Человек с Луны (гет)

Стоять в строю было для него делом новым.

Он куда больше привык к подразделениям, где уставную муштру не доводили до такой свирепой дотошности: там каждый и без нянек прекрасно знал своё дело, и нужды в столь жестких правилах просто не возникало. Даже в его школьные годы дисциплина в классе не доходила до такого. Здесь же выверять приходилось все: пятки — на строго заданном расстоянии друг от друга, носки — разведены под строго определенным углом; руки — точно вдоль корпуса, идеально параллельно телу; взгляд — вперед, глазами не водить. Так они и стояли, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, носками по одной линии, в пять шеренг — и, если как следует прищуриться, это даже отдаленно напоминало прямоугольник, — перед своей новой казармой.

Именно здесь им предстояло провести ближайшие три месяца начальной подготовки. Учебка. Или, как мимоходом называли это место армейские, «Е-программа».

— Добро пожаловать в мой наипрекраснейший учебный центр, здесь, в Массачусетсе, в самом прекрасном месте на всей этой божьей земле! — проорал мужчина, стоявший на трибуне перед ними.

Никакого микрофона или усилителя голоса у него не было, но, судя по тому, как далеко разносился звук, они ему и не требовались.

Им велели выстроиться по росту — от самых высоких к самым низким, — а затем встать в строй. На это ушло какое-то время: прежде в жизни большинство из них не участвовало ни в чем организованнее уличной толпы, и Эмия был одним из них. Впрочем, сама идея была достаточно простой, и после множества громких и ясных указаний они понемногу сумели сложиться в нечто, отдаленно похожее на прямоугольное построение.

— И что это за учебный центр! Лучший во всей галактике, и точка! Именно здесь создают величайших, самых крепких, сильных и умных солдат во всей Вселенной! Вопрос только один... годитесь ли вы, жалкие недоросли, для моего учебного центра?!

Все молчали, прикованные взглядом к человеку на трибуне; его последние слова еще звенели у них в ушах.

— Ну?! Годитесь?

— Сэр, так точно, сэр! — хором рявкнули они, наконец поняв, что от них требуется.

— Не слышу! ГРОМЧЕ!

— СЭР! ТАК ТОЧНО! СЭР!

— Хорошо! А теперь, новобранцы! Сегодня вы сделаете первые шаги к прославленным и священным рядам армии Альянса Систем! Гордитесь тем, что сами выбрали судьбу, в которой ваши действия будут иметь значение! Где ваша работа будет важна и ценна для всего Человечества!

Эмия почти слышал, как слово «Человечество» произносится с заглавной буквы, словно это некое священное понятие, противостоящее всему злому и чуждому. В сущности, это была обычная для любой организованной армии логика коллективного духа. Там, где прежде объединяли верность государству, этничность или культуру, теперь, когда сценой стала вся галактика, пришлось, похоже, расширить рамки и включить в число «своих» уже всё человечество.

— Но пока до этого далеко. Прямо сейчас каждый из вас — E1! А это значит, что пока вы почти ничего не стоите. Запомните это! Сейчас вы никто. Ничто, кроме ПОТЕНЦИАЛА! И когда я с вами закончу, когда вы доберетесь до E7, вот тогда вы наконец станете солдатами!

Остаток речи Эмия пропустил мимо ушей, лишь подыгрывая происходящему и краем глаза разглядывая свое новое пристанище и будущих товарищей. Возможно, из-за «мёртвого сезона», сказавшегося на составе добровольцев, боевой дух у них был не ахти. Похоже, в этот набор новобранцев собрались в основном перекати-поле да те, кто сам не знал, куда ему податься в жизни.

Не успел он оглянуться, как церемония посвящения закончилась. Речь была, наверное, вполне сносной — для такого рода речей, — но он почти не вслушивался. Ничего такого, чего он не слышал бы раньше, если не считать отдельных деталей и мелких оговорок. Вскоре их снова погнали дальше под неусыпным присмотром и по командам сержантов, то есть младшего командного состава. Выдача имущества, разбивка на группы по двадцать человек и распределение по местам прошли быстро и без заминок. Им показали их койки и личные ящики, которые они набили вещами так поспешно, как только смогли, прежде чем последовал приказ снова строиться и бегом отправляться на обед.

Еда оказалась именно такой, какой он и ожидал от армейской столовой, и, судя по всему, мало кому из них она пришлась по вкусу.

И всё же она была питательной, а его телу требовалось все, что можно было в него впихнуть, так что он ел без жалоб и несколько раз сходил за добавкой. Некоторые из его новых «товарищей» таращились на то, как самый мелкий из них умудряется смести вдвое больше любого другого, но ему нужно было нагонять их по телосложению, а времени на это и так оставалось немного. Если ради этого приходилось чуть сильнее выделяться — что ж, ничего не поделаешь.

Так что он ел, сколько мог, а потом съел ещё немного сверху.

На обратном пути ему пришлось тщательно следить за дыханием, чтобы ничего не пошло обратно, но и с этим он справился. После этого им велели снова все выложить и пройтись по спискам: сержанты выкрикивали название предмета, а новобранцы должны были поднимать его и ставить галочку напротив нужного пункта, подтверждая, что вещь у них на месте. Кто-то ворчал, что все это им выдали буквально только что и потерять что-либо они еще физически не успели. Но сержантам было все равно: список есть, галочки надо поставить.

А потом, поскольку они шли с опережением графика, их заставили проделать все заново, «на всякий случай». Следом по расписанию шли уже более будничные занятия, в основном ради того, чтобы приучить их к делам, которыми им предстояло заниматься постоянно. Эмия про себя это одобрил: чистка и проверка снаряжения на износ, повреждения и неисправности были, безусловно, важными навыками. Кто-то жаловался, что все вещи новые и потому в этом нет смысла, но Эмия знал: в поле снаряжение не станет слушать оправданий. Проверяй. И перепроверяй. Всегда.

К тому же некоторые новобранцы, похоже, вообще ни разу в жизни ничего не убирали и не мыли, так что шесть часов, потраченные на обучение обращению с разными швабрами, тряпками, губками, метелками для пыли и химическими средствами, были определенно не лишними. Тем более что поддерживать чистоту и порядок в казарме предстояло им самим. Против собственной воли он даже поймал себя на том, что с интересом разглядывает очевидный прогресс в материалах и конструкции некоторых уборочных инструментов, пока им всё это объясняли. Так что он впитывал каждое слово и каждый показ буквально как губка.

И, похоже, в этом он был единственным. Большинство новобранцев продолжало ныть, пока их за это не начали наказывать физически. Когда выбор встал между отжиманиями и уроком, как правильно вытирать пыль по углам, почти все наконец сдались.

Никакого оружия в первый день им не выдали и стрелять не учили, и Эмия подозревал, что так будет ещё несколько недель. Вместо этого их в основном будут кормить, гонять и закладывать базу под дальнейшую подготовку, попутно приучая к дисциплине и объясняя, как вообще всё устроено в армии. Он не знал, чего остальные ожидали, когда записывались сюда, но, учитывая, что сам он по сути был уличным беспризорником, винить армию за столь низкую планку ожиданий не собирался. Если изначально исходить из того, что новобранцы без чёткой инструкции не способны завязать себе шнурки, вероятность неприятных сюрпризов резко уменьшается.

Это он, в общем-то, и так знал по собственному опыту инструктора; здесь же просто увидел тот же принцип в действии.

Наконец, под конец дня их отвели обратно в казармы и сообщили, что до начала вечерних процедур у них есть час свободного времени. Строевой спуск флага Альянса Систем, перекличка, церемониальные приветствия от офицеров и всё в таком духе.

Всё это заметно отличалось от того, как когда-то была устроена его собственная учебка, но при разнице в масштабах и задачах иначе и быть не могло. Красные против синих, меч против щита, и все такое. В целом же лично для него день едва ли тянул даже на хлопоты: нужно было всего лишь слушать да выполнять приказы.

Легко, но скучно.

И не раз его мысли с какой-то странной тоской возвращались к нановолокным салфеткам для пыли.

— Капец, я и не думал, что будет так тяжко! — громко пожаловался парень в нескольких койках от него, рыбкой ныряя на матрас.

— Ага, жесть. Мы свои комбезы, наверное, раз двадцать пересчитали! — с не меньшим жаром подхватил другой. — Они что, думали, мы их сожрем, что ли?

— Пф. С той жратвой, которой нас тут кормят, я бы, может, и сожрал.

— Блин, я, короче, в сортир пошел — так со мной, на хрен, сержант зашла! Как, по-вашему, легко было ссать, когда она стояла и пялилась прямо на меня, а? Я-то думал, когда такая девка смотрит на твоё хозяйство, это должно быть приятно, но после той рожи, что она скорчила... не уверен, что у меня теперь вообще когда-нибудь встанет...

Все, кто был поблизости и слышал это, расхохотались, живо представив себе нервного новобранца, который чуть ли не усаживается на унитаз, пока каменнолицая сержант сверлит его взглядом. Кое-кто даже начал разыгрывать сценку, нарочито изображая, каким смущенным и нежным тот, должно быть, выглядел, под одобрительный гул остальных. Сам жалобщик ухмылялся: он уже явно вписывался в компанию и был откровенно доволен тем, что пришёлся ко двору.

Эмия тоже изобразил лёгкую усмешку, чтобы не выбиваться, но внимание его было приковано к другому: слишком многим здесь было явно не по себе. Смех и оживление служили мягким бальзамом после первого дня, который, похоже, вдребезги разбил немало ожиданий и грёз.

Дело было даже не столько в физической нагрузке, сколько в полной смене образа жизни.

Гражданская жизнь определялась свободой. Свободой делать что хочешь, когда хочешь и как хочешь. Но в армии сотня людей, мечущихся как куры без головы, порождала бы лишь лишний хаос. Вместо бессмысленных попыток пасти котов куда разумнее было вбить порядок в каждую мелочь и отрегулировать всё так, чтобы каждый точно знал, что и когда делается. Позже это, вероятно, изменится, но в первые месяцы за ними будут следить постоянно, и инструкторы из младшего командного состава станут без конца говорить им, что делать. Когда вставать, когда мыться, когда есть, когда спать и когда двигаться.

Так будет до тех пор, пока они не станут пригодны к переброске туда, где армии Альянса Систем понадобится новая шестерёнка.

— Эй, гляньте-ка! Наша единственная цыпа! — присвистнул один из них, когда в казарму вернулась молодая девушка.

На ходу та вытирала короткие рыжие волосы синтетическим полотенцем из нановолокон, проходя мимо дюжины коек. В отличие от тряпки для пыли, эти полотенца были созданы, чтобы впитывать влагу и сушить с поразительной эффективностью. Честно говоря, настоящее чудо техники и нечто, что Эмия уже добрых полчаса успел проанализировать у себя на койке.

Девушка — да какая там, почти девчонка, — подняла взгляд и нахмурилась на окликнувшего, но тот лишь рассмеялся, когда она прошла мимо.

— Хренасе, мы что, живём в одной комнате с девчонкой? Разве ей не должны были выделить отдельную, ну или типа того?

— Дубина, на кораблях для такой роскоши места не хватает. Тебе что, инструкции, которые нам прислали, читать было лень? — заметил другой, поднимая руку и активируя омни-инструмент.

Эмия с любопытством уставился на вспыхнувшую вокруг его предплечья голографическую конструкцию: омни-инструмент он видел впервые и теперь наблюдал за ним с неподдельным интересом.

— Чувак! У тебя омни-инструмент? Я думал, нам запретили!

— Не-а. Я просто взял его с собой и днём держал в ящике; устав это допускает.

— Чёрт! Я мог бы притащить все свои фильмы и...

— Да на хуй фильмы, кому они, на хуй, сдались! Что там про девчонок? — влез третий, швырнув во второго подушкой, чтобы тот заткнулся.

— Ну, можешь почитать раздел про недопустимые связи. Там всех замешанных чуть ли не свежуют, а потом, в назидании, вывесят их трупы . Ну... образно выражаясь. Так что валяй, приятель. Я бы с удовольствием посмотрел, как ты попробуешь, но красиво это не кончится. Хе-хе.

— Да не, это же в основном для офицеров и все такое. Мы-то пока просто курсанты, так что...

— То есть трахнуть её можно? — оживился самый озабоченный из них.

— Да дай договорить. По служебному уставу это всё равно считается «неподобающими отношениями».

— Да ну, бля...

Эмия отвёл внимание от троицы, когда девушка подошла и заняла койку рядом с ним. Она была худощавая и костлявая, едва крупнее него самого, а уж он-то в буквальном смысле вырос на улицах. Впрочем, по настороженности и сложению нетрудно было догадаться: она, вероятно, тоже.

Заметив его взгляд, она резко повернулась и уставилась на него в ответ.

— Чего? — почти прорычала она.

Да, точно выросла одна на улице, заключил он.

В тех местах, по которым он бродил ещё при жизни, дети и подростки часто сбивались в банды и стайки ради взаимной защиты. А значит, становились отличными глазами и ушами на местах, тем более что втереться к ним в доверие было легче легкого. Немного еды и воды, шоколад и пара шуток — обычно этого хватало, чтобы обзавестись союзниками в любом лагере или разрушенном городе, где он тогда оказывался. Странно ему было оглядываться назад и понимать, что в те поздние годы он ладил с сиротами войны лучше, чем с кем бы то ни было.

«Они были слишком невинны, чтобы понять, что я за человек на самом деле.»

Что для ребенка значили слова «массовый убийца» и «международный террорист», если от него он видел только тепло и принятие?

То, как она подобралась, как будто готовясь к драке, надеясь одной лишь демонстрацией агрессии заставить его отступить... все признаки были налицо. Пугливая, настороженная — и при этом удивительно легко читаемая. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, дожидаясь момента, когда она вот-вот снова откроет рот; когда напряжение успеет переступить черту и из противостояния превратится в неловкие гляделки.

И ровно в тот миг, когда она уже почти готова была махнуть на него рукой, — в ту самую критическую секунду, когда её ожидания на миг сбиваются, а настороженность ослабевает, — он заговорил.

— Эмия.

Назвавшись, он повернулся на бок, словно собирался спать. Даже с закрытыми глазами он почти физически ощутил её растерянность и едва заметно усмехнулся. Он и не собирался ее дразнить; просто в такие моменты у него это получалось само собой.

Через секунду она цокнула языком, легла на свою койку и тоже попыталась урвать немного сна. И все же её тихий ответ он не пропустил.

— Шепард.

* * *

Следующая неделя прошла как в тумане.

Не то чтобы быстро; просто всё слилось в одну бесформенную, вязкую кашу. На деле время, наоборот, будто ползло еле-еле: каждый день был забит работой и тренировками. На первый взгляд многое из этого казалось совершенно бессмысленным, если не считать самой физической нагрузки.

Но Эмия понимал: эта бессмысленная рутина была важнейшей частью создания надежной и отлаженной военной машины.

Перво-наперво, всё это служило способом для инструкторов оценить физические возможности новобранцев. Сколько отжиманий и подтягиваний ты можешь сделать? Как далеко пробежишь за десять минут? Как далеко прыгнешь с места? Все заносили в ведомости, а лучших наградили дополнительным выходным, который можно было прибавить к началу или концу любой официальной увольнительной. Система работала неплохо: она заставляла всех выкладываться по максимуму, и многие действительно лезли из кожи вон. А потом им объявили, что за прогресс в последующие недели тоже будут награждать.

Немало народу потом вслух сокрушалось, что в первый раз они так старались совершенно зря, но одно было бесспорно: пережитое их сближало.

Потом даже видимых причин для того, чтобы новобранцы все время были хоть чем-то заняты, становилось всё меньше. Если бы дело сводилось только к тому, чтобы привести всех в форму, хватило бы бега и физподготовки. Медленно, но верно они и так пришли бы в нужное состояние. Но суть была совсем в другом — в чем-то куда более важном, чем просто физическая выносливость. Чтобы армия работала, цепочка командования должна работать безупречно.

Приказ, отданный наверху, должен без помех доходить до самого низа и превращаться из слов в действие.

Поэтому их и заставляли заниматься бессмысленной работой. Бегать туда-сюда. Рыть канавы, а потом тут же засыпать их обратно. Перетаскивать вещи. Драить помещения, которые чистили всего несколько часов назад. И, конечно же, маршировать строем. Каждый должен был двигаться в такт со всеми остальными, чтобы весь строй шел как единое целое. Левая, правая, левая. Ритм, которого требовали сержанты и старшины, был безжалостно точен. Кто-то ворчал: мол, у армии и без того есть добровольческий церемониальный корпус. Но инструкторам было плевать, и они продолжали муштровать.

Так, понемногу, день за днём, физическая нагрузка росла, а бессмысленной работы становилось всё больше. Постепенно даже самые крепкие начали уставать: еды и отдыха им давали достаточно, но длинные дни всё равно выжимали их досуха. И выматывали не столько тело, сколько голову.

Именно в этом и заключался замысел инструкторов.

Изматывая новобранцев и приучая их к каждодневной каторге, офицеры и младший командный состав добивались сразу двух целей. Во-первых, приучали всех выполнять приказы без лишних вопросов. Во-вторых — и, как ни странно, даже важнее, — они вбивали в новобранцев чувство товарищества. Не зря теории им почти не давали. Не зря по-настоящему их почти ничему не учили. Если не считать редких, казавшихся случайными речей, думать им не требовалось вовсе.

Им просто не оставляли на это ни времени, ни сил.

Но Эмия прекрасно видел, что происходит.

Под внешним давлением группа неизбежно сплачивается изнутри. Рождается предпочтение своим. Возникает чувство «мы» — в противовес, а то и в прямой оппозиции, «им». Чужим. На поле боя это была самая сильная движущая сила из всех возможных. Сильнее веры, сильнее чести, сильнее даже любви — только связь со своими. Человек, который в обычной жизни никогда бы не решился нажать на спуск, в отчаянной попытке защитить товарища вдруг начинает убивать так, будто это самое естественное дело на свете.

Чтобы делать из людей солдат, нужны две вещи: готовность принимать приказ и решимость доводить его до конца.

— Ещё сотню приседаний! Живее!

— Вчера вы не сумели выдать мне двести отжиманий. Ну что ж, ничего удивительного, вы еще слишком задохлики. Но я здесь как раз затем, чтобы это исправить! Поэтому сегодня вы ВСЕ сделаете как минимум четыреста отжиманий!

Интенсивность тренировок росла постепенно, но уж точно не медленно.

Многим было тяжело держать темп, и причин тому хватало — от чисто физических до самых банально психологических. Но чаще всего всё упиралось просто в неумение терпеть боль и работать сквозь неё, пока не появится результат. Обычно это кончалось тем, что наказывали всех дополнительной работой. А поскольку никакого другого выхода, никакого способа сбросить накопившееся раздражение им не оставляли, оставался только один путь: становиться лучше. Некоторые пытались симулировать болезнь или полное изнеможение, но рано или поздно, когда группе требовалось, чтобы темп держали все, даже бездельникам и слабакам приходилось подтягиваться.

«Если я с этим не справлюсь, все станут смотреть на меня свысока.»

«Если я провалюсь, из-за меня всем остальным станет только тяжелее.»

«Раз они могут, я не имею права сачковать.»

Эмия видел эти мысли у многих на лицах, пока давление неделя за неделей неумолимо росло. Но для него всё было иначе. Физически ему, конечно, приходилось туго, но в голове у него это не значило почти ничего.

Легко, но скучно.

От него требовалось лишь одно: грамотно распределять нагрузку и восстановление, чтобы не перейти собственный предел. А значит, много есть и много отдыхать.

Поначалу на него косились, когда он жрал как не в себя, но вскоре остальные начали брать с него пример: их усиленный метаболизм включился в полную силу, стараясь поспевать за требованиями новой жизни. Они ели, ели и ели. И день за днем показывали поразительные результаты.

Ну, почти все.

У Эмии, по сути, не было никаких генетических модификаций, которые помогали бы ему, так что он отставал. Но всё равно держался на одной силе воли, балансируя на самой грани, лишь бы не загнать себя слишком сильно.

Лучше позволить его телу набирать форму своим ходом, чем заработать травму и откатиться назад. По разным причинам он воздерживался и от использования магической энергии, и от Укрепления. С одной стороны, это могли заметить, и тогда он привлек бы ненужное внимание. С другой, пока он был в состоянии справляться без этого, ему не хотелось прибегать к своим уловкам. Старое доброе упрямство — не сдаваться даже тогда, когда это уже не имеет никакого смысла, — снова поднимало голову. Впрочем, он был не единственным, кому трудно было поспевать за чужими физическими преимуществами и скоростью восстановления, так что жаловаться было не на что.

Наконец, к концу третьей недели, когда физический прогресс начал выходить на плато, объем бессмысленной работы пошёл на спад. И тогда обучение началось заново, с удвоенной силой.

Большая часть этого теперь сводилась к тому, чтобы приучить их жить как часть военной организации. Что делать, зачем, когда и как. Их учили процедурам и протоколам на все случаи жизни. Постепенно круг их знаний о том, как устроена армия, расширялся, а инструкторы только подкидывали все больше информации, чтобы их головы были постоянно заняты.

— Там, снаружи, среди мирняка, вы можете творить что угодно! Но не здесь! Здесь вы служите! А значит, у нас есть расписание! Есть графики! Есть нормы и есть дедлайны! Знаете, почему в армии это называют дедлайном — «мёртвой чертой»? ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ ВЫ НЕ УЛОЖИЛИСЬ В СРОК, КТО-ТО СДОХНЕТ!

Они учили звания и уставной этикет. Организационные схемы. Как читать и оформлять разные документы — в основном касающиеся их самих: как подать запрос на замену снаряжения, как оформить отпуск, как подать жалобу. Что от них ждут в повседневной службе и к чему готовиться дальше.

— Это книжонка ваш «Воинский устав». Читайте его. Учите его. Живите по нему. Пока вы служите в армии Альянса Систем, вся ваша жизнь будет крутится вокруг Устава! Практически любая проблема, с которой вы столкнётесь, скорее всего уже имеет решение на его священных страницах! Так что прежде чем отнимать у кого бы то ни было время своими вопросами, ЧСУ — ЧИТАЙ СРАНЫЙ УСТАВ! Отныне на любой идиотский вопрос вам будет дан краткий и исчерпывающий ответ: ЧСУ! И это не только потому, что так нам, тем, кто повыше по пищевой цепи, проще разбираться с вашим дерьмом; этот Устав существует ради вас! Если кто-то когда-нибудь начнет к вам цепляться — хоть долбаный капрал, хоть сам мать-его-в-душу адмирал флота, — если вы действовали по Уставу, значит, ВЫ, БЛЯДЬ, НА СТО ПРОЦЕНТОВ ПРАВЫ! Это ваш меч и ваш щит! Читайте его! Учите его! Живите по нему!

Пожалуй, именно эта часть интересовала Эмию больше всего, потому что раньше ему почти никогда не доводилось видеть подобное изнутри. Обычно он был вне системы и высматривал щели, уязвимости и лазейки, которыми можно воспользоваться. Всё та же логика «красных против синих».

— Здесь нет героев; здесь все работают как команда. Либо побеждаем все вместе, либо все вместе лажаем!

И, что важнее всего, давление на группу не ослабевало. Их медленно лепили заново. Меняли снаружи, а значит, понемногу и изнутри. Управляли их восприятием и убеждениями как в лоб, так и куда тоньше.

— Если вы допёрли, как что-то делается, не стойте с пальцами в жопе, умиляясь собственной охуенности! Чего вы ждете? Похлопывания по плечу? Минетика и бутылочки шампанского?! Идите и покажите остальным своим товарищам, как это делать, чтобы все в целом закончили быстрее!

Если знать, куда смотреть, результаты были совершенно очевидны. В первый день между всеми царила неловкая, непрочная приязнь. Но уже теперь эти связи превращались во что-то другое, что-то куда более крепкое. Все они были в одной лодке: новобранцы, все как один E1. Самое дно.

И именно это их связывало. Через месяц, был уверен Эмия, каждый из них будет помнить все лица и имена этого времени до конца жизни. Они часами носились туда-сюда, занимались почти бессмысленной работой, изматывали себя упражнениями, а потом возвращались в казарму без задних ног.

Кто-нибудь отпускал шутку, даже не особенно смешную, и вся комната вдруг рассыпалась приступами смеха — до слез, до судорог в животе, до хриплого, выдохшегося кашля, после которого будто бы всё начиналось заново. Именно такие связи и были фундаментом человечества с незапамятных времен.

Разумеется, не без исключений.

Когда людей день за днем доводят до изнеможения, чувства быстро накаляются.

Кто-то сталкивался лбами. Кто-то ссорился. И с сержантами, и друг с другом. Одна пара даже сцепилась врукопашную, и в итоге командир устроил им разнос на глазах у всех. Почти как в первый день, когда он толкал им речь перед нестройным построением, только теперь он распекал этих двоих перед всеми.

Это продолжалось больше часа.

Почти публичное линчевание.

После этого два горячих придурка стали не разлей вода. Носились парой и теперь уже вместе находили способы устроить всем остальным проблемы. Эмия предположил, что столь чрезмерно долгий разнос преследовал сразу две цели: стереть любые внутренние различия среди новобранцев, создав внешний объект, на который можно направить злость и стресс, — почти недосягаемых офицеров, — и заодно отбить у всех прочих охоту нарушать правила при помощи показательного унижения.

Люди — существа стайные. Если знать, на какие кнопки нажимать, добиться послушания не так уж трудно.

Другим исключением был он сам.

Да, его телу приходилось вдвойне тяжело под всё возрастающей нагрузкой. Да, он находился в чужом месте, среди незнакомых лиц, если не считать таких же новобранцев. Да, он работал с ними бок о бок, узнавал их и даже учился им доверять, пока они тренировались день за днем.

Но ему доводилось проходить через куда худшее, и всё это едва царапало поверхность его души. В отличие от всех вокруг, после месяца врозь он, вероятно, забудет их всех. Уже сейчас их лица и имена смешивались в его памяти с размытыми тенями прошлого — с теми, с кем он действительно страдал и терпел лишения. С теми, кто погибал и исчезал у него за спиной. С лицами тех, кого ему приходилось оставлять на залитых кровью полях сражений и посреди грязного, неблагодарного хаоса. Впрочем, проблемой это не было. Он просто играл свою роль до конца, сохранял спокойный, непроницаемый вид и не выбивался из общего строя, даже если ни с кем по-настоящему не сблизился. И его это устраивало: всё происходящее было лишь средством к цели, и в его расчетах это уже учитывалось.

Но было одно исключение, которого он не предусмотрел.

Рыжеволосая девушка на соседней койке, Шепард.

Она ни с кем не разговаривала. Ни с кем не ела. Ни на кого не полагалась. Каждый день её лицо оставалось хмурой маской: она просто делала, что велят, и при любых обстоятельствах держала свои мысли при себе. Конечно, если требовалось, она взаимодействовала как надо и свою часть делала, но...

Эмия вздохнул и одним глазом покосился на двух приближающихся парней. Не в первый раз кому-то приходило в голову попытать счастья.

Они подошли к Шепард и довольно бодро с ней поздоровались. Она подняла взгляд от того, чем занималась, и подозрительно прищурилась.

— Эй, Шепард, верно? Я Франко, — начал один, нервно ей улыбаясь.

— ...Верно, — ответила она после короткой паузы и молчаливого разглядывания. Ни один из них не показался ей особенно опасным, но и иметь с ними дело ей явно не хотелось.

— Красивые волосы. Рыжий сейчас редкость, хех. Я сначала думал, ты их красишь, но в душ ты краску не таскаешь, да и корни не отросли... Значит, у тебя от природы. Круто. Сейчас рыжуль почти не встретишь, — продолжил второй, ничуть не смутившись тем неловким молчанием, которым она их встретила.

Шепард моргнула. Ее глаза опасно сузились.

— Ты... что, следил за мной в душе?

— Что? Э-э... нет? — выдавил первый, явно запаниковав от такого обвинения.

— Нет, мы просто...

— Чего вам надо? — резко перебила Шепард, глядя на них в упор.

Они невольно отшатнулись от силы, прозвучавшей в её голосе, и заметно сникли.

— Мы просто... ну, твои волосы, то есть это редкий цв...

— И что? Вон у него тоже рыжие волосы. Идите к нему, если хотите задавать идиотские вопросы, — бросила она, кивнув в сторону Эмии, а потом просто повернулась к ним спиной.

Парни переглянулись, неловко облизнув губы после такой отповеди. До них дошло, что остальные — те, чьи койки стояли ближе к Шепард, — наблюдают за ними с нескрываемым весельем. Соседи рыжеволосой уже успели на собственной шкуре узнать, какой ледяной она умеет быть: почти каждый хоть раз да пытался с ней заговорить.

Они ещё помялись, но в конце концов сдались.

— Ну, э-э... увидимся еще, да?

— Ага, пофиг, — бросила она, даже не посмотрев в их сторону, роясь в своём ящике и доставая спортивную форму.

Наверное, она опять собиралась на пробежку, просто чтобы сбежать от этой сцены.

Эмия лишь слушал вполуха, прикрыл глаз и вернулся к дыхательным упражнениям. Чужие драмы его никогда особенно не занимали, хотя было любопытно отметить, как изменилось влияние женщин на сплоченность подразделения и общий моральный дух со времен его жизни. Возможно, дело было в питании. Или в генной терапии. Снова выдохнув, он отогнал эту мысль.

Хотя во время ежедневных дыхательных упражнений он не прибегал к магии напрямую, совсем капельку для ускорения восстановления всё же использовал её. Пропуская через своё тело ничтожные количества магической энергии и поддерживая при этом идеальный ритм дыхания, он одновременно помогал организму восстанавливаться и понемногу закалял его. Всё-таки, если однажды ему в самом деле придётся использовать магию в этом теле, делать это с нуля, без всякой подготовки, будет ужасной идеей.

Ужасной - в смысле «я с нуля рванул до предела, и у меня нафиг взорвалась рука» ужасной.

Такую ошибку совершают только однажды. Пусть это тело и было создано ему под стать, подтянуть его до собственных стандартов всё равно не мешало. И потом, если он хотя бы раз в день этого не делал, ему становилось не по себе. Не зуд, не телесная потребность — просто было старое побуждение исполнить свой ежедневный ритуал. С тех пор как он стал Героическим Духом внутри Лунной Клети, он ни разу не утруждал себя этим, но, похоже, с возвращением в тело всё изменилось.

Возможно, дело было в самом ощущении перемены. В том, как его тело приспосабливается и меняется под каждым его действием.

Вот ведь морока.

* * *

Шепард села, стараясь лишний раз не коситься по сторонам.

Пока что в армии было не так уж плохо. Люди пытались прощупать её, наладить отношения, но ей удавалось держать их на расстоянии. Как и всегда. Сталкивать одних с другими, позволять скрытому напряжению уходить вбок, а самой незаметно выскальзывать из неприятных ситуаций. И всё же было странно видеть вокруг кучки людей, которые смеются и ухмыляются друг другу.

«На старой улице такого не было», — подумала она, хмурясь.

— Ладно, сегодня вы впервые как следует познакомитесь со своими товарищами на всю жизнь. И советую слушать внимательно: это вам не для какой-нибудь проверки, от которой зависит ваш оклад. Однажды от этого может зависеть ваша жизнь.

Инструктор говорила, меряя шагами коридор. По обеим сторонам того, вдоль стен, на полу сидели новобранцы. Перед каждым лежало устройство, обманчиво простое на вид. Но Шепард знала, что это.

Пистолет.

— Перед вами ускоритель массы производства компании «Ханэ-Кедар», более известный как пистолет «Кесслер». Это основное личное оружие и рабочая лошадка Альянса Систем. Каждый из вас обязан уметь обращаться с ним, обслуживать его и чистить — независимо от того, чем вы будете заниматься потом по службе.

Современный пистолет Шепард прежде в руках не держала, но на ощупь он был не так уж далёк от того, что у неё уже был раньше. Ещё до того, как она записалась на службу. Вес и посадка в руке казались знакомыми, хотя сам пистолет был устроен совершенно по-другому.

И крупнее, к тому же.

«Заряжаешь патроны, передергиваешь затвор, снимаешь с предохранителя и жмешь на спуск», объяснил ей тогда торговец, «Ничего сложного.»

Так и было. Ничего сложного. Но эта штука казалась чем-то не из этого мира. От этой мысли она чуть заметно улыбнулась.

Словно вещь из того, другого мира — за пределами прежней жизни, тёмных мест, где ни люди, ни вещи не бывали такими чистыми и безупречными, как здесь. Пистолет напомнил ей ночное небо, которое она видела с крыш старой улицы. Те редкие ночи, когда городской засветки было достаточно мало, чтобы различить звезды. Далекий рёв звездолёта, который в темноте был всего лишь светлой точкой, уходящей прочь от окружающей её копоти и грязи улиц. В те дни она, если получалось, вставала ещё до рассвета — только бы успеть хоть одним глазком увидеть тот, другой мир, такой далёкий от всего, что было вокруг.

Она вдруг подумала, что этот пистолет ей, пожалуй, очень понравится.

Шепард огляделась, отмечая чужие лица и то, как остальные обращаются с оружием перед собой.

— Те образцы, что лежат перед вами, не оснащены блоком боеприпасов и не заряжены, так что по идее безвредны. Но это ложь. Запомните: с любым оружием следует обращаться так, как будто оно заряжено и готово к выстрелу. Всегда.

Инструктор остановилась прямо перед Шепард и посмотрела на неё сверху вниз.

Шепард кивнула, всерьёз вдумавшись в эти слова. Она достаточно часто видела, что тот старый ствол делает с человеком. И в ответ на это воспоминание внутри у неё шевельнулось мрачное любопытство.

«А что эта штука сделает с человеком, если выстрелить в него из неё...?»

Отогнав эту мысль, она снова огляделась и заметила Эмию — он сидел примерно в четырех местах слева, напротив. Вид у него был совершенно растерянный: он осматривал низ рукояти и верхнюю часть корпуса. Шепард моргнула, поняв, что именно её зацепило.

«Он ищет шахту магазина и затвор.»

Опустив взгляд на собственный пистолет, она отметила, что у «Кесслера» не было ни того, ни другого. Рудименты старого оружия — наследие времён пороховых зарядов и патронов с гильзами. И тут до неё дошло: коротко стриженный рыжий пацан, похоже, куда лучше знал старые пистолеты, чем новые.

Прямо как и она.

Что ж, хотя бы не она одна здесь оказалась не в своей стихии. Если что, можно будет поглядывать на него; вдруг сама что-нибудь упустит в объяснениях.

Остальные новобранцы обращались с ускорителями массы «Ханэ-Кедар» с куда большей уверенностью, а кое-кто и вовсе с восторгом. Наверняка всю жизнь смотрели в фильмах и играх на такое оружие. Она снова покосилась на Эмию, стараясь сделать это незаметно. Это у неё получалось хорошо; ещё на старой улице выработалось. Никогда не стоит давать человеку понять, что ты за ним наблюдаешь. Стоит ему насторожиться, и жди проблем.

Когда они только прибыли, паренёк азиатской внешности был даже моложе и мельче, чем она сама. Но ел он вдвое больше остальных, и с каждым днем он только прибавлял. Чуть ли не каждую неделю ему приходилось менять форму или снаряжение: то одно становилось мало, то другое, будто за ночь он снова вымахал.

Он тоже состоял при какой-нибудь банде, пока жил на улице? Для неё было так же очевидно, что он беспризорник, как, должно быть, и для него, что она из трущоб. На миг ей даже пришло в голову, не послали ли его по её следу, но она тут же с фырканьем отбросила эту мысль. Те ребята все равно не могли знать: она никому не говорила, что уходит, да и по времени ничего не сходилось. Она сорвалась в последний момент, специально, чтобы никто не успел пронюхать.

За несколько дней до того, как войти в вербовочный пункт, ей исполнилось восемнадцать, и она давно уже решила, что десять лет службы Альянсу Систем лучше, чем торчать на старой улице. А заодно это значило, что тот, другой мир можно будет увидеть вблизи.

Шепард едва не усмехнулась, глядя, как рыжий новобранец хмурит брови, явно раздражённый пистолетом в своих руках.

— ...он работает так: с блока боеприпасов срезается микроскопическая частица, после чего внутреннее магнитное поле разгоняет её до гиперзвуковой скорости, а поле эффекта массы дополнительно уменьшает массу снаряда, позволяя достичь максимальной скорости. И сейчас вы, возможно, думаете: как такая мелочь может быть опасной? Что ж... когда дойдёт до стрельбы, вы быстро поймете, насколько быстро может лететь даже нечто столь маленькое. Как видите, существует несколько...

Шепард подобралась, когда инструктор снова прошла мимо неё, продолжая монотонно объяснять устройство оружия. Она пыталась слушать, но примерно на моменте, когда речь зашла о нулевом элементе, она окончательно потеряла нить.

Неважно. Она всегда знала, что умеет, а в чём ни черта не смыслит.

Она быстро читала людей и умела справляться почти с кем угодно, если драка была грязной. Если нужно было смыться, что-то достать или кого-то отыскать, на старой улице шли к ней. Потому ей и позволили купить пистолет, а не попытались отжать у неё все силой. Куда выгоднее было иметь на улице нейтрального силовика, чем бесконечно резаться за каждый угол. Рано или поздно и здесь она найдет себе такое место.

И уж точно не за починкой пушек, это без вопросов.

Ей нужно было только понять, как пользоваться этой штукой, а дальше всё как обычно. Следить за людьми, смотреть, как они на неё реагируют, замечать любые перемены и вовремя понимать, не собираются ли они её подставить. А если собираются, размазать их первой. Полностью и без остатка.

— ...поэтому главным ограничением огневой мощи в современную эпоху остаётся тепло. Если стрелять без паузы, оружие перегреется и уйдет в принудительное охлаждение, пока внутренние системы не стабилизируются. Встроенный компьютер сделает это сам, но конкретные настройки зависят от производителя и модели ускорителя массы. В случае «Кесслера» вам придётся освоить базовую диагностику: для этого снимается боковая панель на рукояти и...

Шепард продолжала слушать, выхватывая детали, которые казались важными, пока вся техническая тарабарщина влетала в одно её ухо и вылетала из другого. К концу занятия она выучила немало, хотя поняла, наверное, едва ли половину, но теперь хотя бы чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы носить эту штуку при себе.

Это ещё не значило, что она умеет из неё стрелять, но всему своё время.

Она снова огляделась: по лицам было видно, что большинство находится примерно на том же уровне — пистолет уже не казался им чем-то пугающим, но по-настоящему они его пока не понимали.

И отлично.

— Поэтому вне тех периодов, когда личное оружие предписано как обязательная часть снаряжения, пистолеты всегда хранятся в шкафчике. Назначенный дежурный у входа обязан каждые два часа делать отметку в журнале и проверять, что все пистолеты на месте.

Инструктор наконец остановилась, прекратив свое почти трёхчасовое хождение туда-сюда, и упёрла руки в бока.

Шепард размяла шею, затекшую от долгого сидения. И тут снова заметила Эмию — и замерла.

Перед ним лежал разобранный, казалось, на сотню деталей пистолет, причём каждая была аккуратно и чётко разложена по своим местам. Рыжеволосый паренёк удовлетворенно кивнул самому себе, взял одну из деталей — и с такой ловкостью и уверенностью принялся собирать всё обратно, будто проделывал это тысячу раз.

Тридцать секунд спустя пистолет снова был целым. Собран идеально, будто с завода. Закончив, он едва заметно улыбнулся — выражение, какого она у него ещё не видела. Этот странный парень обычно только криво усмехался, ухмылялся или бросал едва заметную тень полуулыбки, но такого спокойного, довольного лица у него прежде не бывало. Честно говоря, он ее даже немного пугал, потому что раскусить его она так и не смогла.

Она моргнула, и он уже заметил её взгляд. Выражение исчезло, его лицо снова стало неподвижной маской равнодушия. То была просто секундная слабина, что-то, на миг проступившее сквозь трещину, пока он позволил себе расслабиться. Но она точно это видела.

Он вопросительно приподнял бровь, словно спрашивая: тебе что-то нужно?

Шепард отвернулась, хмуро обдумывая увиденное.

«Быстро учится», — отметила она.

И почему-то эта странная улыбка не выходила у нее из головы ещё несколько часов.

* * *

Эмия спрыгнул вниз и как мог погасил удар, хотя грязь всё равно брызнула ему в лицо.

— Быстрее, быстрее, быстрее! Не копаемся! — заорал инструктор, стоявший рядом с деревянной стенкой, хотя Эмия и без того показывал вполне неплохое время.

Дважды в неделю их водили на полосу препятствий и гоняли по ней по нескольку раз. Потом выводили средний результат, заносили его в ведомость, а худшим в наказание выдавали дополнительную уборку, чтобы никто не терял мотивации.

Он рванул вперёд, делая широкие шаги и с усилием вытаскивая ноги из грязи, доходившей почти до середины голени. Дождя в последнее время не было, и всё же этот участок почему-то неизменно превращался в месиво. Эмия предполагал, что грязь здесь нужна просто затем, чтобы замедлить людей и сделать падение с той самой деревянной стены, которую он только что перелез, менее опасным.

Добравшись до подвесного каната, он взобрался по столбу примерно на три метра вверх. Нащупав руками канат, протянутый над водной преградой к другому столбу на той стороне, он с лёгкой усмешкой подумал, что это почти похоже на бельевую верёвку или какой-нибудь провод вдоль обочины. Подтянув ноги, он зацепился поудобнее и быстро перебрался по канату на другой берег, после чего спрыгнул вниз.

Удар от приземления снова вышел тяжелым, но он постарался как можно лучше его погасить, распределив нагрузку по телу и приняв её крупными мышцами. Если бы у него и были претензии к этой полосе, то в первую очередь к количеству прыжков с высоты. Такие падения были не страшны, если было место уйти в перекат и перевести вертикальный импульс в движение вперед — или если бы можно было просто укрепить тело магией Укрепления, — но здесь такой возможности ему, похоже, никто давать не собирался.

С другой стороны, раз он один, похоже, вообще об этом задумался, возможно, всё это было просто архаичным беспокойством обычного человека, которому недоступны все прелести генной терапии. Как бы то ни было, после этих прыжков у него начинали ныть щиколотки. Придётся потом раздобыть холодный компресс и проверить все как следует.

Снова переходя на бег, он вздохнул. Уже сейчас его начинала терзать мысль: а был ли это вообще лучший вариант.

Физически всё это, конечно, чего-то от него требовало, но по-настоящему его доканывала именно скука. Он снова прокручивал в голове расчёты, отмечая, что даже в точке наименьшего сближения расстояние от Земли до ретранслятора Харона всё равно несоизмеримо больше, чем даже самая большая дистанция между Землей и Марсом. И эллиптические орбиты почти ничего в этом не меняли.

Учитывая, сколько на Земле было кораблей со сверхсветовыми двигателями, не проще ли было всё-таки угнать один?

Нет, корабль наверняка обнаружили бы, как только он сел бы и отправился к руинам на Марсе; о возвращении на нём можно было бы сразу забыть. Впрочем, зная Архимеда, Эмия бы не слишком удивился, если бы план с самого начала состоял именно в этом: отправить его на Марс, а потом позволить ему медленно угаснуть без магической энергии, поддерживающей его духовное ядро.

Взбираясь по веревочной лестнице, он с некоторой опаской посмотрел вниз. Эта высота была ещё больше, чем в прошлый раз.

«Мне потом определённо понадобится холодный компресс. Придётся опять идти в медпункт.»

* * *

Эмия выдохнул, позволяя воздуху выйти самому собой, без малейшего усилия с его стороны. Затем он снова запустил длинный, мерный цикл дыхания, лишь на долю секунды растягивая его дальше прежнего. Его сердце вновь на миг будто замирало, а его сознание оседало в совершенную пустоту.

Словно озеро с зеркально-гладкой поверхностью, не тронутой ни ветром, ни рябью; его «я» тоже становилось неподвижным, лишенным малейшего колебания, пока он раз за разом повторял одни и те же простые действия.

Начинал он с пяти секунд. Теперь уже перевалил за полминуты.

Он втягивал воздух медленно, настолько ровно, насколько вообще способен человек, растягивая вдох до тридцати девяти секунд и дальше, подбираясь к пределу, но на сорок второй вынужден был остановиться: лёгкие больше не наполнялись. Он задержал дыхание, не напрягая ни единой мышцы, не зажимая горло усилием воли, а просто оставаясь в состоянии полного расслабления.

Его пульс уже опустился ниже двадцати пяти ударов в минуту.

Двадцать секунд прошли в полной неподвижности; кислорода в крови всё ещё было достаточно, он легко мог продержаться так целую минуту. Его сознание будто отдалилось от тела. Признак гипоксии, отстранённо отметил он и тут же отложил как несущественное. Организм скорее потеряет сознание и сам вернётся к обычному дыханию, чем он и вправду успеет нанести себе серьёзный вред. Он знал, что работает на пределе, но, учитывая, что ему приходилось поспевать за группой почти сверхчеловечески выносливых, мотивированных людей в расцвете сил...

Ему нужны были все преимущества, какие только можно урвать. Если удастся довести это до сорока пяти, а то и до пятидесяти секунд, его анаэробная выносливость почти сравняется с остальными. По крайней мере, в этой части их всё ужесточающегося режима подготовки он сможет держаться наравне.

А режим уже и без того подбирался к его пределу.

Конечно, возможность прибегнуть к магической энергии оставалась всегда. Но почему-то это ощущалось бы как капитуляция. Что странно, именно в таком спокойном состоянии ему легче было разбираться в самом себе. Будто он отделялся от собственной личности и мог смотреть на свои поступки куда более беспристрастно.

Или же это просто гипоксия подбрасывала ему занятные мысли.

И дело было не только в риске попасться. Если он воспользуется Укреплением, это вовсе не значит, что его показатели тут же взлетят до небес и он начнет блистать. Он мог бы просто снимать с себя часть нагрузки, держась вровень со всеми и при этом не высовываясь.

Нет, тут всё упиралось в силу воли. В вызов самому себе.

Он-то думал, что давно уже перерос эту потребность что-то себе доказывать. Доказывать, что способен, что может продолжать, пока не станет совершенно ясно: нет, это и вправду невозможно. Да и тогда он нередко продолжал переть вперед с чисто бычьим упрямством, словно отчаянно пытался одним лишь усилием отрицать невозможное.

И вот он снова здесь, снова отвергает лёгкий путь.

Он начал выдыхать, медленно, позволяя его легким опустошаться под собственной тяжестью и лёгким сжатием расслабленного корпуса. Выдох он растянул так, чтобы сравнять его с вдохом: когда дело касается управления собственным телом через дыхание, самое важное держать ритм. Ещё при жизни он когда-то взялся изучать древние боевые практики в надежде отыскать там хоть что-то полезное. Позже он использовал усвоенное, чтобы изменить собственную дыхательную технику — ту самую, которой пользовался ещё со времён, когда только вступил в клуб кюдо. Потом к этому добавились всё новые и новые научные исследования и методы: как работает биологическая обратная связь, как её используют в современном мире.

Чтобы управлять системами своего тела, не подчиняющимися прямому нервному контролю, на практике остаётся один путь: воздействовать на них через то, что контролировать можно. Прежде всего через дыхание и мышечное напряжение. Именно к такому выводу он когда-то пришёл: это были самые доступные для освоения и самые послушные инструменты.

Одним из простейших методов было дыхание «Хук» — противоперегрузочный приём. Им пользовались пилоты истребителей и все те, кому регулярно приходилось работать в условиях чудовищных перегрузок, выворачивающих тело наизнанку. Обычного человека при паре g уже начинало мутить, тело слабело, а этим людям приходилось выполнять сложнейшие задачи под таким давлением постоянно и подолгу.

Главная проблема заключалась в том, что при резком маневре, когда перегрузка нарастает, тело стремится продолжать движение по прежнему направлению, вместе с кровью в сосудах. В итоге кровь норовит уйти в ноги и руки вместо того, чтобы оставаться в голове, где она жизненно необходима. Для неподготовленного человека полёт на мощном истребителе легко закончился бы потерей сознания, а то и смертью.

Чтобы этому противодействовать, у противоперегрузочного приёма было две основные составляющие: напрягать мышцы ног и корпуса, уменьшая доступный объем для крови и выдавливая её обратно вверх, и при этом дышать в строго заданном ритме, повторяя слово «хук».

Для Эмии подобные техники тоже имели практическую ценность, но гораздо больше его интересовали исследования и методы, которыми эти техники изучали. Поэтому он в своё время раздобыл приборы, позволявшие отслеживать уровень кислорода в крови и даже в тканях — например, с помощью гиперспектральной съемки, — чтобы понять, как максимально насытить организм кислородом за счёт одного лишь дыхания.

Позже этот навык пригодился ему уже совсем иначе, когда противник начал применять на поле боя те же технологии для обнаружения целей. Умение управлять собственным телом так, чтобы пройти сквозь толпу и остаться незамеченным даже для аппаратуры, которую по всему миру считали непревзойденной, не раз вытаскивало его из очень скверных ситуаций.

Ему, конечно, не грозило, как тому же пилоту истребителя, потерять сознание от того, что вся кровь уйдёт из мозга. Зато для него было вполне реальной опасностью выдохнуться и отключиться уже через минуту предельно напряженного боя. Как раньше, так и сейчас.

Начинал он с того, что просто сидел и медитировал, фиксируя, как разные условия влияют на уровень кислорода в крови и мышцах. Потом перешёл к тому, чтобы тренировать дыхание прямо во время схватки. Он освоил и другие приемы: как разогревать или охлаждать своё тело, как усилить приток крови к мозгу, чтобы быстрее прийти в себя, и как развивать анаэробную выносливость, почти не нагружая мышцы физически; и именно этим он занимался сейчас.

Его мышцам требовалось больше времени на восстановление, чем его сослуживцам: генная терапия у них давала куда более заметный эффект. Он не мог позволить себе тратить силы на лишний бег просто ради того, чтобы подтянуть сердечно-сосудистую выносливость, если к следующей тренировке нужно было успеть восстановиться.

По сути, с помощью одних лишь дыхательных упражнений он мог получать тот же эффект, какой испытывает человек, долго живший в горах, когда спускается ниже, туда, где кислорода больше. Этим даже пользовались при подготовке к восхождениям, сокращая время, нужное организму для акклиматизации.

Он завершил выдох, полностью опустошив тело.

Эмия стал пустотой.

Если на полном вдохе, затаив дыхание, он превращался в безмятежное озеро, то теперь, на полном выдохе, в нём не оставалось вовсе ничего. Ни мыслей. Ни убеждений. Ни даже осознания самого себя. В его крови ещё сохранялся кислород, мышцы не испытывали никакой нагрузки, но с последнего его вдоха прошло уже почти две минуты.

Он продолжал не дышать, заставляя себя как можно дольше удерживать это полное отсутствие — и дыхания, и самого себя. В таком состоянии сложные мысли становились невозможны. Даже счёт времени расплывался, терял очертания.

Но вместе с тем это заметно увеличивало его способность действовать анаэробно, а потому он не сдавался. Ещё нет. Ещё немного. Еще несколько секунд...

Что-то задело его, и глаза Эмии распахнулись. Его рот сам собой открылся, втянув, казалось, весь воздух из комнаты за одну секунду. По его рукам и ногам побежали иголки, живот у него болезненно свело, пока его тело жадно вбирало кислород. Он поднял взгляд, нахмурившись, и увидел перед собой рыжеволосую девушку, которая смотрела на него в ответ.

Она, похоже, оступилась и ухватилась за раму его койки, случайно задев его рукой, не более того.

— Чёрт. Извини, — скривилась Шепард, виновато отступая на шаг.

Эмия моргнул и выдохнул, понемногу выравнивая дыхание. По мере того как его насыщение кислородом приходило в норму, его мысли стремительно возвращались, и его тело снова обретало привычную реальность. Вся искусственно вызванная отстраненность исчезла без следа. Он покосился на часы и отметил, что просидел так уже больше часа.

Он хмыкнул и чуть подался вперед, разглядывая её. Судя по всему, она чуть не рухнула прямо на него, что было довольно странно для этой молчаливой, замкнутой девчонки.

— Ты в порядке?

— А? Да, нормально.

Она метнула на него недовольный взгляд, будто отмахнувшись от самого вопроса, и пошла прочь. Но он всё же успел заметить легкую хромоту. Она отлежала ногу после лежания на койке...? Или дело в чем-то другом?

Он покачал головой. Это его не касается.

И всё же, стоило ему так подумать, как из его прошлого всплыло воспоминание. Когда-то ему уже встречался кто-то похожий. В Камбодже. Или, может, в Йоханнесбурге. К этому времени многие его воспоминания уже начали сливаться друг с другом.

Кто-то, с трудом выкарабкавшийся из трущоб, вечно прятавший свои слабости и видевший угрозу в каждом. Имя давно стерлось из памяти, но вот то, как он умер — получив травму и отказавшись попросить о помощи, — Эмия помнил до сих пор.

В ту ночь прошлое никак не желало его отпускать.

То, что он считал давно отброшенным и погребённым, снова всплыло без спроса и вцепилось в него мёртвой хваткой. Те, кого он оставил позади. Те, кто разошёлся с ним, не выдержав его безумного рвения или не сумев понять его причин. Те, кого он подвёл, потому что так и не сумел толком объясниться.

Медленно, но неотвратимо ржавые шестерни, десятилетиями вращавшиеся в его внутреннем мире, начали одна за другой останавливаться.