Программа МНЕМО (гет)

После обеда Гермиона ещё сорок минут пыталась работать. Она открывала один и тот же проект поправок, читала этот до жути скучный абзац, делала одну и ту же пометку на полях, потом перечёркивала её и возвращалась к началу страницы. Слова расползались, формулировки теряли вес и даже смысл ускользал. Вся привычная опора на логику, процедуру и поэтапное движение от одного факта к другому никуда не исчезла, она просто упёрлась в стену, которую больше нельзя было обойти дисциплиной.

У неё был зарегистрированный след законной мнемокоррекции с одной стороны и обоюдный архив с другой. По ироничному стечению обстоятельства, у неё не было доступа ни к чему за пределами этих двух фактов.

Гермиона захлопнула папку так резко, что из соседней стопки съехали два листа. В нормальной ситуации она бы подала внутренний запрос, потом ещё один и ещё один. Составила бы обоснование на расширенный доступ, выждала положенные сроки, нашла бы юридическую точку входа.

В нормальной ситуации. Проблема заключалась в том, что кто-то уже однажды использовал в отношении её собственной памяти систему, регуляцию которой она теперь писала, и как бы тщательно Министерство ни маскировало такие вещи языком процедур, на практике это означало одно: у неё отняли часть прошлого и заперли её же подписью.

Из положительных моментов, ещё это означало, что кто-то в системе может видеть гораздо больше, чем она, и если искать человека, который имел доступ к программе МНЕМО не только из пресс-релизов и министерских сводок, то список имён был раздражающе коротким.

Гермиона поднялась, взяла рабочую мантию и, не дав себе времени передумать, вышла в коридор. Судьба — или министерская бюрократия, что в сущности иногда одно и то же, — избавила её от необходимости запрашивать встречу официально.

Малфой стоял у окна в конце коридора, рядом с узкой нишей, где сотрудники обычно прятались с документами, когда хотели избежать разговоров. Он держал в руке сложенный пергамент, но не читал его, а просто смотрел в стекло с тем сосредоточенным отсутствием внимания к происходящему, которое у него, видимо, считалось формой покоя или обеденной медитацией.

За окном по серому стеклу ползли тонкие струи, размывая внутренний двор в бесформенную акварель. Малфой был одет так же безупречно, как и на заседании: тёмный костюм, идеально завязанный галстук, брюки, будто не знавшие складок. Так выглядит человек, про которого легко было подумать, что ему никогда не приходится собирать себя заново после плохих новостей. Гермиона почему-то внутренне знала, что это ложь.

Гермиона замедлила шаг. Из всех людей, к которым она могла бы сейчас обратиться, он был самым неудобным, но самым приемлемым вариантом. Остальные из совета были либо чиновниками, либо лицами для протокола: гладкие, вежливые, одинаково далёкие от всего человеческого. Чтобы попасть к ним, пришлось бы писать официальный запрос, ждать, объяснять, записываться на прием и ждать непонятно сколько времени. Малфой же, при всей своей невыносимости, был хотя бы человеком, которого она знала. Когда-то. Достаточно, чтобы подойти без секретаря, без записи и без унизительного письма с темой о возможном нарушении в моей собственной памяти.

Он вынырнул из потока своих мыслей и заметил её прежде, чем она успела решить, как именно начать. Лицо у него не изменилось, но взгляд стал чуть более собранным.

— Мисс Грейнджер, — сказал он.

— Мистер Малфой.

На этом, по-хорошему, можно было бы разойтись, но Гермиона уже подошла слишком близко, чтобы отступать.

— Мне нужно кое-что спросить, — сказала она.

Он чуть склонил голову.

— Это срочно?

— Да.

— Тогда, полагаю, вы всё равно спросите, хочется мне этого или нет.

Гермиона коротко вдохнула.

— Как можно запросить расширенный доступ к архиву МНЕМО?

— К какому именно архиву?

— Неважно.

— Тогда и ответ будет неважным.

— Малфой?

— Грейнджер?

Это было бы почти забавно, если бы её так не бесило его спокойствие. Она раздражённо сжала пальцы на ремне сумки.

— Я разбирала одно дело, — сказала она. — И наткнулась на ограничение, которого раньше не видела. Там фигурирует... сопряжённый доступ. Я хочу понять, что именно это значит и как до него добраться.

Он смотрел на неё рассеянно, будто бы снова задумавшись о чем-то своём.

— И это всё? — спросил он наконец.

— Для начала, да.

— То есть вы подкараулили меня в моё личное время, потому что думаете, что я объясню вам внутреннюю архитектуру системы просто из вежливости?

— Я пришла к вам, потому что вы, в отличие от остального совета, хотя бы немного посвящены в практические детали, помимо бюрократических.

— Как мило, что вы доверяете мне больше, чем остальным директорам.

— Не льстите себе.

Он ещё несколько секунд молчал, будто решая, насколько сильно ему хочется закончить разговор прямо сейчас, потом всё же сказал:

— Хорошо. Если совсем просто: сопряжённый доступ означает, что архив завязан не на одном человеке.

Гермиона застыла.

— То есть второй человек реален, — сказала она.

— Разумеется.

— И система знает, кто это.

— Разумеется.

— А я, со своим уровнем доступа, — нет.

— Это, боюсь, и есть суть ограниченного доступа.

Её раздражение усилилось именно от того, насколько спокойно он это произнёс.

— Тогда как его снять?

— Самостоятельно — никак. Если архив сопряжённый, значит, он считается общим. Чтобы добраться до него, оба человека должны обратиться к своему мнемотерапевту и подать запрос на доступ.

— Оба?

— Да.

— Но почему?

— Иначе система считает, что один человек пытается открыть то, что касается двоих.

Гермиона почувствовала, как по спине проходит холодок.

— Даже если это его собственная память?

— Особенно тогда.

Она отвела взгляд, будто это могло помочь ей не выдать, насколько все эти теоретические вопросы на самом деле связаны с ней самой.

— Мне нужен доступ, — сказала она, уже не скрывая раздражения. — Хотя бы к метаданным. Кто был оператором, когда был создан архив, сколько там блоков. Что угодно!

— Нет.

Гермиона резко посмотрела на него.

— Что значит “нет”?

— Грейнджер, что ты от меня хочешь? — казалось, вся усталось этого мира навалилась на него одним махом, смыв память о напускной вежливости и вежливым обращениям на "вы". От её настойчивости начинала болеть голова. — То и значит. У меня нет причин помогать тебе доставать тебе этот доступ.

— Даже если причина входит в категорию “личное”?

Гермиона опустила глаза, издав нервный смешок. Малфой смотрел на неё уже не с обычной сухой настороженностью, а внимательнее, как будто увидел на её лице что-то, чего раньше не хотел замечать.

— Поразительно, Грейнджер! — его глаза иронично сверкнули, быстро складывая один плюс один. Это было сказано с такой усталой язвительностью, что ей захотелось ударить его. — Настолько довести кого-то, что единственным разумным решением оказалось стереть себе память. И теперь именно ТЫ читаешь Министерству лекции о том, что МНЕМО нельзя применять где попало.

Гермиона покраснела и выпалила первое, что пришло в голову в качестве защиты.

— Видимо, у тебя тоже есть обоюдный архив, раз ты так хорошо знаешь все нюансы!

По лицу Малфоя пробежала легкая дрожь, и они уставились друг на друга, в оцепенении. Гермиона прервала тишину первая, в попытках подтвердить свою догадку.

— Я права?

— Я... — Малфой долго не мог закончить предложение, не будучи уверенным в том, стоит ли вообще говорить хоть что-то, — я лишь знаю, что у меня действительно есть закрытый архив.

— И не открывал?

— Очевидно.

— Почему?

Малфой усмехнулся.

— Потому что прошлое лучше оставить в прошлом.

Фраза прозвучала как заученное правило, как провести ногтем по школьной доске или вилкой по тарелке.

— Ты серьёзно? — удивление Гермионы перло изо всех щелей. — Это ответ?! Что кто-то изъял у тебя часть памяти, а ты решил просто отмахнуться от этого, как от какого-то пустяка?

Малфою не нравилось, когда кто-то переходит его личные границы и начинает учить его жизни. Его тон стал жёстче.

— Грейнджер, ты забываешься. Мой ответ в том, что не все решения принимаются из любопытства. Иногда не открывать ящик Пандоры — это наилучший выбор из всех возможных.

— Даже если ты не помнишь, что именно туда положил?

Он посмотрел на неё очень прямо.

— Особенно тогда.

Несколько секунд они молчали. Коридор жил своей обычной жизнью: где-то открылись двери лифта, мимо кто-то прошёл с папками, с другого конца этажа донёсся чей-то смех. Гермиона сказала в задумчивости:

— Значит, у тебя тоже есть мнемотерапевт...

— Был.

— Но ты знаешь, кто это? У тебя выше уровень доступа.

Он не ответил, сделав вид, что не услышал вопроса.

— Малфой?

— Это вопрос или утверждение?

— Скорее, вопрос.

— Ну знаю. И?

Он отвёл взгляд к окну, будто её лицо успело ему уже порядком поднадоесть. Гермиона шагнула ближе.

— Кто вёл твой архив?

— Ты правда хочешь выяснять это прямо здесь? В коридоре Министерства?

— Я хочу, чтобы ты перестал разговаривать со мной так, будто это теоретический спор.

— А мне казалось, именно ты начала с теории.

Она уже почти открыла рот, чтобы ответить резче, когда заметила, как изменилось его лицо.

— К сожалению, ты её знаешь, — признался Малфой, — и я сам порядком удивлен, что это именно она.

— Кто? — спросила Гермиона.

— Уизли.

На секунду ей показалось, что она ослышалась.

— Что?

— Лицензированный мнемотерапевт. Уизли.

Всё внутри как будто оборвалось на полуслове.

— Нет, — сказала Гермиона, делая шаг назад.

Малфой ничего не ответил.

— Нет, не может быть.

Собственный голос показался ей чужим.

— Джинни? — выдохнула она.

Он коротко кивнул. Гермиона уставилась на него, не в силах сразу собрать эту мысль в нечто осмысленное.

Джинни???

— Она бы сказала мне, — произнесла Гермиона, и даже ей самой было слышно, как слабо это звучит.

— Возможно, — сказал Малфой. — А возможно, считала, что не имеет права.

Гермиона резко отвернулась к окну. За стеклом всё так же шёл дождь, по серому двору тянулись размытые полосы воды, и мир выглядел невыносимо обычным для секунды, в которую оказывается, что твоя лучшая подруга участвовала в программе МНЕМО, а ты этого даже не помнишь.

— Нет, — повторила она тише. — Нет, этого не может быть.

— Может, — сказал Малфой.

В его голосе не было жестокости, только усталость человека, который уже успел прожить этот момент на полшага раньше неё. Гермиона медленно повернулась обратно.

— Почему ты не сказал сразу?

— С чего бы мне вообще тебе что-то говорить?

Она смотрела на него, чувствуя, как поднимается новая волна паники. Если это правда, то сидеть на месте больше нельзя.

— Мы поедем к ней, — сказала Гермиона.

Малфой закрыл глаза на долю секунды, как будто именно этого и боялся.

— Это плохая идея.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

— Прекрасно. Тогда можешь оставаться здесь и дальше делать вид, что некоторые двери лучше не открывать.

— Думаешь, я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь?

— Нет, — отрезала Гермиона. — Думаю, ты понимаешь это слишком хорошо и именно поэтому тянешь время.

— Если мы пойдём к ней, назад дороги не будет, — сказал он.

— Я не хочу дорогу назад!

— Ты не знаешь, что именно мы там найдём.

— Вот поэтому и нужно идти.

Несколько секунд он молчал. Коридор жил вокруг них своей обычной министерской жизнью, и от этого их разговор казался ещё более нереальным. Потом Малфой медленно выдохнул.

— Сейчас? — спросил он.

— Сейчас, — сказала Гермиона.

Он смотрел на неё ещё мгновение, будто проверяя, не отступит ли она сама.

— Хорошо, — сказал он наконец, оттолкнулся от подоконника и пошёл к лифту.