Грёбаный поцелуй (джен)

Накахара не помнил, что было дальше, об этом ему рассказал Мори. Приехав (лично!) за ними, Огай обнаружил неподвижного, безжизненного Дазая и бьющегося на полу в истерике Чую. Закрытые глаза последнего были мокрыми, а лоб — горячим. Когда босс склонился над ним, поднимая на руки, тот издал странный звук, похожий на сдавленный всхлип, и пробормотал:

— Осаму... Осаму, сволочь, не смей... Я же не могу... Ты... Ты не можешь... НЕ НАДО!!! — после чего отключился полностью.

Уложив Накахару на носилки, Мори отправил медиков унести его к машине, а сам склонился над вторым подчиненным. Дазай был бледен, как полотно, казалось, помощь опоздала, и ему уже не помочь, но...

Одно-единственное маленькое "но", спасшее ему жизнь.

Когда Огай прикоснулся к его руке, пульс Осаму все еще бился.

Что потом? Работа на износ и почти двое суток без сна — так описал бы это Мори, если бы его спросили. Две многочасовые операции, идущие одновременно, беспорядочные метания от одного пациента к другому — все ради того, чтобы вырвать — хоть зубами, хоть ногтями выцарапать "Двойной Черный" из костлявых обьятий смерти.

Датчики неистово верещали, аппарат искусственного дыхания работал на полную, пока легкие Дазая буквально сшивали из лоскутков. В соседней комнате Чуе восстанавливали пробитый навылет живот — оттуда доносился пронзительный писк медицинского оборудования и громкие голоса врачей. Все это отдавалось в голове у Мори оглушительной каруселью звуков, невыносимо хотелось лечь и просто заснуть, но Огай не давал себе передышек. Нельзя. Сначала — Дазай и Чуя. Его подчиненные. Их жизни — прежде всего.

Наконец все закончилось. Напарников поместили в палату, подключили к целой куче датчиков и мониторов, и наконец оставили в покое. Чуе, кроме того, пришлось ставить капельницу с успокоительным — едва к нему вернулся хотя бы проблеск сознания, истерика моментально взяла свое. Проверяя приборы, краем уха Мори слышал тихое бормотание:

— Осаму, это я виноват... прости меня, Осаму! ...нет, ты не простишь... не хочу, не хочу, чтобы было так! ...все, что угодно, Осаму... Осаму... Оса...му...

Бедный ребенок, — подумалось Огаю. Похоже, он не осознавал ситуацию, пока не стало слишком поздно (как он думал), а теперь это не дает ему покоя. Да, теперь он бы сотню раз сделал напарнику искусственное дыхание, если бы это помогло его вернуть.

Чуя еще не знает, что все хорошо. Он еще не знает, что он ни в чем не виноват.

Чуя еще ничего не знает.