Секрет, выйди на свет! (гет)

Подходящий дом нашёлся почти сразу — маленький террасный домик на два этажа, окружённый живой изгородью, за которой прятался ещё и небольшой садик. Отходящая от шумных мест тихая улочка — такой своеобразный «карман» в центре города — по которой редко проезжали автомобили, а пешеходы встречались еще реже, чем машины. Узкие фасады из красного кирпича, затейливые металлические перила, низкие двери и большие окна. Идеальное место для тех, кто хочет жить в центре, но не на виду, а Гермиона безусловно именно к таковым и относилась.

В доме, который сразу пришёлся ей по душе, внизу была большая комната с прилегающей к ней кухней, а сверху — две спальни, в одной из которых она сразу же после недолгих переговоров с милой пожилой хозяйкой начала обустраиваться, разложив свои вещи и немного передвинув мебель. О кухне и её содержимом, в том числе и съедобном, она пообещала себе подумать вечером. Или нет — лучше завтра утром. Выйдет утром позавтракать где-нибудь, а там, за трапезой, заодно и подумает. А пока снова вышла на улицу, нашла ближайшую телефонную будку, сняла там с полочки толстенную телефонную книгу, прикреплённую к стене тоненькой цепочкой, и легко нашла в ней адрес мистера Элиотта Атертона, живущего на Сент Джон стрит, то есть примерно в пяти минутах быстрого ходу от её нового пристанища.

Гермиона вернулась домой и некоторое время посвятила составлению письма вышеупомянутому мистеру. Забраковав несколько вариантов, в результате остановилась на самом коротком — написала, что специально прибыла в Манчестер по делу, которое связано с четырьмя письмами известного лица, а в строке о том, что это дело весьма интересует их обоих, подчеркнула двумя чертами слово «весьма». В конце указала свое имя, адрес и попросила назначить удобное мистеру время встречи для знакомства и предварительного обсуждения дальнейших действий. Запечатала письмо и снова вышла из дому, чтобы собственноручно бросить послание в почтовую щель на двери дома всё того же мистера.

Уже подходя к Сент Джон стрит, она поняла, что эта узкая улица с ровным рядом старых георгианских домов не просто улица тихого центра, а одно из самых дорогих мест в городе, и что здесь живут люди, которые превыше всего ценят тишину, приватность, свои деньги и свои секреты, а главное — не задают друг другу лишних вопросов. Где каждый скромно выглядящий фасад может скрывать в себе пещеру Али Бабы или ту тихую роскошь, которую если и можно купить за деньги, то только за очень большие.

Нужный дом стоял ближе к дальнему краю улицы и оказался трехэтажным таунхаусом тёплого коричневого цвета, а в результате внимательного осмотра над тяжёлой чёрной дверью обнаружилась маленькая почти незаметная камера, которая, когда она подошла поближе, тихо повернулась в её сторону. Она просунула руку через кованую решётку, отделяющую дверь от улицы, пропихнула письмо в латунную щель с плотной крышкой, а потом посмотрела прямо в камеру, улыбнулась и помахала рукой.

На сегодня все дела были сделаны.

А назавтра утром на полу под входной дверью её уже ждал ответ. Навряд ли мистер шантажист доставил послание самолично, скорее всего кого-нибудь с ним послал по указанному адресу, но в любом случае Гермиона сочла это хорошим знаком — значит он действительно весьма (подчеркнуть это слово двумя чертами!) заинтересован в скорейшем и благоприятном исходе их дела.

Написанный на дорогой бумаге ответ был весьма краток: «Сегодня в моём особняке в пять часов вечера», и буква А вместо подписи. Не очень-то вежливо для человека, род деятельность которого завязан на общении с людьми, но кто же запретит шантажисту быть заодно и хамом?

К визиту Гермиона готовилась тщательно. Приготовила шёлковый серый брючный костюм, выглядящий, как она считала, одновременно и солидно и скромно, с трудом вспомнила чары гламура, которые последний раз накладывала в день свадьбы, и долго сражалась с волосами, потому что короткое каре должно спокойно лежать на своём месте и украшать хозяйку, а не стоять вокруг головы пушистым каштановым одуванчиком. Обнаружила, что у неё нет подходящей к костюму сумочки, и трансфигурировала её из завалявшейся в дорожной сумке одинокой кожаной перчатки. В результате вспомнила, что забыла позавтракать, а потому пришлось съесть «быстрый обед» в ближайшем пабе и опять отложить покупку продуктов на завтрашний день.

Ровно в пять вечера она постучала дверным молоточком в уже знакомую дверь на Сент Джон стрит и придала лицу должное выражение. По её книжным представлениям о порядках в «хороших домах», открыть дверь должна была какая-нибудь прислуга, но уже буквально через полминуты перед ней возник явно сам хозяин.

Не спеша отпускать ручку двери и внимательно оглядывая гостью, на пороге стоял неопределённо-средних лет ухоженный господин с прекрасной осанкой, перечной сединой в тёмных волосах и тонкими правильными чертами лица. Только глаза, пожалуй, казались слишком цепкими, более напряженными, чем подобает хозяину подобного дома в подобном месте, однако это являлось единственным, что выбивалось из производимого им исключительно благоприятного впечатления.

Очевидно, гостья прошла первичный фейс-контроль, потому что хозяин вежливо кивнул головой и отступил в сторону, приглашая её пройти.

— Добрый вечер, — произнесла Гермиона, переступая порог, — моё имя Эрмина Стоут, и это я писала вам вчера.

— Право же, я пребываю в смущении, — последовал ответ. — Никогда бы не смог подумать, что для обсуждения известного нам вопроса могут прислать столь прекрасную особу. Надеюсь, наше с вами знакомство будет не только взаимовыгодным, но и взаимоприятным. Пойдёмте, я проведу вас в кабинет.

Они проследовали по вытянутому коридору до ведущей наверх лестницы, поднялись по ней на второй этаж и там хозяин распахнул перед ней одну из дверей.

Вежливым жестом он указал гостье на одно из кресел, стоящих у стола из тёмного дерева, на котором лежали аккуратные стопки бумаг и стояла красивая чугунного литья лампа с зелёным стеклянным абажуром. На приставном столике стоял компьютер с полным набором прочих принадлежностей и лежали несколько кожаных блокнотов, из которых торчали исписанные мелким почерком листки. Противоположную стену кабинета занимали большой камин и массивные шкафы с закрытыми резными дверцами, а на большом окне слева от стола висела плотная тяжёлая штора. Пахло деревом, бумагой, пчелиным воском и — как определила это для себя Гермиона — уютом обжитого старого дома.

Хозяин сел в кресло у другого торца стола, вполоборота к гостье, и молча, с вежливой улыбкой, уставился на неё, как бы демонстрируя, что разговор должна начать именно она. Гермиона собралась с духом.

— Сэр, я буду вам очень признательна, если мы с вами сейчас еще раз обсудим все условия нашего, как вы сказали, взаимовыгодного взаимодействия и условимся о том, когда как именно будет происходить обмен.

Атертон молча встал, подошел к одному из шкафов, распахнул дверцу, за которой обнаружился подсвеченный бар, достал поднос, бутылку вина, налил это вино в два бокала на высоких ножках, наполнив их до половины, поставил этот поднос на угол стола между собой и гостьей и снова опустился в кресло.

— Прошу вас, — сказал он, снимая с подноса один бокал и подавая ей.

Гермиона отрицательно мотнула головой. Этот человек, такой приятный, такой достойный на вид, внушал ей непреодолимую гадливость, и, разумеется, она не собиралась с ним пить.

— Напрасно, это действительно прекрасное вино. Вы многое теряете, мисс Стоут.

— Миссис Стоут.

— О-о, ну тем лучше. Знаете, ваша… э-э-э… напористость меня удивила. Я не привык вот так сразу говорить о делах.

— Прошу прощения и сожалею, что иду против ваших привычек, но мне всё же хотелось бы сразу перейти к обсуждению нашего дела.

Атертон взял свой бокал, повертел в пальцах его тонкую ножку и откинулся в кресле.

— Вот никак не могу понять, почему ко мне прислали именно вас. Какое вы имеете отношение к Букингемскому дворцу?

— Поверьте, никакого, — со всей искренностью ответила Гермиона.

— О, вот этому охотно верю, — в голосе хозяина отчётливо прозвучала ирония. — Итак, кто же вы на самом деле, миссис Стоут.

— Я ни за кого себя не выдаю. Меня прислали для передачи известной вам денежной суммы в обмен на нечто, что никак не должно быть обнародовано. Чек на нужную сумму я передам вам в соответствующий момент, а сами деньги готовы и ждут вас в банке. Я действительно та, которая уполномочена совершить наш обмен. И это всё, что вам стоило бы обо мне знать.

— Почему же? А если я хочу узнать о вас побольше и познакомиться поближе? Вы меня действительно заинтересовали, миссис Стоут. Я неплохо, как мне кажется, разбираюсь в людях. Так вот, вы очень непросты, и есть в вас что-то, что моему определению никак не поддаётся. Но главное — вы невероятно привлекательная женщина.

«Ну твоего ж Мордреда за задницу! — мысленно взвыла Гермиона — Вот за что ж мне такое счастье и что в подобном случае полагается делать?» Она не так часто в своей жизни получала подобные признания (а если откровенно, то именно таких не получала вообще ни разу), а в последнее время — время непрерывного мутного и неприятного выяснения отношений со всем семейством Уизли вообще и с его отдельными представителями в частности — любые комплименты и намёки противоположного пола стали её просто тяготить. Они не вызывали в ней ничего, кроме внутреннего напряжения, и заставляли думать, что было бы лучше, если бы их и вовсе не стало.

Очевидно, её заминка была понята неправильно, потому что Атертон опустил свой бокал на стол, встал и сделал шаг вперёд, оказавшись при этом почти вплотную с ней. Она резко вскочила, автоматически проверяя мизинцем положение палочки в рукаве. Отступать ей было некуда, поскольку кресло стояло почти вплотную к стене, но, оценив, очевидно, её выражение лица, хозяин дома застыл на месте, не сделав второго шага.

— Знаете, сэр, — медленно произнесла Гермиона, — в последний раз я дралась еще в школьном коридоре. Честно говоря, тот последний раз был заодно и первым, но я думаю, что при необходимости смогу повторить.

— В вашем исполнении это звучит просто угрожающе, — усмехаясь, кивнул Атертон. — И что же страшного произошло с вашим тогдашним соперником?

— Он не был мне соперником, он просто назвал меня неподобающим словом и получил в нос, — любезным тоном поведала она.

— О, любопытно поинтересоваться — а каким именно словом он вас назвал? — улыбка хозяина дома стала ещё шире.

— Вряд ли вам это слово что-то скажет, потому что вы его наверняка никогда не слышали.

— Если я этого слова не знаю, то это говорит многое в первую очередь о вас. Это означает, что вы учились в той школе, где учатся дети мусорщиков и разнорабочих.

— Не угадали. Тот мой соученик был сыном лорда.

— Не буду интересоваться его фамилией, но следует ли из этого, что вы тоже из подобной семьи? Чем занимается мистер Стоут?

— Мистер Стоут не имеет отношениям к нашим интересам, и нет, я не из подобной семьи. Для удовлетворения вашего непонятного мне любопытства могу вам сообщить, что мои родители дантисты. И простите, сэр, могу ли я уже попросить вас сделать шаг назад? Или для этого вам необходимо выяснить что-либо ещё?

Атертон отступил, сел и снова взял в руки бокал. Немного помедлив, Гермиона села тоже.

— Может быть, поговорим о письмах? — сухо спросила она.

Глаза её собеседника сузились.

— Как вам будет угодно, миссис Стоут, — он допил вино, встал и подошел к стене, на которой висела стильная чёрно-белая фотография Манчестера с высоты птичьего полёта, подтянул её вверх за подвесную петлю и за поднявшимся вверх фото ожидаемо обнаружилась дверца небольшого сейфа с кнопочной панелью. Хозяин набрал шестизначный, как ей показалось, код, повернул ключ, открыл сейф и достал небольшую плоскую деревянную шкатулку, покрытую незатейливой резьбой. Сейф он даже не стал запирать, тот так и остался с распахнутой дверцей, и Гермиона с удивлением отметила про себя, что в нём ничего больше и не было.

Она ожидала увидеть в переданной ей хозяином шкатулке сложенные стопкой письма. Но листки плотной бумаги, исписанные ровным аккуратным почерком, были свёрнуты в рулончик и перевязаны простой ленточкой с размахрившимися концами.

— Странно, — заметила она, повертев их в руке. — Письма, перевязанные ленточкой, хранящиеся в деревянной шкатулке… Какой-то девятнадцатый век, не находите? Тем более, что хранит их мужчина, а не барышня, а сами письма не от дамы сердца, а от бывшего студента, пусть даже королевских кровей.

Атертон, не отвечая, полез в один из ящичков стола, перебрал там бумаги и подал ей несколько страниц, скреплённых красной ленточкой с сургучной печатью. Сверху на первой странице было написано: «Экспертное заключение о подлинности предоставленных писем».

— Какая нам с вами разница как именно эти письма скручены и в чём хранятся? Главное — что они настоящие, и заинтересованная сторона в этом убедилась. В документе есть фотографии и описания этих писем, то есть вы можете убедиться сами, что я их перед вашим приходом не подменил с коварными целями. И разумеется, это заключение вы получите от меня вместе с самими письмами, чтобы нигде не оставались их копии.

— И всё же, согласитесь, это странно и любопытно.

— Не вижу в том ничего любопытного. — благообразный шантажист презрительно скривил губы. — Но если вам интересно знать, что рассказал мне тот, от кого я эти письма получил — извольте. Их принёс мне один из наследников Маскотта и сказал, что нашёл их, разбирая ящики письменного стола покойного, и находились они там именно в таком виде — свёрнутыми в трубочку. Но и он мне говорил, да и сам я это где-то когда-то слышал, что покойный Маскотт весьма походил на того самого рассеянного профессора из анекдотов, а в придачу был человеком весьма эксцентричным, со странными бытовыми привычками типа хранения обуви в морозильном шкафу и выращивания шампиньонов у себя в доме под лестницей. Так почему бы ему не хранить письма в свёрнутом виде? Так вот, этот самый наследник нашёл письма, просмотрел их, счёл небезынтересными и решил не выкидывать. И, согласимся, не прогадал. В том же столе он нашёл шкатулку и использовал её как хранилище для писем. Были они перевязаны раньше или это он уже их перевязал — я не знаю, да это и неважно. Ваше любопытство удовлетворено?

— Вполне, — пожала плечами Гермиона и занялась шкатулкой, вертя её и так и этак, чтобы хорошенько рассмотреть.

— Секреты ищете? — насмешливо спросил Атертон. — Поверьте, что их тут нет. Такие шкатулки уже лет двадцать продаются в любом сувенирном магазине Манчестера, это дешёвое массовое производство местной фабрички, я сам храню носовые платки в точно такой же. Попробуйте всё же вино, оно прекрасно.

Гермиона отрицательно помотала головой и взялась за письма. Прежде всего убедилась, что их действительно четыре и что они сложены в хронологическом порядке. Начала читать первое, пробежала глазами пару страниц и порозовела, как закатное облако.

«Хорошо воспитанный человек смотрит в замочную скважину безразличным взглядом» — вспомнилось ей.

Но у самой безразличного взгляда не получалось. Она чувствовала почти физическую неловкость, немного брезгливое ощущение, что вынуждена смотреть на что-то чужое со слишком близкого расстояния. Да, понятно, что за любым человеческим фасадом можно отыскать слабости, страхи и ущербы, дурные привычки и грязные мелочи, понятно, что власть и идеальность несовместимы, но зачем ей всё это читать?

Она пролистала все письма до конца, выхватывая взглядом то одну фразу, то другую, и поймала себя на растущем изнутри раздражении — даже не на автора писем, а на сам факт существования всех этих слов на бумаге. Ей это категорически не нравилось.

Боковым зрением она всё время отслеживала неотступный взгляд Атертона, который, развалившись в кресле и прихлёбывая по глоточку вино, не сводил с ней глаз. Ну и Мордред с ним, пусть пялится.

Она свернула письма, перевязала их, положила обратно в шкатулку и протянула её хозяину.

— Думаю, мы можем назначить время окончательной встречи.

Тот согласно кивнул, положил письма обратно в сейф и вернулся в своё кресло, где снова раскинулся в свободной позе.

— Мы можем, например, встретиться завтра в то же время, — с полувопросительной интонацией произнесла Гермиона. — Я принесу вам чек и скажу, в каком отделении банка вы сможете его предъявить.

— Встретиться мы можем, но чек приносить не нужно.

— Простите?

— Я передумал. Условия меняются. Эти письма стоят много дороже той суммы, которая стоит в чеке, и я прекрасно это осознаю.

…Джинни, её единственная верная подруга, единственный представитель клана Уизли, который за последние несколько месяцев Гермиону ни разу не боднул, не укусил и не пристыдил, так вот Джинни когда-то рассказывала про свою тайную мантру, которая, по её многолетнему опыту, безотказно срабатывает в ситуациях глубокого облома, на научном языке называемого острой фрустрацией.

«Моё внутреннее небо безмятежно, — сказала она себе. И повторила уже с повелительной интонацией: — Моё внутреннее небо совершенно безмятежно!»

Что ж, очевидно, у них с Джинни разные небеса, тем более — внутренние…

— Вы говорите, что письма стоят дороже?! Но почему же вы осознали это только сейчас, а не тогда, когда договаривались с Букингемским дворцом?

— Да потому, что деньги тут ни при чём. Я и без этой суммы, уверяю вас, вполне состоятелен.

— В самом деле? О, безусловно! А своей деятельностью вы, разумеется, занимаетесь из чистой благотворительности.

— О, нет. Моя роль в обществе совершенно иная. В вашем представлении я низкий паук-шантажист, а попробуйте взглянуть пошире: я делаю ту работу, до которой не дотягиваются глаза и руки Фемиды. Я восстанавливаю моральное равновесие, отмеряю справедливую меру.

— «Не дотягиваются глаза Фемиды» — это вы сильно сказали! Вы что, действительно видите себя в роли ангела справедливости?

— Не пытайтесь иронизировать, миссис Стоут, сарказм — не ваше амплуа, уж поверьте. Вы что, не понимаете, кто и почему попадает ко мне, в мои, так сказать, паучьи сети? Ко мне попадает только тот, кто совершил грех, а то и преступление, но не был наказан и боится наказания. Как правило, никто вокруг даже не знает, что они сотворили, а потому они считают, что им всё дозволено. Можно украсть, предать, возвести напраслину, убрать неугодного — и всё сойдёт с рук. Но люди глупы, самонадеянны и болтливы, да и просто неосторожны, а потому от всего ими совершенного так или иначе остаются следы или свидетельства. И вот когда эти самые следы попадают в чьи-то руки — какой же замечательный страх охватывает этих безнаказанных! Как они зарекаются и каются! Вы не представляете, какое я получаю удовольствие, наблюдая за их дёрганиями на крючке. А вы говорите, что я занимаюсь этим ради денег, — произнося свою тираду, Атертон даже выпрямился в кресле, а из голоса напрочь исчезла ирония. — Я даю этим людям то, что им нужно, а они при этом платят, да. За всё надо платить, а это и есть их расплата за совершённое. Они платят за то, что я спасаю их от страха возмездия — а я получаю от этой сделки огромное удовольствие. А деньги — они лишь приятный бонус, тем более для того, кто никогда в них особо не нуждался.

— Но в ваши руки попадают не только мерзавцы. А тех несчастных, что оступились по неведению или просто совершили глупость — с ними вы работаете бесплатно? Просто отпускаете им грехи и велите впредь не грешить?

— Миссис Стоут, а вы не заметили, что наполовину уже согласились со мной и с моей ролью третьей, можно сказать, руки Фемиды? «Оступились по неведению», говорите вы? А ведь всё так просто — не лгите, не крадите, не прелюбодействуйте, не свидетельствуйте лживо — какие там еще есть заповеди господни? И не на чем будет вас поймать, и нечем будет вас шантажировать, и исчезнет моя, такая неблагородная профессия.

— Достаточно! — резко сказала она, еле совладав с собой. — Полагаю, кому-то ваши проповеди действительно могут показаться откровением. А мне огласите, пожалуйста, ваши новые условия, я их передам заинтересованной стороне и на сегодня покончим с этим.

— Да не надо так волноваться, миссис Стоут. Письма этого юного идиота, изгаляющегося над достойными людьми, которым всего-навсего не повезло быть его родственниками, на самом деле не стоят и той бумаги, на которой они написаны. Я отдам вам их бесплатно.

Гермиона, конечно, ожидала какого-то подвоха, какой-то ловушки. Ведь ещё тогда, при разговоре с Кингсли, внутренний голос предупредил, что гладко тут дело не пойдёт. Но глаза её собеседника смотрели с такой искренностью, и в его тоне не слышалось никакой насмешки, издёвки или иронии…

— Давайте, — просто сказала она.

— Раз я отдаю их вам бесплатно, то, согласитесь, я вправе рассчитывать на вашу признательность.

— Можете не сомневаться, я буду бесконечно вам признательна, хотя и не понимаю… — и в этот момент она поняла.

Мерзавец! Ну какой же мерзавец! Но почему, почему…

— Ну вот, вы уже сами поняли на какую именно признательность я рассчитываю, — с любезной улыбкой проговорил Атертон.

Гермиона почувствовала, что у неё горит лицо, а изнутри начинает бить та самая всамделишная дрожь, которую она вчера так старательно имитировала в гостинице.

Хозяин дома пристально смотрел на неё, легонько барабаня пальцами по столу.

— Подумайте хорошенько, что я вам предлагаю, дорогая миссис Стоут. Вы ведь можете получить письма, — он кивнул головой в сторону сейфа, — даром, а чек на предъявителя обналичить на себя. Подумайте о той сумме, которая вписана в чек. И клянусь вам, что никто и никогда не узнает об этом, а вы сможете до конца жизни безбедно жить. Да там, собственно, и не на одну жизнь хватит. И, уж простите, но серый цвет вам не идёт. Мне бы хотелось в следующий раз увидеть вас в чём-то зелёном, или нет — лучше в синем.

Интересно, если бы он знал, что она в любой момент легко может его убить, покалечить, заставить вылизать пол или пройти по городу голым, превратить в камень… или нет, лучше в крысу… Как бы он себя сейчас вёл, если бы это знал?

— Я стою много дороже той суммы, которая стоит в чеке, и я прекрасно это осознаю, — дословно и с той же интонацией повторила она его слова и встала.

— Значит, нет? — спокойно спросил он и тоже встал.

— Нет.

— Ну что ж. На эти письма у меня есть и другой покупатель. А вами, драгоценная миссис Стоут, будут весьма недовольны ваши высокие наниматели. Вы готовы к такому повороту? Вам должно льстить, что я поставил вас дороже таких денег, так что подумайте о моём предложении. Я даю вам два дня и надеюсь, что, спокойно подумав, вы сделаете правильный выбор.

— Знаете, есть грязь такого рода, что при одной мысли о ней можно запачкаться, — сказала Гермиона и вышла из комнаты.