Грозовая свежесть её духов (гет)

Это случилось на третий день форума, во время вечерней сессии, посвящённой «психо-алхимическому подходу в лечении хронических недугов». На Западе это назвали бы чем-то вроде экзистенциальной медицины или личностно-ориентированного подхода, но тем самым утратили бы самую суть предмета разговора.

Шри Бхаскара Сомаяджи, который был для Гермионы уже не просто наставником, но проводником в новый волнующий её мир, подошёл к ней во время перерыва, и в его глазах плясал лукавый огонёк — и потому за искорками старческого озорства она не заметила налившейся глухой грусти человека, совершающего правильный, но от того не менее тягостный поступок.

— Гермиона, — сказал он, и в его голосе даже зазвучали притворные ноты торжественности, так что девушка прыснула, поняв, что её гуру обыгрывает западную любовь к официозу,— я хочу познакомить тебя с одним замечательным человеком. Он редко покидает свою обитель в горах, и его присутствие здесь сегодня — настоящий подарок судьбы. Возможно, для нас обоих.

Она последовала за гуру в небольшую боковую комнату, где воздух был спокоен, разрежен и свеж, особенно на контрасте с духотой Золотого храма. Там, у окна, выходящего на залитый лунным светом Ганг, был виден в свете догорающих лампад тёмный силуэт. Человек этот был облачён в тёмно-серую курту, почти монашеского покроя, выдававшую его привычку к аскетическому образу жизни. Его голова была покрыта тюрбаном из тонкой чёрной ткани, и такая же ткань, плотная, непроницаемая, скрывала нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь глаза. Гермионе почему-то вдруг вспомнились старинные картины и иконы: на золотом фоне почти не различались тёмные фигуры святых (так что казалось, словно их тёмнота была сиянием, превышающим всякий земной свет и с трудом постигалась смертными), и лишь глаза, такие же тёмные, ночные, проникновенные, но непроницаемые, светились для зрителя.

— Август, — мягко произнёс Бхаскара, — позволь представить тебе мою новую ученицу. Деви Гермиона Грейнджер. Она приехала из Британии к нам на стажировку и решила остаться в моём ашраме, чтобы в совершенстве освоить наши методы. Гермиона, знакомься: это мой... добрый друг, профессор Август де ла Мора. Когда-то он тоже жил в Англии.

Август сначала не двигался, словно и не услышал голоса своего старшего друга, и лишь ткань его курты слегка дрогнула; затем он медленно повернулся. Глаза уставились на Гермиону, и она физически ощутила, будто бы её сначала окатили ледяной водой, а потом решительно оттолкнули назад, но в последний момент всё же ухватили за руку и не позволили упасть. Это не был взгляд оценивающий. Это был взгляд погружающий. И ей показалось, что потом руку всё-таки отпустили, только теперь уже не враждебно, а доверительно, и она упала в эту бездну без дна.

Глаза мужчины были чёрными. Не просто тёмно-карими, а абсолютно чёрными — зрачок сливался с радужкой в одну бездонную, блестящую глубину, и весь свет в помещении чуть ли не закручивался вокруг этих глаз, подчиняясь их воле и вниманию. Это были глаза, которые видели слишком много. В них не было суеты, не было любопытства. Только прежняя скорбь, выветренная, превратившаяся в нечто иное — в сосредоточенность, похожую на безмолвную молитву или некое понимание, для которого больше не остаётся ни тайн, ни печалей в подлунном мире.

Шри Сомаяджи внимательно наблюдал за этими двумя мятежными душами и их безмолвной ожесточённой борьбой, перетекающей в обоюдную поддержку, и видел что-то такое, чего на грубофизическом плане заметить было нельзя.

— Мисс Грейнджер, — растягивая слова, наконец произнёс Август де ла Мора и слегка склонил голову в знак приветствия. Он был изящен и учтив — но не более, чем того требовали правила этикета. Не то чтобы они его тяготили — скорее, представлялись излишней вкусовщиной или неразумной тратой драгоценного времени.

Голос был… нечеловеческим. Или, вернее, сверхчеловеческим. Бархатный, глубокий грудной баритон, который вылетал ритмическими толчками, нещадно ударял в рёбра резонировал в прямо в её грудной клетке. В нём была хрипотца, словно голосовые связки когда-то были опалены огнём, и лёгкая, едва заметная нечёткость дикции, которая придавала каждому слову оттенок тайны, недоговорённости. Он околдовывал. Он был похож на одного из тех продвинутых йогов, обретших особые способности — непостижимые даже по меркам магов.

— Простите за столь театральный вид, — добавил он, и в голосе мелькнула сухая, горьковатая ирония, — но мне пришлось пережить… пожар. Адский огонь был не слишком любезен с моим лицом, и эти шрамы свести никак не возможно. Боюсь, их вид может смутить моих собеседников и нарушить гармонию святого места: у каждого достаточно своих грехов и демонов, чтобы было чего остерегаться в ночи.

Он говорил это легко, но в чёрных глазах не было ни тени смеха. Только сталь, выкованная в пламени и закалённая ледяной водой осознавания.

Гермиона, которая обычно находила слова в любой ситуации, молчала. Она смотрела на его фигуру — высокую, худую, с той особой сутулостью, которая бывает лишь у людей, привыкших много времени проводить над тиглем или пергаментом. Она всматривалась в очертания его плеч, в форму его пальцев, длинных и бледных, которые он сложил перед собой в спокойном жесте. Всё это было ей невыносимо знакомо. Но разум, её острый, надёжный разум, отказывался складывать пазл. Где она могла встретить этого человека? И как могла его забыть, не узнать теперь?..

Девушка попыталась представить его лицо под тканью, но её воображение нарисовало нечто размытое, страшное, и вместе с тем иррационально притягательное. Внезапно она поймала себя на том, что её ноздри трепещут, пытаясь уловить его запах на фоне обычной для этого помещения смеси ладана и старой бумаги, и этот запах тоже кажется ей знакомым: не он ли врывался в ток её мыслей и чувств несколько раз во время прогулки в первый день форума? Не он ли задавал внутреннее напряжение, ускоряя момент электрического разряда?

Сначала это показалось причудливой игрой воображения, торжеством фантазии над уставшим за три дня форума интеллектом — настолько этот запах и этот вид были чужд Варанаси. Но мужчина был реален, слишком неотвратимо-реален, и горьковатый, солнечный аромат горных трав струился от его одежд. Не тех, что сушат для чая, а живых, растущих высоко над уровнем моря, там, где воздух разрежен и чист. Это был запах скал, прогретой Солнцем красноватой земли и одиночества.

Тут Август де ла Мора сделал едва заметное движение. Он чуть склонил голову, и Гермиона увидела, как расширились его чёрные глаза, став ещё более бездонными. Он тоже почувствовал. Запах, исходивший от неё — жасминовая свежесть, прорезающая духоту, — коснулся его, и это было подобно тому, как если бы в безводной пустыне, где он, казалось, провёл целую вечность, вдруг хлынул ливень. Он ощутил не просто аромат, но вкус — вкус горной реки, питающей пересохшее русло.

— Эти восточные реки текут на запад, западные — на восток. Они идут из моря в море, они становятся самим морем. В море они уже не знают о себе "Я — эта река. Я — та река"... Это из Чхандогья-упанишады. Вы знаете её?

Гермиона покачала головой, чувствуя, как странно звучат эти древние слова.

— Я знаю скорее Гегеля, — ответила она, стараясь вновь обрести почву под ногами. — Дух, который познал себя, есть Абсолют. Но у Гегеля есть лишь одна река, Вы же назвали многие, да и ваши слова… они о другом, да? Не о познании, а о… растворении?

— О самадхи, — поправил он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на тихую радость или даже гордость, — об освобождении ото всех долгов. О состоянии, когда познающий и познаваемый перестают быть разделёнными. Гегель, при всём его величии, так и не смог выйти за пределы понятия, как это видится мне. Как и Вы, он счастливо пребывал в плену разума. А Упанишады говорят: Ты есть То. Не знаешь, а являешься.

— Шри Сомаяджи говорил мне, что вы изучаете восточную мудрость, — сказала она, чувствуя, как этот разговор уводит её от привычных берегов.

— Я живу в ней. После того как… умер. — Он сделал паузу, и ткань на его лице чуть колыхнулась от дыхания. — Смерть — хороший учитель, мисс Грейнджер. Она отсекает всё, что не являет сути жизни. В Европе я был… многим, и моя жизнь струилась несколькими руслами, то есть я носил, меняя, разные маски. А здесь я просто тот, кто дышит во всяком дыхании и внимает во всяком внимании. И этого достаточно.

Тут Бхаскара, наблюдавший за этой безмолвной сценой с мудрым спокойствием, мягко улыбнулся.

— Я вижу, ваши доши уже поприветствовали друг друга, — сказал он. — Что ж, это хороший знак. Август, друг мой, ты выглядишь так, словно увидел Гангу в пустыне, впервые сошедшую с небес на землю, и вдруг осознал, что твоя жажда служит доказательством реальности спасительного источника.

Август медленно перевёл взгляд на Бхаскару, и в его взгляде промелькнула тень сдержанного сарказма.

— Возможно, так и есть, — ответил он. — Из небытия в бытие, из тьмы в свет, из смерти в бессмертие… Я думал, что уже прошёл этот путь. Но, кажется, я заблуждался, и мне нужна Ведущая.

— Почитающий богов продвинулся далеко вперёд по рекам, — загадочно возразил старик. — Но пусть он отдаст всего себя реке, если хочет войти в Море.

Гермиона совершенно ничего не понимала в их странном диалоге.