Приключения ротмистра Чобану (джен)

Ротмистр Чобану как раз находился в тюрьме, когда туда привезли избитого до беспамятства разбойника.

Посетить сию цитадель, местный замок Иф, — да-да, он прочёл все сочинения месье Александра Дюма, какие сумел отыскать в книжной лавке, — Чобану был вынужден по служебной надобности. В тюремной больничке вздумалось преставиться криминальному светилу — старому домушнику Георге Зогряну по прозвищу Булавка. Вот ротмистр и вознамерился прощупать его напоследок на предмет каких-нибудь признаний — вместо священника, от которого Булавка наотрез отказался. Но увы, едва Чобану переступил порог лазарета, как тамошний доктор, находящийся как будто всё время подшофе, с кислой миной сообщил, что нераскаявшийся грешник отправился-таки к праотцам. Чобану оставалось только возвести очи горе, досадливо прицокнуть языком и выйти во двор. Тюремные своды всегда давили на него, тем более своды больнички, откуда скорбным путём Булавки в небеса взмыло немало арестантских душ.

Он как раз натягивал перчатки, лениво размышляя, вернуться ли ему в жандармерию или сперва завернуть домой и поесть горячей чорбы, которую великолепно готовила тёща, — всё ж таки и от неё был прок. Вдруг ворота с отвратительным скрипом распахнулись, и во двор в сопровождении верхового въехала повозка, на козлах которой величественно восседал тучный сержант Думитреску. Второй жандарм, Иво Дундич, резво спрыгнул с коня и с готовностью козырнул.

— Гайдука споймали, господин ротмистр, — весело доложил он, преданно тараща иссиня-чёрные, как черносливины, глаза на начальство.

Чобану машинально кивнул и с любопытством заглянул в повозку. На дне её распростёрлось как будто совсем уж бездыханное тело в лохмотьях, оставшихся от домотканых штанов и рубахи. С лохмотьев натекло. Светлые волосы арестанта прилипли к голове.

— Вы что, его топили, что ли? — хмуро осведомился ротмистр, брезгливо запустив пальцы в эти космы, чтобы повернуть пленника лицом к себе.

— Так точно! — бодро гаркнул Иво. — В колодце. Чтобы, значит, признался, где его сподручники.

— И что? — ехидно сощурился ротмистр. — Признался?

— Никак нет! — ещё громче гаркнул Иво.

— А кто… — Чобану собирался спросить, кто выдал гайдука и где его поймали, но вопрос застыл у него на языке.

Потому что на дне повозки лежал Заячья Губа. Сподручник Мэрджелату — Жёлтой Розы, его самый близкий друг. Бывший циркач, ныне лихой разбойник. Гроза богатеев и жандармов. Вода смыла кровь с его разукрашенного кровоподтёками лица, и не узнать его было невозможно, несмотря на эти кровоподтёки и ссадины.

Чобану помнил, как при недавнем спасении от похитителей сыночка турецкого посла Мэрджелату сообщил ему, что их, мол, с Заячьей Губой сам господарь лично помиловал. Но вместо того, чтобы сидеть на месте ровно и предаваться мирным развлечениям, разбойники оба-два совершили очередную вылазку. Отбили целый обоз с каторжанами. Понятное дело, господарь Эдакого не потерпел — а кто бы на его месте потерпел? — и обещанную амнистию отменил новым указом.

И вот вам, пожалуйте бриться, драгоценный Мэрджелатов Зайчик собственной персоной, в кандалах, валяется в беспамятстве на склизких досках.

В голове у Чобану, отталкивая друг друга, молниеносно пронеслось сразу несколько мыслей. Как сообщить Жёлтой Розе, что его чуртов дружок попался? Как вытащить Заячью Губу отсюда, пока его не вздёрнули? Если ротмистр попытается совершить эдакую глупость, то поплатится не только он сам, но и вся его семья — Стефания и маленький Андрусь!

Надеясь, что все эти лихорадочные размышления не отражаются у него на лице, ротмистр наклонился и небрежно похлопал Заячью Губу по щеке:

— Прочухайся, каналья! Чего разлёгся? Не на перине у девки.

Жандармы позади него зафыркали. Веки пленника дрогнули, и ротмистр встретился с вполне осмысленным взглядом серых глаз Зайчика. Надеясь, что разбойник соображает быстрее него самого, ротмистр небрежно продолжал, повернувшись к сослуживцам:

— Где вы эти железяки взяли, в скупке у старого Абрама, что ли? Они же разомкнулись, вы, чёртово семя! Дайте сюда ключи, живо, пока он не сбежал!

Иво протянул ему ключи от замка кандалов, что-то удивлённо бормоча, но ротмистр не дал ему приблизиться, живо схватил ключи — и не запер, а разомкнул вполне себе целёхонький замок.

В тюремном дворе тут же начался сущий ад, выражаясь языком романов месье Дюма. Якобы бесчувственный Заячья Губа, демонстрируя чудеса эквилибристики, прыгнул прямо из телеги на спину вороного коня Иво Дундича. Последний не успел выхватить ни пистолета, ни сабли, а уж толстый сержант, в ужасе повалившийся с козел на дно повозки, — тем более. Зайчик ловко оглоушил Дундича по башке звякнувшими кандалами, ставшими вдруг грозным оружием, и послал всхрапнувшего вороного с места в карьер. Ворота, которые никто не соизволил даже прикрыть, выпустили беглеца наружу без малейшего скрипа.

А сам ротмистр в это время корчился на земле и видел всю мизансцену лишь краем глаза. Удирающий Зайчик, чтоб его черти в аду без масла жарили, безо всякой благодарности за спасение пнул его в колено, моментально обездвижив. Спасибо ещё, что проклятый разбойник был бос.

— С-скотина! — с чувством процедил ротмистр, растирая пострадавшую конечность. — С-сукин сын, чтоб тебе провалиться.

Но на душе у него было благостно, невзирая на боль и досаду. Он едва сдерживался, чтобы не ухмыляться. Это было бы лишним.

Итак, он спас чёртова Мэрджелатова дружка, чтоб ему пусто было, каналье. Но не мог же он допустить, чтобы Заячью Губу повесили — после того, как они вместе сражались бок о бок против целой орды бандитов, выручая сына турецкого посланника.

Он от всей души надеялся, что Мэрджелату не пришлёт ему за эту услугу букет жёлтых роз.