избавиться от неугодного сыщика, Чомгин не преминул им воспользоваться.

Повод этот прибавил Акакию Фразибуловичу бессонных ночей. Но когда он стоял навытяжку перед столом обер-полицмейстера, не отводя ставшего оловянным взгляда от багровой физиономии начальства, то ничем не показал, что сердце у него захолонуло.

А говорил Чомгин, сипя и задыхаясь, вот что:

— Получены сведения, что в Москву должна прибыть некая авантюристка, опасная мошенница, дерзающая выдавать себя, — он назидательно поднял пухлый, как сосиска, указательный палец, — за великую княжну Екатерину Константиновну. Вот описание ее примет, полученное по телеграфу из Крымского отделения сыскной полиции, — он взял со стола и раздраженно протянул Царапко листок желтоватой бумаги. — Все городовые и околоточные надзиратели получат эти приметы, но и ваши агенты, отставив иные дела, обязаны заняться розыском преступницы, компрометирующей семью государя. Сам государь, как известно, вместе с великим князем Дмитрием пока что находятся в Петербурге, а обе великие княжны летом в Ливадии пребывать изволят. Действуйте! Будете докладывать мне о предпринимаемых для розыска мерах регулярно! Головой мне ответите! Слышите? За отсутствие должных результатов — головой!

Генерал точь-в-точь индюк, хоть и Чомгин, хмуро подумал Царапко, сухо откланявшись. Лицо его все еще хранило каменное выражение, когда он проворно сбегал по мраморным ступеням ведущей в фойе лестницы начальственного особняка. Как писал поэт: «И на челе его высоком не отразилось ничего». Ничего из напряженных раздумий и предположений, закипевших в голове, коей ему и предстояло отвечать за возможный провал.

Усаживаясь в резво подкатившую извозчичью пролетку, Акакий Фразибулович уже точно знал, что предпримет и куда сейчас направится.

Он соскочил на тротуар перед редакцией «Московского листка», сунув извозчику двугривенный. Оглядевшись, присел за вынесенный наружу столик из кофейни на углу — кофе в этом заведении, бесспорно, уступал тому, что можно было отведать у Поплохиди, но что поделаешь. Впрочем, он потребовал у подбежавшего полового графин холодного клюквенного морсу — жара в первопрестольной в эти августовские дни могла сравниться с крымской, к слову о Ливадии.

Одним духом осушив стакан и утерев взмокший лоб, Царапко ухватил за плечо шмыгавшего рядом белобрысого парнишку лет тринадцати в замызганном клеенчатом фартуке — тот, видать, был на побегушках у полового. Показал ему пятак и внушительно проговорил:

— Подымешься во-он туда, на третий этаж, в редакцию «Московского листка», спросишь журналиста Легировского и скажешь ему, что его, мол, внизу у кофейни по делу дожидаются. По неотложному делу, понял? Ну, ступай.

Свежий выпуск «Московского листка» выходил в свет завтра — значит, по здравом размышлении, Легировский должен был сейчас пребывать в редакции, дописывать свои фельетоны, а не собирать для них материал.

Он угадал верно: через несколько минут богатырская фигура репортера, одетого по-босяцки — в рубахе навыпуск и измятых штанах, — воздвиглась на крыльце дома напротив. Царапко чуть усмехнулся, бросил подбежавшему мальчишке заслуженный пятак и кивнул безошибочно подошедшему к его столику Легировскому:

— Присаживайтесь, Владимир Алексеевич. Надо срочно кое-что обсудить.

От рукопожатия репортера у начальника сыскного отделения слиплись пальцы, но он, однако ж, и бровью не повел. Продолжил спокойно:

— В гляделки играть не будем, Владимир Алексеевич, мы друг о друге знаем, и, надеюсь, вы обо мне столь же достойного мнения, что и я о вас.

Репортер на миг поднял густые брови, но едва заметно кивнул, соглашаясь. Прогудел неторопливым басом:

— Что за дело у вас, Акакий Фразибулович?

Поименовал, улыбнулся про себя Царапко, не стал «господином» в нос тыкать. Вместо ответа он столь же сдержанно осведомился:

— Что вам известно о морских приключениях нашего общего знакомца, графа Лопухина? Давайте сравним наши сведения.

Однако, чуть не сказал: «показания».

Легировский хмыкнул, пальцем поманил все того же белобрысого парнишку, крутившегося рядом — видимо, в надежде на чаевые от господ, — потребовал принести лимонного чаю со льдом и снова повернулся к Царапко, терпеливо ожидавшему ответа.

— Наша газета, как и все, писала, что он сопровождает наследника в Японию — на «Победославе», бывшей императорской яхте, а ныне корвете. Сам же «Победослав» сопровождался канонеркой «Чухонец». Оба экипажа приняли бой с исландскими пиратами у Фарерских островов — полагаю, по наущению британцев, замысливших взять Михаила Константиновича в плен или вовсе убить, они на такие штуки горазды. — Он замолк и снова вопросительно поднял брови, глядя на собеседника, — так ли, мол.

Тот кивнул и подытожил краткий рассказ столь же коротко:

— Великий князь Михаил остался цел и невредим, «Победослав» продолжил свой путь в Японию, а вот «Чухонец» погиб со всем экипажем. Русские моряки отдали жизни за жизнь наследника престола, честь им и слава.

— Аминь, — буркнул Легировский, отпив глоток чаю из принесенного ему стакана, и поморщился. — Моя бы воля, я бы… Впрочем, о том промолчу, ибо мое мнение значения не имеет. Но известий о гибели графа Лопухина не поступало, иначе бы я знал.

Царапко немного помолчал и наконец с расстановкой проговорил, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как округляются глаза Легировского:

— Верно, Николай Николаевич остался в живых. Но был выброшен за борт взрывной волной, подобран пиратской шлюпкой и какое-то время провел в плену на Шпицбергене, в угольных шахтах. Настоящая каторга, насколько мне известно.

Он вновь на несколько мгновений умолк, вдруг ярко представив себе скрипящую раскачивающуюся клеть, опускающуюся в черную ледяную бездну, будто в преисподнюю. Ему доводилось бывать в сырых штреках, похожих на норы, под страшной толщей давящей сверху земли. Но было сие, конечно, не на Шпицбергене, а в Юзовке, где ему в самой ранней юности довелось служить помощником инженера. Как же сумел выжить в адских исландских шахтах Лопухин? Небось и мальчонку своего — как его там, Нил? — сумел спасти, почему-то Царапко в этом не сомневался.

Он кашлянул и, не отводя глаз от ошеломленного лица Легировского, невозмутимо продолжал:

— Лопухин там не задержался, поднял мятеж и организовал для побега других рабов с захваченных пиратами ранее кораблей, в том числе российских. Мятежникам удалось захватить пиратскую баркентину и догнать на ней «Победослав», так Лопухин и вернулся к своей миссии — охране цесаревича. Везуч, чертяка! Но эти сведения, конечно, должны остаться строго между нами, вам их пока что все равно никто не подтвердит, — добавил он с некоторым злорадством и откровенно захохотал, видя, как Легировский хватается за голову.

— Да вы издеваетесь, что ли, треклятый вы садист?! Дразнить меня изволите?! — гневно прогремел он, даже приподнявшись со стула, но тут же утих, когда на него изумленно обернулись прохожие.

— Я вас не для того позвал, чтобы дразнить, Владимир Алексеевич, — спокойно проговорил начальник сыскной полиции. — В конце концов, Лопухин, исполнив возложенную на него государем миссию, вернется в Москву, в чем я не сомневаюсь. Вот тогда и пишите хоть свои заметки, хоть настоящий роман о его приключениях, ежели он пожелает вам о них рассказать.

— А для чего ж вы меня сюда позвали? — глядя исподлобья, проворчал Легировский. Медведь, истый медведь.

Вместо ответа Акакий Фразибулович извлек из бумажника и положил на стол перед репортером сложенную вчетверо телеграмму, врученную ему генералом Чомгиным.

— Прислано Крымским отделением сыскной полиции. Описание примет некоей мошенницы и аферистки, предположительно прибывающей в Москву и дерзающей выдавать себя за великую княжну Екатерину Константиновну. Мошенницу сию дерзновенную велено опознать и задержать, но очень аккуратно, доложив о ней лично генералу Чомгину, — закончил он почти весело. — Читайте.

Легировский впился в листок столь же ошалевшим взором, что и давеча. Но, вопреки ожиданиям Царапко, ничего не сказал. Лишь поманил к себе мальчишку-полового, что-то ему шепнул, указав на расположенную на углу книжную лавку, и сунул полтинник, хитро прищурившись в ответ на удивленный взгляд Акакия Фразибуловича — мол, и мы интриговать умеем, да-с.

Шустрый паренек вернулся почти тотчас же, бережно неся нечто, аккуратно завернутое в папиросную бумагу, — кажется, фотографический портрет в рамке, как смекнул Царапко. Догадался он и о том, для чего репортер сей портрет купил, — и не ошибся.

Легировский еще раз демонстративно перечел про себя телеграмму, потом развернул и показал сыщику фотографию, на которой была представлена семья государя: цесаревич Михаил, выглядевший весьма обрюзгшим даже с ретушированием, живо улыбающийся Дмитрий, младшая, пухленькая и круглоглазая десятилетняя Ольга и, наконец, Екатерина, открыто смотревшая в камеру ясными глазами. Светлые волосы собраны в простую прическу, платье тоже самое простое, без финтифлюшек. Голова гордо вскинута, взгляд прямой и пытливый — признак незаурядной натуры.

— Дерзает выдавать себя за великую княжну? — полушепотом осведомился репортер, вновь бережно заворачивая портрет в бумагу. — Или это сама великая княжна, сбежавшая из Ливадии от навязанного ей брака? То, что Екатерина Константиновна всячески противится решению папеньки выдать ее за Франца-Леопольда — секрет Полишинеля, и если сей чванливый бельгиец узнает про ее безумный поступок — помолвке конец.

Царапко откинулся на спинку стула и одобрительно улыбнулся:

— Вот и я так же рассуждаю. Но у нашей беглянки есть более высокая цель… — он сделал драматическую паузу, понуждая Легировского высказаться первым.

— Господь с вами, Акакий Фразибулович, — вымолвил тот наконец, покрутив головою. — Вы намекаете, что великая княжна, то есть, пардон, мошенница, выдающая себя за великую княжну, собирается предпринять невероятное путешествие через всю Россию-матушку — во Владивосток, дабы воссоединиться там с графом Лопухиным? Полноте, не верю! На дирижабле она туда, что ли, полетит?

— Зачем же на дирижабле? — пожал плечами Царапко, вновь наслаждаясь каждой минутой этого драматического диалога. — Подумайте еще, Владимир Алексеевич, — и вы вспомните, что вскоре во Владивосток по только что построенной Транссибирской железнодорожной магистрали отправится из столицы первый поезд. Точнее, два поезда.

Репортер взлохматил обеими пятернями свою шевелюру, словно сие действие и впрямь могло помочь ему думать.

— На литерном «бис» поедет великий князь Дмитрий, назначенный государем на должность наместника по Дальнему Востоку, и его свита… — пробормотал он себе под нос. — На второй состав — литерный — билеты невозможно достать, все раскуплены. Мой редактор не сумел выбить для меня сию командировку, каналья. Так что, вы полагаете, что Екатерина… что наша беглянка инкогнито сядет в этот поезд? Да вы романтик, Акакий Фразибулович!

Тот отпираться не стал, улыбнулся шире.

— Господи помилуй, — не успокаивался Легировский. — Но как же она намеревается купить билет? Положим, чтобы добраться сюда, она каким-то образом раздобыла себе пашпорт… но она не может не понимать, что жандармы повсюду разыскивают ее… да и молодой девушке по столь продолжительному пути невозможно ехать без защиты…

Он запнулся при виде лукавой ухмылки Царапко.

— Вы послужите ей защитой, Владимир Алексеевич, — негромко, но веско проговорил тот. — Считайте, что я вместо вашего редактора посылаю вас в командировку. Я раздобуду два билета на литерный на ваше имя с указанием «со спутницей». А сам тем временем буду ловить мошенницу, дерзающую выдавать себя за великую княжну. Но вместо обер-полицмейстера представлю ее вам. Возможно, сия эскапада будет стоить мне карьеры, — он вновь легко пожал плечами. — Но граф Лопухин заслужил свое счастье, и я помогу ему и Екатерине Константиновне, чем могу.

— Я не нищий и сам в состоянии оплатить билеты, — набычившись, буркнул репортер. Глаза у него так и горели азартом. — Только достаньте их.

Царапко снова кивнул и поднялся с места.

— Я разыщу вас тотчас, как все будут готово, — лаконично пообещал он. — Ждите.