Секрет, выйди на свет! (гет)

— Гермиона, — спросил Кингсли, — ты хорошо знаешь Манчестер?

— Смотря что вы имеете в виду, господин министр — игру или город. В игру когда-то играла, а в городе была один раз, и то полдня.

— А есть ли в Манчестере-городе кто-либо, кто может хорошо знать тебя? Какая-нибудь двоюродная сестра твоей бабушки или бывший сосед твоих родителей?

Гермиона неопределённо пожала плечами и слегка поёрзала на стуле, а министр магии отреагировал на её движение и перевернул текстом вниз лежащий перед ним листок пергамента. Нечему удивляться, если сидишь перед человеком, который постоянно имеет дело со всякого рода секретами, но ей на мгновение стало неприятно.

— Не могу сейчас сразу сообразить, но вроде бы никого там такого нет. А могу я всё же поинтересоваться к чему эти вопросы?

— Можешь. Эти вопросы к тому, что я хочу послать тебя в Манчестер с особым поручением от министерства. Нет-нет, — он предостерегающе выставил ладонь, — не стоит объяснять, что ты не порученец и что у тебя есть своя работа, неотложная причём. С твоим непосредственным начальством всё договорено, и нам с тобой сейчас предстоит долгий и содержательный разговор, так что садись поудобнее и позволь отбросить вступительную часть беседы, в которой я должен бы был рассказать тебе какая ты замечательная, прекрасная, как мы все, во главе со мной, тебя ценим, любим и уважаем. Перечень твоих заслуг тоже позволь не озвучивать — просто поверь, что я в курсе. У меня есть для тебя особое поручение, и для его выполнения мне нужна именно ты. И оно требует поездки в Манчестер на некоторое время, минимум на несколько дней.

— Кингсли, — сказала Гермиона, прикусив губу и отведя глаза, — я не могу сейчас никуда ехать. Ты ведь наверняка слышал о моей ситуации.

— Слышал что-то, но искренне не понял. Я же помню, как вы тогда женились, помню как вы с Роном друг на друга смотрели, какая это была замечательная свадьба двух героев войны. Тебе же, наверное, все девушки тогда завидовали, а иные вообще всё на свете бы отдали, чтобы только оказаться на твоём месте.

— У меня нет никаких претензий к Рону, — устало сказала Гермиона. — Он очень хороший человек, и безусловно многие другие девушки могли бы быть с ним счастливы. И надеюсь, что будут — хоть многие из них, хоть любая одна. А мы просто не можем жить вместе. Я больше не могу жить вместе с ним. И не хочу больше жить вместе с ним. Но, оказывается, развод — весьма хлопотное и выматывающее душу дело, особенно если вторая сторона… Если на второй стороне против тебя и твоего решения выступает целый клан. Очень сплочённый, надо заметить, клан.

Кингсли помолчал, барабаня пальцами по столу. Потом встал, подошёл к Гермионе, приобнял её за плечи, поднял из кресла для посетителей и отвел к небольшому стоящему в углу столику, на котором немедленно возник поднос в дымящимся чайником, двумя чашками и тарелками, полными крошечных пирожных.

— Видишь, я помню, что ты любишь с фисташковым кремом, — с улыбкой проговорил он, усаживая её и садясь рядом. И давай договоримся что называется на берегу: если ты возьмешься за моё поручение и выполнишь его, то в своём хлопотном деле ты получишь моё полное содействие. И сама понимаешь, это означает, что всё будет сделано быстро и без твоих эмоциональных затрат — ты просто получишь в руки свидетельство о разводе, и тебе останется только заверить его своей подписью в Отделе магических контрактов и соглашений. К тому же даю слово министра, что вторая сторона будет вести себя тихо. Ну что, идёт?

— Ты шантажист, Кингсли.

— Я шантажист? Да куда уж мне! Я так понимаю, что ты согласна меня выслушать, а это значит, что через пару минут ты поймешь, что такое настоящий шантаж, поскольку именно с настоящим квалифицированным шантажистом тебе и предстоит иметь дело в Манчестере.

Кингсли сделал глоток чая и пригладил ладонью седеющую шевелюру.

— Тебе о чём-то говорит фамилия Маскотт?

— М-м-м… Я знаю о заклинании Маскотта, о так называемом заклинании временнОго застоя — оно заключает небольшой объём или массу в некую энергетическую сферу, внутри которой на некоторый срок прекращается течение времени.

— Ты права, но и помимо этого, именного, заклинания он ещё много чего изобрёл и придумал. Но вообще-то его имя больше известно в маггловском мире, чем в нашем. Он полукровка, родился в очень состоятельной семье, учился в Ильверморни, но заодно получил и немагическое образование, а таланты свои проявил в обоих мирах. Много лет был профессором Манчестерского университета — того самого, из которого вышли двадцать пять Нобелевских лауреатов, начиная с Резерфорда. Кроме того, он сотрудничал со многими известными исследовательскими центрами, а заодно и с Отделом тайн. Но представь, что к нашему с тобой делу все его заслуги и достижения не имеют ни малейшего отношения. Тем более, что его уже почти полгода нет в живых.

Гермиона подалась вперёд и уже открыла рот, чтобы задать соответствующий вопрос, но министр снова остановил её, подняв вверх ладонь.

— Нет, в его смерти не было ничего криминального, хотя он и погиб от несчастного, как говорится, случая. Было проведено тщательное полицейское расследование, да и наш Аврорат в нём поучаствовал тоже, так что не доверять их выводам нет оснований, тем более что к нашему с тобой интересу это опять-таки никакого отношения не имеет.

— А что же тогда имеет?

— А вот теперь зайдём с другой стороны. Но тут я даже не буду спрашивать, говорит ли тебе что-то имя Эллиот Атертон.

— Имя ничего не говорит, но звучит для моего уха как-то очень по-манчестерски.

— Ну да, он коренной ланкаширец и большой патриот своего графства. Что не мешает ему заниматься разными делами, весьма предосудительными с точки зрения морали, но совершенно неподсудными с точки зрения закона. Он профессиональный шантажист. И вот с этого момента я наконец могу начать вводить тебя в курс дела, которым тебе предстоит заняться.

— Но разве шантажиста нельзя осудить по закону?

— Нельзя, если никто не жалуется на шантаж. И вообще сейчас речь снова пойдёт не о нём, но личность этого нашего фигуранта мы подробнее обсудим потом, потому что тебе придётся поработать именно с ним.

— Что имеется в виду под «поработать»?

— Гермиона, имей терпение. Потому что оно тебе еще понадобится. А сейчас мы переходим к главному. Мы переходим к БКС, то есть к Британской королевской семье.

— Мне уже надо встать и слушать тебя стоя?

— Сиди тихо и пей свой чай. Так вот, в этой самой семье, которая Семья с самой большой буквы, один из её известных членов — находящийся в начале второй десятки линии престолонаследия — был некогда хорошо знаком с покойным профессором Маскоттом поскольку учился у него в Манчестерском университете.

— Так… и кто ж это из второй десятки учился в Манчестерском университете? Ты говоришь «некогда» — значит лет двадцать, допустим, назад. Сейчас попробую вспомнить…

— И не вздумай вспоминать! Для нас он мистер Икс, и знать нам о нём нужно лишь то, что за время учёбы он настолько сблизился со своим профессором, что потом они еще несколько лет обменивались письмами. Что писал профессор — теперь уже вряд ли мы сможем узнать, а вот бывший студент писал письма небезынтересные. Я имею в виду, небезынтересные для широкого круга читателей. Никто, кроме адресата, об их существовании, а тем более, об их содержании, не знал до самого последнего времени. Семьи у Маскотта не было, его имущество после смерти было разделено между какими-то дальними родственниками, и вот, надо понимать, кто-то из них, разбирая бумаги покойного, нашел эти письма, прочёл их и не нашел ничего лучшего как поправить своё материальное положение, продав их известному шантажисту. Нашему господину Атертону.

— Почему этот господин «наш»? Какое отношение имеют к нам эти письма и в чём тут может быть твой или мой интерес?

— Представь себе, что наш шантажист при всём прочем весьма уважаемый человек. У него своё место и своё положение в обществе, обширные связи и немалые возможности. Он действительно профессионал в своём ремесле, а быть шантажистом, дорогая моя Гермиона, не так легко как кажется. Мы с тобой можем его осуждать, но на самом деле это хорошо образованный, прекрасно воспитанный и уравновешенный господин, и ты сама сможешь в этом убедиться. Хотя и говорят, что у него сложный характер, но, скорее всего, без наличия характера он бы не смог так преуспевать в своей деятельности.

— Когда говорят о сложном характере, то обычно подразумевают характер мерзкий, — буркнула Гермиона. — Но всё же какое отношение этот достойный господин имеет к нам?

— А такое, что достойный господин имеет достаточно возможностей и связей, позволивших ему предложить эти письма непосредственно Букингемскому дворцу. Из дворца к уважаемому человеку прислали не менее уважаемого эксперта, который исследовал эти письма — а их всего четыре — и подтвердил их подлинность. И от имени БКС достойному господину шантажисту поступило предложение о выкупе этих писем.

— Да что ж в них может быть такого, что за них согласны платить через столько лет?

— Я их, знаешь ли, не читал. Но понял так, что милый молодой человек взахлёб описывал своему бывшему профессору всякие неприятные бытовые подробности, чьи-то страхи, привычки, внутрисемейные ссоры и выяснения отношений. Сама понимаешь, в любой семье были и есть неловкие, некрасивые и нелепые ситуации, а в этих письмах всё описано с упоминанием имён членов БКС, с указаниями на конкретные события, со смакованием интимных подробностей и соответствующими эпитетами. Сами письма не подписаны, но невозможно не понять о ком именно идёт речь. Одним словом, этих писем свет увидеть ни в коем случае не должен, и тут срок давности значения не имеет.

— Ну да, — задумчиво протянула Гермиона. — Не зря говорят, что содержимое чужих писем гораздо ценнее, чем содержимое чужих кошельков. Но возникает еще вопрос: а зачем он всё это доводил до сведения своего профессора? Что у них были за отношения?

— Понятия не имею. Возможно, что только в Маскотте бывший студент, заключенный в довольно узкие рамки своего статуса, видел того единственного, кому можно выговориться и выкричаться, пусть даже в такой саркастической форме, сводя всё вокруг к фарсу, но вместе с тем и подчёркивая свой высокий ранг. А возможно, их отношения имели какой-то иной характер. Но, прошу тебя, давай и это вынесем за скобки. Мы имеем то, что имеем. А имеем мы то, что маггловский премьер-министр обратился ко мне с просьбой прислать от нас того, кто был бы посредником при передаче денег и возвращении писем. Ты поняла, от кого просьба?

— Но при чем тут мы?

— При том, что Маскотт был магом, и из этого факта может следовать много всего такого, чего заранее не предусмотришь. Пусть это окажется лишь перестраховкой, но я тоже считаю, что посредником должен быть маг, и далеко не любой. И даже если бы я так не считал — просьбу, поступившую Оттуда, я обязан воспринимать как приказ. Мы все были и остаёмся подданными Короны и гражданами Британии, хоть магической, хоть маггловской.

— Сколько пафоса, министр! Идти на поводу у шантажиста — это безусловно доблесть. Сколько он запросил за письма? Взял ли он аванс? А нельзя ли обойтись без выкупа вообще?

— О, я вижу ты уже вошла во вкус дела, а заодно и в само дело, — Кингсли криво усмехнулся. — Что значит «без выкупа вообще»?

— Насколько мне известно…Из литературы, господин министр, исключительно из литературы! Но согласись, в делах подобного рода редко имеется в виду действительно честный обмен. Ты говоришь, что мы имеем дело с безнаказанным шантажистом, так что же мешает мистеру Атертону теперь, когда подлинность писем удостоверена экспертом, снять с этих писем копии и продать их по вполне сходной цене тем же журналистам.

Кингсли задумчиво откинулся на спинку стула и медленно дожевал очередное пирожное.

— Я же не зря сказал тебе, что Атертон — уважаемый профессионал. И ещё я тебе уже сказал, что быть шантажистом не так легко, как представляется. Если он пойдёт на поводу у своей жадности и запросит слишком много, если он нарвётся не на того, с кого можно безнаказанно вымогать деньги, да если он просто попытается смошенничать — например так, как ты сейчас предположила — то или дни его жизни или дни его свободы будут сочтены. А он своим ремеслом открыто и успешно занимается уже много лет. Выводы делай сама.

— То есть никаких мошеннических схем за спиной посредника и никаких неприятных сюрпризов я могу не ожидать?

Кингсли пожал плечами.

— От сюрпризов никто не застрахован. Поэтому я выбрал тебя. Во-первых, мне представляется, что в таком деле лучший посредник — женщина. Во-вторых, ты не тот тип женщин, с которым ему по роду деятельности приходится иметь дело, а это уже ставит тебя в выигрышную позицию. В-третьих ты… э-э-э… в тебе удивительным образом гармонично сочетаются внешняя законопослушность, склонность к здоровому авантюризму и способность к нетривиальным решениям. Позволь же опять не озвучивать полный список твоих достоинств, но потому там и нужна именно ты, что всякое может случиться, причём вовсе не по злой задумке нашего отпетого шантажиста. Тем более, что всё это будет происходить в родном для тебя маггловском мире. Так что — некому, кроме вас, миссис-пока-ещё-Уизли.

— Хорошо, — медленно произнесла Гермиона, что-то просчитывая про себя. — Я постараюсь взглянуть на нашего достойного профессионала с другой стороны. Как, допустим, на торговца. У него есть товар, который представляет определённую ценность именно для меня, а у меня есть деньги, без которых не может обойтись он. В случае же с нашим достойным мистером тот, кто платит за своё спокойствие, может быть уверен, что его тайна так и останется тайной, и успешная сделка — гарантия того, что никто никогда ничего не узнает.

— Именно так, — кивнул ей министр. И потому все те, с кем наш фигурант когда-либо имел дело, остались с ним в хороших отношениях. Все знают, чем именно он занимается, и все довольны. Возможно, что некоторые и не прочь назвать его за глаза мерзавцем, но никто никогда не осмелится сказать это ему в лицо. Да, собственно, и не за что: покупатель платит добросовестному продавцу, чтобы выкупить у него свои неприглядные тайны, а то и грязные секретики — так кого из них скорее можно осудить? Я не знаю, как обстояло дело в нашем случае — то ли Атертон огласил цену, на которую вторая сторона согласилась, то ли вторая сторона предложила свою — но сумма, которую ты должна передать в обмен на письма, уже обговорена и утверждена.

Кингсли встал, подошел к своему столу и взял тот самый листок, который перевернул текстом вниз в начале их разговора. Показал ей крупно написанную там цифру, убедился, что она сосчитала разряды числа и движением палочки вернул пергамент обратно. Гермиона не произнесла ни слова, и только с ошеломлённым видом посмотрела на министра. Тот пожал плечами.

— Однако! — только и смогла выговорить она наконец. — Какие-то несусветные деньги.

Он ещё раз пожал плечами.

— Конечно, это несусветные деньги, но ведь они не наши, да нам и увидеть их не придётся. Вся сумма уже лежит на счету в центральном филиале банка «Арбатнот Латам», который находится на Кинг-Стрит — одной из центральных улиц Манчестера. А у тебя будет с собой чек на предъявителя. Который ты в случае благополучно совершаемой сделки передашь достопочтенному мистеру Атертону, на чём эта самая благополучная сделка будет не менее благополучно завершена, чего я тебе от всей души желаю.

Гермиона молчала, что-то напряженно обдумывая, и он продолжил:

— Не думаю, что у тебя там возникнут какие-то сложности. Если бы у меня была хоть тень сомнения, я бы тебя просто не отпустил, поверь. Тем более, что ты там будешь не совсем одна. Как ты понимаешь, у министерства вообще и у меня лично всюду есть люди для, скажем так, особых поручений, есть человек и в Манчестере. Его к самому делу привлекать не стоит — он не так свободно ориентируется в маггловском мире как ты, а кроме того, не хочется его светить перед нашим фигурантом. Но ты всё же будешь там не одна, он тебя встретит, а дальше можешь его использовать как сочтёшь нужным.

— И всё-таки, господин министр, — настойчиво сказала Гермиона, — мне хотелось бы знать, что мне делать, если… если вдруг что-то пойдёт не так.

Кингсли резко отставил пустую уже чашку, встал и буквально завис над ней.

— Дорогая миссис Уизли! Смею предположить, что именно от вас будет зависеть ход событий. Вся предварительная работа уже проведена, договорённость достигнута, деньги приготовлены. От вас, согласитесь, требуется не слишком много. Всего лишь договориться с шантажистом о предварительной встрече, обговорить там любые мелочи, а при завершающей встрече — взять письма, отдать чек и раскланяться. Обманывать и юлить ни одна сторона не намерена. А зная твои семейные обстоятельства и людей, в них участвующих, я думаю, что получив от меня в обмен на те же письма свидетельство о разводе… Короче, не сомневайся — ты не продешевила.

Гермиона сидела, кусая губы. Что-то колючее шевелилось у неё где-то за грудиной. Она вот просто чувствовала, просто знала: когда тебе говорят, что многого от тебя не потребуется и что всё будет очень просто — вот тогда-то как раз просто и не будет, тогда-то всё как раз и обернётся для тебя так, что хуже не придумаешь.

Кингсли расценил её молчание по-своему.

— Моего человека, который тебя встретит в Манчестере, зовут Саймон Харди. Он сам тебя узнает, но ты с ним незнакома — Саймон закончил Хогвартс лет на пятнадцать раньше тебя, нигде ничем особо не отсвечивал, а в Лондоне практически не бывает. Как я уже сказал — используй его по своему усмотрению или не используй вовсе. У моего секретаря возьмешь сейчас портал в Манчестер и конверт с маггловскими деньгами. Их там более чем достаточно для любых твоих нужд и непредвиденных обстоятельств. Отчитываться за них не надо — если останутся, считай это премией, тем более что после развода у тебя будет много всяких-разных трат на обустройство.

Он взмахнул палочкой, убирая чайный столик со всем содержимым, снова уселся в министерское кресло, похожее на трон с львиными лапами, и кивнул Гермионе на то же кресло перед массивным столом, в котором ей уже довелось сегодня посидеть.

— Осталось последнее. Вот чек на предъявителя в центральное отделение банка «Арбатнот Латам» и твои новые документы.

— Какие документы?

— Гермиона, ты едешь выполнять щекотливое поручение, связанное с огромными — пусть огромными исключительно для нас с тобой, но тем не менее — деньгами. О настоящей цели твоей миссии никто, кроме нас двоих и Саймона, знать не должен и не будет. А в Манчестере, представь себе, тоже живут маги, и их немало. Угадай: есть ли среди них хоть один, кто не слышал бы имени Гермионы Грейнджер или Гермионы Уизли? Правильно, нет таких, да и имя уж очень редкое. А вот в лицо они тебя вряд ли узнают — слишком давно твои фотографии буквально высыпались из всех газет, время прошло, да и мало ли похожих друг на друга людей. Но вот именем тебе светить не стоит, уж слишком оно приметно, а ты будешь на виду у многих. Волшебников, а тем более сквибов, всюду хватает, и мало ли кто из них может работать в гостинице, ресторане или магазине. Портал перенесёт тебя в магический квартал Манчестера, но постарайся больше там не появляться. Для всех твоих целей тебе хватит нового маггловского паспорта. И на этом, пожалуй, всё. Мне как официальному лицу, — хмыкнул он, торжественно выпрямившись в кресле, — остается только пожелать тебе успехов.

Гермиона вздохнула, согласно кивнула, тщательно спрятала переданный ей чек и раскрыла синюю с золотым тиснением книжечку паспорта.

— Что? — вырвалось у неё. — Меня зовут Эрмина Стоут? Действительно, как же еще меня могут звать! Кингсли, ты это сам придумал? Ты правда вот тут за столом сидел и на полном серьёзе подбирал для меня маленьких пушных зверьков?*

Манчестер это красные кирпичные дома, каналы, склады, корпуса фабрик, дождь и серый свет — по крайней мере, Гермиона именно так себе его представляла. Но улица магического анклава, куда перенёс её портал, выглядела иначе. Дома действительно краснокирпичные, но вокруг много стеклянных фасадов, а на двух попавших в поле зрения плоских крышах росли деревья в крупных кадках. Улица выглядела скорее жилой, чем торговой, но народу, в мантиях и без, вокруг портальной площадки было довольно много. Она обежала глазами стоящих поблизости оживлённо переговаривающихся людей и столкнулась взглядом с высоким ладно скроенным мужчиной, светловолосым и светлоглазым, который радостно помахал ей рукой, подошел и забрал из рук дорожную сумку.

— Саймон, для вас просто Саймон, — представился он. А вы — миссис Стоут.

— Можно просто Эрмина.

— Замечательно! Я снял вам номер в «Коу Холлоу Оттель» в Северном квартале, это здесь совсем рядом и, надеюсь, вам там понравится. Предлагаю выйти отсюда и пройтись пешком, а по дороге полюбоваться достопримечательностями и познакомиться получше.

«Во имя чего мне с тобой знакомиться получше?» — подумала Гермиона, но послушно вышла вслед за своим спутником на обычную городскую улицу.

— Вы уже продумали порядок действий? — поинтересовался Саймон через несколько шагов. — Да, забыл сразу сказать: я приготовил для вас адрес Элиотта Атертона. Он, конечно, негодяй, но я думаю, что неприятностей от него ждать не следует, как считаете? Вы, Эрмина, заинтересованы в нём не больше, чем он в вас, не так ли?

— Знаете, это ведь как в известной пословице — «У каждого в рукаве сидит свой хитрец», так что вполне может случиться и так, что мы столкнёмся с неожиданной хитростью с его стороны, а значит — должны быть к ней готовы.

— Я не сомневаюсь, что Кингсли дал вам подробные инструкции, в том числе и какие-то наработки, заготовки на случай чего-то непредвиденного. Не так ли?

— Безусловно. Но тем не менее, я предпочитаю действовать по обстоятельствам, — подчёркнуто вежливо ответила миссис Стоут, явно сворачивая разговор.

Она с интересом разглядывала оживлённую улицу, по которой они шли, отмечая про себя, что старые викторианские дома плотно прижимаются к современным офисным башням, а вывески пабов, висящие над старыми дверями явно не первое столетие, перемежаются яркими зеркальными витринами новеньких кафе. Воздух был отчётливо влажным, а мягкий металлический звон проходящих трамваев мешался с обрывками мелодий, доносящихся из открытых дверей магазинов и кафе. По тротуарам в обе стороны шли офисные сотрудники в тёмных костюмах, студенты с рюкзаками за спинами и наушниками на голове, проехал ярко-красный автобус, а стоящий у двери очередного паба плотный мужчина с пинтой пива в кружке помахал ей рукой и попытался подмигнуть обоими глазами сразу.

— Обратите внимание вон на тот синий трамвайчик, — Саймон указал пальцем в сторону перпендикулярно идущей улицы. — Видите, у него кабины водителя с обеих сторон — это потому, что маршрут очень короткий, и он ходит по одноколейке, туда-сюда. Только в Манчестере можно увидеть такое.

— Да, — улыбнулась Гермиона. — Знаете эти кабины с двух сторон — точно как морды у соплохвостов, правда? Ой, вы же не можете знать этих милых существ, с обеих сторон плюющихся огнём, ведь Хагрид вывел их только в начале девяностых, а вы учились у него гораздо раньше. Но вам он, наверное, приводил на уроки других неведомых зверей.

— Я вообще не брал уроки по Уходу, — признался её спутник. — Меня как-то никогда особо не интересовали ни животные ни растения. Только люди. Но однокурсники говорили, что его уроки всегда проходили очень интересно и познавательно. Вот, смотрите, это мы уже пришли.

Её отель оказался небольшой двухэтажной гостиницей, вписавшейся в нишу между высокими массивными домами одной из центральных улиц. Не заходя внутрь, она попросила Саймона купить для неё в расположенной рядом кофейне стаканчик кофе с выпечкой, сославшись на то, что любит кофе именно из Старбакса. Забрала у него свою сумку, зашла, зарегистрировалась у стойки, взяла ключ и поднялась в номер.

Гостиничная комната оказалась довольно большой, с низковатым потолком и большим окном, мебелью, явно стилизованной под старину, и большим пушистым ковром бежевого цвета, по которому ей сразу захотелось походить босиком. Она бросила сумку на широкий подоконник и прошлась вдоль стен, разглядывая многочисленные чёрно-белые фотографии с видами Манчестера — каналы, здания викторианских времён, фабричные корпуса, чугунные конструкции мостов, массивы кирпичных арок…

Осмотреть вторую комнату она не успела, поскольку в дверях появился её напарник, бережно неся картонную переноску со стаканчиками кофе и пакетиками, из которых выглядывали круассаны. Он огляделся и поставил переноску на стол рядом с большим блюдом, заполненным свежими фруктами, которыми гостиничная администрация приветствовала очередного дорогого клиента.

— Прошу вас, — Саймон протянул Гермионе картонный стаканчик и отсалютовал ей своим таким же. — Честно говоря, я рад, что мне выпала честь работать с вами.

Она осторожно отхлебнула безвкусное пойло с металлическим привкусом, убедилась, что этот якобы-кофе достаточно остыл, подошла к блюду с натюрмортом и провела пальчиком по груше.

— Какой, однако, соблазнительный фрукт! Согласитесь, так и хочется её пощекотать. Вы любили щекотать грушу? — и она сделала шаг, придвигаясь к Саймону поближе.

— Щекотать? Простите, а… Грушу? О, наверное, я не понял сразу. Это что… намёк?

— Разумеется, это намёк, — с улыбкой ответила Гермиона, с размаху выплеснула ему в лицо содержимое своего стакана и выхватила палочку.

— Инкарцеро! Силенцио!

Спелёнутое магической сетью тело бесшумно рухнуло на мягкий ковёр и стало отчаянно извиваться в напрасных попытках вырваться из пут. Мужчина ошалело вертел головой, а рот его разрывался в беззвучном крике.

Гермиона подошла к двери и заперла её на полных два оборота ключа. Затем присела над извивающимся пленником, охлопала его по бокам, ощупала рукава, нашла палочку, вытащила, сломала её через колено, половинки переломила еще по разу, а остатки (точнее, останки) сунула себе в карман.

— Ай-яй-яй, ну что ж теперь кричать? — сказала она, встав над поверженным и направив свою палочку ему в пах. — Лежите тихо, дорогой мой напарник, а то как бы чего не вышло. Впрочем, вы всё равно будете лежать тихо пока я не сниму с вас Силенцио.

Мужчина, бешено вращая глазами, судорожно задёргался, и в его взгляде легко можно было прочитать всё, что он пытался высказать вслух. Она спокойно стояла над ним, поигрывая палочкой и явно дожидаясь, когда же он наконец перестанет безудержно тереть спину об ковёр.

Наконец он затих, захлопнул рот и уставился на неё ненавидящими глазами.

— Где Саймон Харди? — задала она первый вопрос и сняла заклинание немоты.

— Вы ещё надеетесь его увидеть? — выплюнул пленник, откашливаясь. — Кто он вам — приятель, любовник?

— Я с ним незнакома и даже не имею представления, как он выглядит.

— Незнакомы? Но как же вы тогда раскусили меня?

Гермиона вздохнула и сама себе покивала головой.

— Вы за такой короткий срок умудрились проколоться четырежды, мистер лже-Саймон. Я бы сказала, что вы допустили два общекультурных прокола и два, так сказать, локальных. Один раз вы прокололись по собственной инициативе, а три раза просто попались в расставленные мною ловушки.

— Ловушки? — подозрительно переспросил её собеседник. — В какие именно?

— Английская пословица, помните? В нашем языке нет выражения «У каждого в рукаве сидит свой хитрец». Зато есть пословица Everyone has a fool up their sleeve — «У каждого в рукаве сидит свой дурак», и эта пословица о том, что у каждого из нас сидит внутри какая-то скрытая слабость, нелепый страх, какой-то его личный неизбежный дурак. Это я, знаете ли, для общего развития вам рассказываю, вдруг когда и пригодится. Но вообще-то это простительно — ну не знает человек какой-то поговорки, что в том такого? Не там вырос, мало книжек читал, не с теми общался, просто как-то мимо прошло. Согласны?

Пленник сделал некий жест, который вполне можно было и принять за согласие.

— Пословица была первой ловушкой. Но потом, помните, вы хотели показать мне синий трамвайчик и ткнули пальцем в его сторону. Вот тут мой внутренний британец вопросительно поднял внутреннюю бровь. Ну не показывают у нас пальцем, не принято. Пальцем покажет американец, а англичанин в подобном случае указал бы сторону трамвайчика открытой ладонью. И этот ваш прокол даже не был спровоцирован мною, вы совершили его совершенно самостоятельно. Ну да ладно, это тоже не так однозначно: опять же, не там вырос, не в той среде крутился, негде было манер набраться, тяжёлое детство, все дела… У вас было тяжёлое детство? А то, знаете ли, два общекультурных прокола…

Собеседник смотрел на неё с ненавистью и молчал.

— Но вот дальше… Всё, что мне было известно о Саймоне Харди — это то, что он закончил Хогвартс на много лет раньше, чем я. Но ни у вас ни у ваших однокурсников Хагрид не мог вести уроки по Уходу за магическими существами, потому что он стал преподавать только во времена моего третьего курса. Тем более, вы сказали, что этот предмет не посещали никогда, а ведь на первых двух курсах он всегда был обязательным. Всегда, понимаете? И этим вы подтвердили мои подозрения.

Пленник сдавлено зарычал и яростно дёрнулся, но магическая сеть, естественно, выдержала.

— Ну и наконец безусловно груша. Не думаю, что есть хоть один студент Хогвартса, который не знал бы какую грушу и зачем надо пощекотать за бочок. Кто вы такой, в конце концов?

— Да идите вы… этого я вам не скажу, хоть пытайте.

— Хорошая идея! Вот только, к сожалению, мне как-то не приходилось еще никого пытать, у меня это может неправильно получиться, и я даже могу случайно сделать вам больно.

— Да вы издеваетесь надо мной, что ли? — прохрипел пленник. — Чем дальше, тем больше мне хочется вас прикончить.

— Вы не первый, и не хочу даже думать, что вам может повезти в этом больше, чем вашим предшественникам. И согласитесь, что я с вами исключительно вежлива. Так что вы сделали с Саймоном Харди? Зачем вы вообще заняли его место? Чем я вам помешала или могу помешать?

— Ну раз уж вы со мной столь вежливы, — ехидно отозвался собеседник, — я рад буду вам сообщить, что ваш соратник находится в закрытой частной клинике для сумасшедших. Он под надёжной охраной, и шансов выбраться оттуда у него нет никаких. Я поместил его туда как своего брата, снабдив всеми необходимыми документами о давнишнем душевном расстройстве с периодическими приступообразными ухудшениями. Только не надейтесь, что я назову вам адрес клиники и то имя, под которым он туда помещён.

— Да мне, собственно, и не надо, — задумчиво протянула Гермиона. — Всё равно не мне его оттуда вызволять, а там, по крайней мере, спокойно. Но идея хороша, да. Когда человек пропадает — сначала наводят справки в больницах и моргах, потом в полиции и тюрьмах, а вот клиники для душевнобольных… Ах, хорошая идея, — и она выразительно посмотрела на лежащего перед ней мужчину.

Под её взглядом он снова нервно задёргался, и видно было как у него сжимаются и разжимаются кулаки.

— Вам бы полежать спокойно, — укоризненно сказала она. — Вы что, не чувствуете, что от каждого вашего движения узлы только крепче затягиваются?

— Что вы намерены со мной делать? — хрипло спросил он, видя, что она сосредоточенно о чём-то размышляет.

— Что я собираюсь с вами делать? — медленно, чуть ли не по слогам, задумчиво повторила за ним Гермиона, покусывая губы и обводя взглядом гостиничный номер. — И что же это я собираюсь с вами делать… А, вот что мы сделаем! Хотелось бы, конечно, чтобы вы лежали в той же клинике для душевнобольных на соседней с Саймоном койке, но я выберу для вас место понадёжнее.

Она подошла к мини-бару, прячущемуся в нише над столом, вытащила небольшую, унций на десять, бутылочку виски, подошла к пленнику открутила крышечку и выплеснула часть виски ему свитер, а остаток, преодолев сопротивление, влила в рот и заставила проглотить.

— Знаете заклинание Obscenius? — ласково спросила она.

— Обсцениус? — переспросил пленник, откашливаясь и дымя перегаром, а в ответ на её подтверждающий кивок отрицательно дёрнул головой.

— С этим заклинанием обычно любят пошутить студенты. Раз — и твой товарищ начинает изъясняться исключительно нецензурными словами. Так что постарайтесь не раскрывать рот, а то самому стыдно станет, — и она, продолжая мило улыбаться, взмахнула палочкой.

Затем Гермиона схватила мирно стоящую на столе тяжёлую стеклянную вазу, двумя руками подняла её над головой, и подошла к несостоявшемуся напарнику, в глазах которого стоял такой страх, что ей даже стало немного стыдно.

— Я действительно прошу прощения, — сказала она. — Но это вынужденная мера: если у вас не будет шишки, мне просто никто не поверит. — И быстро, боясь передумать, ударила его вазой по голове, закрыв при этом глаза от ужаса.

Раздался такой треск, что она успела почувствовать себя убийцей еще до того как поняла, что это раскололась ваза, обломки которой теперь живописно и как-то очень симметрично лежали на ковре по обе стороны головы. Глаза у этой головы были закрыты, надо лбом просто на глазах вспухал бугор и оттуда медленно ползла ниточка крови. Тело обмякло в путах и выглядело пустым, набитым ватой.

Гермиона осторожно оттянула пленнику веко, чтобы убедиться, что он действительно без сознания, а не притворяется. Убрала путы, расстегнула на бессознательном теле брюки и, брезгливо зажмурившись, стянула их вместе с трусами вниз к коленям. А потом резко провела ногтями по щеке напарника, оставив на ней три косые красные полоски.

Дальше всё происходило очень быстро. Гермиона швырнула на пол стул, дёрнула в сторону кресло и сбросила на пол остатки картонной упаковки со всем содержимым. Перекрутила на себе юбку, пару раз сильно хлопнула ладонями по щекам, а потом рванула ворот блузки так, что спереди отлетели несколько пуговиц, а сам воротник оказался полуоторванным. Истошно закричала, со стуком распахнула настежь дверь и вылетела из номера.

— А-а-а… Спасите! Помогите! А-а-а… — заорала она и, не переставая кричать, бросилась в сторону лестницы, по которой уже бежали ей навстречу консьерж и охранник отеля.

Следующие полтора часа прошли исключительно содержательно. Дорогую миссис Стоут отпаивали водой и сердечными каплями. Её пытались завернуть в одеяло, поскольку она тряслась так, что стучали ножки кресла, в которое её усадили. Вокруг неё охали и ужасались. Её успокаивали, подбадривали и рассказывали какая она сильная и мужественная женщина, самостоятельно справившаяся с таким отвратительным крупным самцом, и при этом успевали восхититься её хрупкостью и женственностью. Трое полицейских прибыли на удивление быстро, и все наличествующие постояльцы оживлённо сновали по коридору, чтобы не упустить возможности увидеть вблизи настоящего мерзавца и насильника. Его вытащили из номера двое констеблей, на которых он практически висел, поскольку почти не мог самостоятельно передвигать ноги, но при этом ругался так, что, как потом описал это в своей заметке прибывший вместе с полицейскими молодой журналист, «в Антарктиде покраснели двенадцать айсбергов».

Миссис Стоут пытались допросить, и она даже мужественно старалась взять себя в руки и ответить на вопросы, но у неё плохо получалось выговаривать буквы, а после просьбы последовательно описать случившееся она закрыла лицо руками и наконец-то смогла нормально зарыдать. В результате констебль вручил пострадавшей карточку с телефонами и адресом полицейского участка, и — с нескольких попыток быть услышанным — взял с неё обещание прийти в отделение для беседы с детективом, которому будет передано дело о попытке изнасилования. Убедился, что миссис не нуждается в неотложной медицинской помощи, записал фамилии свидетелей и убыл.

После его убытия жертва нападения стала постепенно успокаиваться и приходить в себя. И наконец она попросила принести из комнаты её сумку, переоделась, привела себя в порядок и, кусая губы и заламывая руки, сказала, что не может больше оставаться в этом отеле, потому что всё вокруг будет ей напоминать о пережитом кошмаре. Несмотря на сетования и уговоры, она сердечно распрощалась с персоналом, отказалась от помощи и, скорбно понурив голову, вышла на улицу.

Завернув за угол, она распрямила плечи и куда более уверенным шагом направилась на поиски газетного киоска, в котором купила карту города и ворох газет.

Ещё через пятнадцать минут в «Caffè Nero» — тёмные деревянные панели, мягкий свет, кожаные диванчики — сидела молодая ясноглазая леди. На её столике стояли большая чашка капучино и тарелка с черничными маффинами, а она увлечённо листала газеты, отчёркивая в них объявления об аренде квартир и домов.

Подходящий дом нашёлся почти сразу — маленький террасный домик на два этажа, окружённый живой изгородью, за которой прятался ещё и небольшой садик. Отходящая от шумных мест тихая улочка — такой своеобразный «карман» в центре города — по которой редко проезжали автомобили, а пешеходы встречались еще реже, чем машины. Узкие фасады из красного кирпича, затейливые металлические перила, низкие двери и большие окна. Идеальное место для тех, кто хочет жить в центре, но не на виду, а Гермиона безусловно именно к таковым и относилась.

В доме, который сразу пришёлся ей по душе, внизу была большая комната с прилегающей к ней кухней, а сверху — две спальни, в одной из которых она сразу же после недолгих переговоров с милой пожилой хозяйкой начала обустраиваться, разложив свои вещи и немного передвинув мебель. О кухне и её содержимом, в том числе и съедобном, она пообещала себе подумать вечером. Или нет — лучше завтра утром. Выйдет утром позавтракать где-нибудь, а там, за трапезой, заодно и подумает. А пока снова вышла на улицу, нашла ближайшую телефонную будку, сняла там с полочки толстенную телефонную книгу, прикреплённую к стене тоненькой цепочкой, и легко нашла в ней адрес мистера Элиотта Атертона, живущего на Сент Джон стрит, то есть примерно в пяти минутах быстрого ходу от её нового пристанища.

Гермиона вернулась домой и некоторое время посвятила составлению письма вышеупомянутому мистеру. Забраковав несколько вариантов, в результате остановилась на самом коротком — написала, что специально прибыла в Манчестер по делу, которое связано с четырьмя письмами известного лица, а в строке о том, что это дело весьма интересует их обоих, подчеркнула двумя чертами слово «весьма». В конце указала свое имя, адрес и попросила назначить удобное мистеру время встречи для знакомства и предварительного обсуждения дальнейших действий. Запечатала письмо и снова вышла из дому, чтобы собственноручно бросить послание в почтовую щель на двери дома всё того же мистера.

Уже подходя к Сент Джон стрит, она поняла, что эта узкая улица с ровным рядом старых георгианских домов не просто улица тихого центра, а одно из самых дорогих мест в городе, и что здесь живут люди, которые превыше всего ценят тишину, приватность, свои деньги и свои секреты, а главное — не задают друг другу лишних вопросов. Где каждый скромно выглядящий фасад может скрывать в себе пещеру Али Бабы или ту тихую роскошь, которую если и можно купить за деньги, то только за очень большие.

Нужный дом стоял ближе к дальнему краю улицы и оказался трехэтажным таунхаусом тёплого коричневого цвета, а в результате внимательного осмотра над тяжёлой чёрной дверью обнаружилась маленькая почти незаметная камера, которая, когда она подошла поближе, тихо повернулась в её сторону. Она просунула руку через кованую решётку, отделяющую дверь от улицы, пропихнула письмо в латунную щель с плотной крышкой, а потом посмотрела прямо в камеру, улыбнулась и помахала рукой.

На сегодня все дела были сделаны.

А назавтра утром на полу под входной дверью её уже ждал ответ. Навряд ли мистер шантажист доставил послание самолично, скорее всего кого-нибудь с ним послал по указанному адресу, но в любом случае Гермиона сочла это хорошим знаком — значит он действительно весьма (подчеркнуть это слово двумя чертами!) заинтересован в скорейшем и благоприятном исходе их дела.

Написанный на дорогой бумаге ответ был весьма краток: «Сегодня в моём особняке в пять часов вечера», и буква А вместо подписи. Не очень-то вежливо для человека, род деятельность которого завязан на общении с людьми, но кто же запретит шантажисту быть заодно и хамом?

К визиту Гермиона готовилась тщательно. Приготовила шёлковый серый брючный костюм, выглядящий, как она считала, одновременно и солидно и скромно, с трудом вспомнила чары гламура, которые последний раз накладывала в день свадьбы, и долго сражалась с волосами, потому что короткое каре должно спокойно лежать на своём месте и украшать хозяйку, а не стоять вокруг головы пушистым каштановым одуванчиком. Обнаружила, что у неё нет подходящей к костюму сумочки, и трансфигурировала её из завалявшейся в дорожной сумке одинокой кожаной перчатки. В результате вспомнила, что забыла позавтракать, а потому пришлось съесть «быстрый обед» в ближайшем пабе и опять отложить покупку продуктов на завтрашний день.

Ровно в пять вечера она постучала дверным молоточком в уже знакомую дверь на Сент Джон стрит и придала лицу должное выражение. По её книжным представлениям о порядках в «хороших домах», открыть дверь должна была какая-нибудь прислуга, но уже буквально через полминуты перед ней возник явно сам хозяин.

Не спеша отпускать ручку двери и внимательно оглядывая гостью, на пороге стоял неопределённо-средних лет ухоженный господин с прекрасной осанкой, перечной сединой в тёмных волосах и тонкими правильными чертами лица. Только глаза, пожалуй, казались слишком цепкими, более напряженными, чем подобает хозяину подобного дома в подобном месте, однако это являлось единственным, что выбивалось из производимого им исключительно благоприятного впечатления.

Очевидно, гостья прошла первичный фейс-контроль, потому что хозяин вежливо кивнул головой и отступил в сторону, приглашая её пройти.

— Добрый вечер, — произнесла Гермиона, переступая порог, — моё имя Эрмина Стоут, и это я писала вам вчера.

— Право же, я пребываю в смущении, — последовал ответ. — Никогда бы не смог подумать, что для обсуждения известного нам вопроса могут прислать столь прекрасную особу. Надеюсь, наше с вами знакомство будет не только взаимовыгодным, но и взаимоприятным. Пойдёмте, я проведу вас в кабинет.

Они проследовали по вытянутому коридору до ведущей наверх лестницы, поднялись по ней на второй этаж и там хозяин распахнул перед ней одну из дверей.

Вежливым жестом он указал гостье на одно из кресел, стоящих у стола из тёмного дерева, на котором лежали аккуратные стопки бумаг и стояла красивая чугунного литья лампа с зелёным стеклянным абажуром. На приставном столике стоял компьютер с полным набором прочих принадлежностей и лежали несколько кожаных блокнотов, из которых торчали исписанные мелким почерком листки. Противоположную стену кабинета занимали большой камин и массивные шкафы с закрытыми резными дверцами, а на большом окне слева от стола висела плотная тяжёлая штора. Пахло деревом, бумагой, пчелиным воском и — как определила это для себя Гермиона — уютом обжитого старого дома.

Хозяин сел в кресло у другого торца стола, вполоборота к гостье, и молча, с вежливой улыбкой, уставился на неё, как бы демонстрируя, что разговор должна начать именно она. Гермиона собралась с духом.

— Сэр, я буду вам очень признательна, если мы с вами сейчас еще раз обсудим все условия нашего, как вы сказали, взаимовыгодного взаимодействия и условимся о том, когда как именно будет происходить обмен.

Атертон молча встал, подошел к одному из шкафов, распахнул дверцу, за которой обнаружился подсвеченный бар, достал поднос, бутылку вина, налил это вино в два бокала на высоких ножках, наполнив их до половины, поставил этот поднос на угол стола между собой и гостьей и снова опустился в кресло.

— Прошу вас, — сказал он, снимая с подноса один бокал и подавая ей.

Гермиона отрицательно мотнула головой. Этот человек, такой приятный, такой достойный на вид, внушал ей непреодолимую гадливость, и, разумеется, она не собиралась с ним пить.

— Напрасно, это действительно прекрасное вино. Вы многое теряете, мисс Стоут.

— Миссис Стоут.

— О-о, ну тем лучше. Знаете, ваша… э-э-э… напористость меня удивила. Я не привык вот так сразу говорить о делах.

— Прошу прощения и сожалею, что иду против ваших привычек, но мне всё же хотелось бы сразу перейти к обсуждению нашего дела.

Атертон взял свой бокал, повертел в пальцах его тонкую ножку и откинулся в кресле.

— Вот никак не могу понять, почему ко мне прислали именно вас. Какое вы имеете отношение к Букингемскому дворцу?

— Поверьте, никакого, — со всей искренностью ответила Гермиона.

— О, вот этому охотно верю, — в голосе хозяина отчётливо прозвучала ирония. — Итак, кто же вы на самом деле, миссис Стоут.

— Я ни за кого себя не выдаю. Меня прислали для передачи известной вам денежной суммы в обмен на нечто, что никак не должно быть обнародовано. Чек на нужную сумму я передам вам в соответствующий момент, а сами деньги готовы и ждут вас в банке. Я действительно та, которая уполномочена совершить наш обмен. И это всё, что вам стоило бы обо мне знать.

— Почему же? А если я хочу узнать о вас побольше и познакомиться поближе? Вы меня действительно заинтересовали, миссис Стоут. Я неплохо, как мне кажется, разбираюсь в людях. Так вот, вы очень непросты, и есть в вас что-то, что моему определению никак не поддаётся. Но главное — вы невероятно привлекательная женщина.

«Ну твоего ж Мордреда за задницу! — мысленно взвыла Гермиона — Вот за что ж мне такое счастье и что в подобном случае полагается делать?» Она не так часто в своей жизни получала подобные признания (а если откровенно, то именно таких не получала вообще ни разу), а в последнее время — время непрерывного мутного и неприятного выяснения отношений со всем семейством Уизли вообще и с его отдельными представителями в частности — любые комплименты и намёки противоположного пола стали её просто тяготить. Они не вызывали в ней ничего, кроме внутреннего напряжения, и заставляли думать, что было бы лучше, если бы их и вовсе не стало.

Очевидно, её заминка была понята неправильно, потому что Атертон опустил свой бокал на стол, встал и сделал шаг вперёд, оказавшись при этом почти вплотную с ней. Она резко вскочила, автоматически проверяя мизинцем положение палочки в рукаве. Отступать ей было некуда, поскольку кресло стояло почти вплотную к стене, но, оценив, очевидно, её выражение лица, хозяин дома застыл на месте, не сделав второго шага.

— Знаете, сэр, — медленно произнесла Гермиона, — в последний раз я дралась еще в школьном коридоре. Честно говоря, тот последний раз был заодно и первым, но я думаю, что при необходимости смогу повторить.

— В вашем исполнении это звучит просто угрожающе, — усмехаясь, кивнул Атертон. — И что же страшного произошло с вашим тогдашним соперником?

— Он не был мне соперником, он просто назвал меня неподобающим словом и получил в нос, — любезным тоном поведала она.

— О, любопытно поинтересоваться — а каким именно словом он вас назвал? — улыбка хозяина дома стала ещё шире.

— Вряд ли вам это слово что-то скажет, потому что вы его наверняка никогда не слышали.

— Если я этого слова не знаю, то это говорит многое в первую очередь о вас. Это означает, что вы учились в той школе, где учатся дети мусорщиков и разнорабочих.

— Не угадали. Тот мой соученик был сыном лорда.

— Не буду интересоваться его фамилией, но следует ли из этого, что вы тоже из подобной семьи? Чем занимается мистер Стоут?

— Мистер Стоут не имеет отношениям к нашим интересам, и нет, я не из подобной семьи. Для удовлетворения вашего непонятного мне любопытства могу вам сообщить, что мои родители дантисты. И простите, сэр, могу ли я уже попросить вас сделать шаг назад? Или для этого вам необходимо выяснить что-либо ещё?

Атертон отступил, сел и снова взял в руки бокал. Немного помедлив, Гермиона села тоже.

— Может быть, поговорим о письмах? — сухо спросила она.

Глаза её собеседника сузились.

— Как вам будет угодно, миссис Стоут, — он допил вино, встал и подошел к стене, на которой висела стильная чёрно-белая фотография Манчестера с высоты птичьего полёта, подтянул её вверх за подвесную петлю и за поднявшимся вверх фото ожидаемо обнаружилась дверца небольшого сейфа с кнопочной панелью. Хозяин набрал шестизначный, как ей показалось, код, повернул ключ, открыл сейф и достал небольшую плоскую деревянную шкатулку, покрытую незатейливой резьбой. Сейф он даже не стал запирать, тот так и остался с распахнутой дверцей, и Гермиона с удивлением отметила про себя, что в нём ничего больше и не было.

Она ожидала увидеть в переданной ей хозяином шкатулке сложенные стопкой письма. Но листки плотной бумаги, исписанные ровным аккуратным почерком, были свёрнуты в рулончик и перевязаны простой ленточкой с размахрившимися концами.

— Странно, — заметила она, повертев их в руке. — Письма, перевязанные ленточкой, хранящиеся в деревянной шкатулке… Какой-то девятнадцатый век, не находите? Тем более, что хранит их мужчина, а не барышня, а сами письма не от дамы сердца, а от бывшего студента, пусть даже королевских кровей.

Атертон, не отвечая, полез в один из ящичков стола, перебрал там бумаги и подал ей несколько страниц, скреплённых красной ленточкой с сургучной печатью. Сверху на первой странице было написано: «Экспертное заключение о подлинности предоставленных писем».

— Какая нам с вами разница как именно эти письма скручены и в чём хранятся? Главное — что они настоящие, и заинтересованная сторона в этом убедилась. В документе есть фотографии и описания этих писем, то есть вы можете убедиться сами, что я их перед вашим приходом не подменил с коварными целями. И разумеется, это заключение вы получите от меня вместе с самими письмами, чтобы нигде не оставались их копии.

— И всё же, согласитесь, это странно и любопытно.

— Не вижу в том ничего любопытного. — благообразный шантажист презрительно скривил губы. — Но если вам интересно знать, что рассказал мне тот, от кого я эти письма получил — извольте. Их принёс мне один из наследников Маскотта и сказал, что нашёл их, разбирая ящики письменного стола покойного, и находились они там именно в таком виде — свёрнутыми в трубочку. Но и он мне говорил, да и сам я это где-то когда-то слышал, что покойный Маскотт весьма походил на того самого рассеянного профессора из анекдотов, а в придачу был человеком весьма эксцентричным, со странными бытовыми привычками типа хранения обуви в морозильном шкафу и выращивания шампиньонов у себя в доме под лестницей. Так почему бы ему не хранить письма в свёрнутом виде? Так вот, этот самый наследник нашёл письма, просмотрел их, счёл небезынтересными и решил не выкидывать. И, согласимся, не прогадал. В том же столе он нашёл шкатулку и использовал её как хранилище для писем. Были они перевязаны раньше или это он уже их перевязал — я не знаю, да это и неважно. Ваше любопытство удовлетворено?

— Вполне, — пожала плечами Гермиона и занялась шкатулкой, вертя её и так и этак, чтобы хорошенько рассмотреть.

— Секреты ищете? — насмешливо спросил Атертон. — Поверьте, что их тут нет. Такие шкатулки уже лет двадцать продаются в любом сувенирном магазине Манчестера, это дешёвое массовое производство местной фабрички, я сам храню носовые платки в точно такой же. Попробуйте всё же вино, оно прекрасно.

Гермиона отрицательно помотала головой и взялась за письма. Прежде всего убедилась, что их действительно четыре и что они сложены в хронологическом порядке. Начала читать первое, пробежала глазами пару страниц и порозовела, как закатное облако.

«Хорошо воспитанный человек смотрит в замочную скважину безразличным взглядом» — вспомнилось ей.

Но у самой безразличного взгляда не получалось. Она чувствовала почти физическую неловкость, немного брезгливое ощущение, что вынуждена смотреть на что-то чужое со слишком близкого расстояния. Да, понятно, что за любым человеческим фасадом можно отыскать слабости, страхи и ущербы, дурные привычки и грязные мелочи, понятно, что власть и идеальность несовместимы, но зачем ей всё это читать?

Она пролистала все письма до конца, выхватывая взглядом то одну фразу, то другую, и поймала себя на растущем изнутри раздражении — даже не на автора писем, а на сам факт существования всех этих слов на бумаге. Ей это категорически не нравилось.

Боковым зрением она всё время отслеживала неотступный взгляд Атертона, который, развалившись в кресле и прихлёбывая по глоточку вино, не сводил с ней глаз. Ну и Мордред с ним, пусть пялится.

Она свернула письма, перевязала их, положила обратно в шкатулку и протянула её хозяину.

— Думаю, мы можем назначить время окончательной встречи.

Тот согласно кивнул, положил письма обратно в сейф и вернулся в своё кресло, где снова раскинулся в свободной позе.

— Мы можем, например, встретиться завтра в то же время, — с полувопросительной интонацией произнесла Гермиона. — Я принесу вам чек и скажу, в каком отделении банка вы сможете его предъявить.

— Встретиться мы можем, но чек приносить не нужно.

— Простите?

— Я передумал. Условия меняются. Эти письма стоят много дороже той суммы, которая стоит в чеке, и я прекрасно это осознаю.

…Джинни, её единственная верная подруга, единственный представитель клана Уизли, который за последние несколько месяцев Гермиону ни разу не боднул, не укусил и не пристыдил, так вот Джинни когда-то рассказывала про свою тайную мантру, которая, по её многолетнему опыту, безотказно срабатывает в ситуациях глубокого облома, на научном языке называемого острой фрустрацией.

«Моё внутреннее небо безмятежно, — сказала она себе. И повторила уже с повелительной интонацией: — Моё внутреннее небо совершенно безмятежно!»

Что ж, очевидно, у них с Джинни разные небеса, тем более — внутренние…

— Вы говорите, что письма стоят дороже?! Но почему же вы осознали это только сейчас, а не тогда, когда договаривались с Букингемским дворцом?

— Да потому, что деньги тут ни при чём. Я и без этой суммы, уверяю вас, вполне состоятелен.

— В самом деле? О, безусловно! А своей деятельностью вы, разумеется, занимаетесь из чистой благотворительности.

— О, нет. Моя роль в обществе совершенно иная. В вашем представлении я низкий паук-шантажист, а попробуйте взглянуть пошире: я делаю ту работу, до которой не дотягиваются глаза и руки Фемиды. Я восстанавливаю моральное равновесие, отмеряю справедливую меру.

— «Не дотягиваются глаза Фемиды» — это вы сильно сказали! Вы что, действительно видите себя в роли ангела справедливости?

— Не пытайтесь иронизировать, миссис Стоут, сарказм — не ваше амплуа, уж поверьте. Вы что, не понимаете, кто и почему попадает ко мне, в мои, так сказать, паучьи сети? Ко мне попадает только тот, кто совершил грех, а то и преступление, но не был наказан и боится наказания. Как правило, никто вокруг даже не знает, что они сотворили, а потому они считают, что им всё дозволено. Можно украсть, предать, возвести напраслину, убрать неугодного — и всё сойдёт с рук. Но люди глупы, самонадеянны и болтливы, да и просто неосторожны, а потому от всего ими совершенного так или иначе остаются следы или свидетельства. И вот когда эти самые следы попадают в чьи-то руки — какой же замечательный страх охватывает этих безнаказанных! Как они зарекаются и каются! Вы не представляете, какое я получаю удовольствие, наблюдая за их дёрганиями на крючке. А вы говорите, что я занимаюсь этим ради денег, — произнося свою тираду, Атертон даже выпрямился в кресле, а из голоса напрочь исчезла ирония. — Я даю этим людям то, что им нужно, а они при этом платят, да. За всё надо платить, а это и есть их расплата за совершённое. Они платят за то, что я спасаю их от страха возмездия — а я получаю от этой сделки огромное удовольствие. А деньги — они лишь приятный бонус, тем более для того, кто никогда в них особо не нуждался.

— Но в ваши руки попадают не только мерзавцы. А тех несчастных, что оступились по неведению или просто совершили глупость — с ними вы работаете бесплатно? Просто отпускаете им грехи и велите впредь не грешить?

— Миссис Стоут, а вы не заметили, что наполовину уже согласились со мной и с моей ролью третьей, можно сказать, руки Фемиды? «Оступились по неведению», говорите вы? А ведь всё так просто — не лгите, не крадите, не прелюбодействуйте, не свидетельствуйте лживо — какие там еще есть заповеди господни? И не на чем будет вас поймать, и нечем будет вас шантажировать, и исчезнет моя, такая неблагородная профессия.

— Достаточно! — резко сказала она, еле совладав с собой. — Полагаю, кому-то ваши проповеди действительно могут показаться откровением. А мне огласите, пожалуйста, ваши новые условия, я их передам заинтересованной стороне и на сегодня покончим с этим.

— Да не надо так волноваться, миссис Стоут. Письма этого юного идиота, изгаляющегося над достойными людьми, которым всего-навсего не повезло быть его родственниками, на самом деле не стоят и той бумаги, на которой они написаны. Я отдам вам их бесплатно.

Гермиона, конечно, ожидала какого-то подвоха, какой-то ловушки. Ведь ещё тогда, при разговоре с Кингсли, внутренний голос предупредил, что гладко тут дело не пойдёт. Но глаза её собеседника смотрели с такой искренностью, и в его тоне не слышалось никакой насмешки, издёвки или иронии…

— Давайте, — просто сказала она.

— Раз я отдаю их вам бесплатно, то, согласитесь, я вправе рассчитывать на вашу признательность.

— Можете не сомневаться, я буду бесконечно вам признательна, хотя и не понимаю… — и в этот момент она поняла.

Мерзавец! Ну какой же мерзавец! Но почему, почему…

— Ну вот, вы уже сами поняли на какую именно признательность я рассчитываю, — с любезной улыбкой проговорил Атертон.

Гермиона почувствовала, что у неё горит лицо, а изнутри начинает бить та самая всамделишная дрожь, которую она вчера так старательно имитировала в гостинице.

Хозяин дома пристально смотрел на неё, легонько барабаня пальцами по столу.

— Подумайте хорошенько, что я вам предлагаю, дорогая миссис Стоут. Вы ведь можете получить письма, — он кивнул головой в сторону сейфа, — даром, а чек на предъявителя обналичить на себя. Подумайте о той сумме, которая вписана в чек. И клянусь вам, что никто и никогда не узнает об этом, а вы сможете до конца жизни безбедно жить. Да там, собственно, и не на одну жизнь хватит. И, уж простите, но серый цвет вам не идёт. Мне бы хотелось в следующий раз увидеть вас в чём-то зелёном, или нет — лучше в синем.

Интересно, если бы он знал, что она в любой момент легко может его убить, покалечить, заставить вылизать пол или пройти по городу голым, превратить в камень… или нет, лучше в крысу… Как бы он себя сейчас вёл, если бы это знал?

— Я стою много дороже той суммы, которая стоит в чеке, и я прекрасно это осознаю, — дословно и с той же интонацией повторила она его слова и встала.

— Значит, нет? — спокойно спросил он и тоже встал.

— Нет.

— Ну что ж. На эти письма у меня есть и другой покупатель. А вами, драгоценная миссис Стоут, будут весьма недовольны ваши высокие наниматели. Вы готовы к такому повороту? Вам должно льстить, что я поставил вас дороже таких денег, так что подумайте о моём предложении. Я даю вам два дня и надеюсь, что, спокойно подумав, вы сделаете правильный выбор.

— Знаете, есть грязь такого рода, что при одной мысли о ней можно запачкаться, — сказала Гермиона и вышла из комнаты.

Она была настолько вымотана, что неожиданно для себя быстро заснула и крепко спала, но утром проснулась резко, от какого-то толчка изнутри, который заставил её буквально вскинуться и вскочить с кровати.

Что делать, что же теперь делать?

Оставаться в четырёх стенах было невозможно, она пометалась по дому из угла в угол и решила, что лучше выйти, пройтись по городу и на ходу хорошенько подумать.

И пошла быстрым шагом, без цели, не замечая людей и витрин, не слыша шума машин и звона трамваев — всё это было просто фоном той единственной фразы, которая билась у неё в голове.

Что делать? Что можно сделать, чтобы как-то добыть эти проклятые письма?

Гермиона не заметила, что свернула в сторону старых промышленных кварталов, и теперь вокруг неё были длинные стены из красного кирпича, заколоченные двери, полупустые парковки, металлические пожарные лестницы, ведущие непонятно куда, и редкие прохожие вокруг. Она шла и шла, а потом внезапно очередная красная стена закончилась и прямо за ней оказался канал с тёмной, почти чёрной гладкой поверхностью неподвижной воды. Она остановилась, засунула руки в карманы джинсов и медленным взглядом проводила узкую баржу, степенно проплывающую под уродливым железным мостом.

Зачем, вот зачем вообще надо было соглашаться на это совершенно неподходящее для неё задание, на работу порученца-посредника? Существуют ли вообще люди, ещё менее пригодные для такого дела? Ведь если бы Кингсли не помахал перед её носом морковкой, то, скорее всего, она отказалась бы от этого поручения под любым предлогом. Но ей действительно очень нужно как можно быстрее покончить с этим мучительным разводом и… И что? Да неважно, что там будет дальше — будет просто жить, работать, спокойно приходить домой и спокойно спать по ночам в обнимку с урчащим Живоглотом. Всем вокруг непонятно, почему она вдруг разводится «с таким прекрасным мужем», а ей непонятно как её вообще угораздило выйти за него замуж, да ещё и сразу после школы. Да, она тогда считала, что влюблена в него, Мерлин мой, а она в своей жизни вообще видела кого-то, кроме своих двух мальчишек? Не Крама же считать, смешно, право. Они с мальчишками срослись и сроднились настолько, что выйти замуж за одного из них казалось абсолютно правильным и логичным течением жизни. У Гарри была Джинни, и потом Гарри… Гарри это кусок её души, он же не просто друг, он ближе друга, он брат, так не за брата же замуж выходить, а Рон — вот он рядом, тем более, он за ней вроде как ухаживал. И конечно же, он был ей бесконечно дорог, но какое отношение это всё имеет к любви?

Получается, что она вообще не знает, что такое любовь. То ли не дожила ещё, то ли просто не дано.

Так, эти мысли — в сторону. Письма. Ей нужны письма.

Конечно, на столь щедрое предложение этой патентованной сволочи она не пойдёт, это необсуждаемо. Но почему же, почему она вчера не достала палочку и не заставила этого … просто отдать ей письма? Открыть снова сейф, вложить письма ей в руки, да ещё и в ноги упасть с благодарностью за то, что она их взяла. Правда, для этого пришлось бы накладывать Империус, а это значит, что ещё через две минуты Аврорат тоже был бы у её ног: шутка ли — Империус в маггловском районе! Конечно, Кингсли и Гарри уж как-нибудь её бы отмазали от тюрьмы, но… Всё, проехали, это было вчера, а у нас тут сегодня.

Вернуться без писем? Ну, это она всегда успеет. Что остаётся?

Только украсть. А что такого? Тем более, опыт есть. Влезть в маггловский дом, открыть не ахти какой сейф и взять оттуда всего-навсего маленькую шкатулочку — вряд ли это сложнее, чем ограбить банк Гринготтс. И уж наверняка менее страшно, чем в тринадцать лет обнести кладовку самого злобного учителя в школе. К тому же, прошу заметить, господа присяжные, что всё это не корысти ради.

Да ладно, чего там, было и корысти ради. Те несколько месяцев скитаний с палаткой по холодным лесам… Сколько раз тогда им приходилось воровать еду в деревенских магазинчиках и на ближних фермах. Но вы про это, господа присяжные, не слушайте или примите во внимание, что в основном это украденное шло в прокорм не ей, а двум сопутствующим вечно голодным организмам.

Итак, письма надо украсть. И действовать придётся быстро, поскольку кто знает — был ли тот намёк на других покупателей блефом или правдой.

Гермиона снова пошла быстрым шагом, на ходу обдумывая порядок действий, и снова не заметила как прошла через промышленные пустоты с металлическими сетками вдоль дороги и попала в район тихих жилых улочек, где с обеих сторон тянулись одинаковые фасады террасных жилых домов с крошечными садиками перед входом. А потом случайно наткнулась взглядом на маленькое угловое кафе, и через окно увидела одинокого баристу, протирающего стойку, на которой под стеклянными колпаками горками и кусочками лежат всякие лакомства.

Она купила кофе, несколько сконов, устроилась за угловым столиком пустого кафе и занялась любимым делом — ей предстояло всё детально продумать, упорядочить действия, и составить их подробный список.

Первым в плане стояло посещение городской Центральной библиотеки, где хранилась вся коллекция архитектурных планов двух последних столетий, и была возможность посмотреть или заказать полный план-чертёж любого из построенных в городе домов. И этим Гермиона занялась уже на следующее утро. Она была готова к тому, что нужный чертёж можно будет получить только станцевав парочку ритуальных танцев, но всё оказалось куда проще. В тихом зале отдела Архивов местной истории, где стояли большие деревянные столы, а вдоль стен тянулись к потолку бесчисленные стеллажи, вежливый сотрудник в синем халате взял у неё бланк заявки, кивнул и через пять минут принёс картонный тубус с пожелтевшим по краям планом нужного дома по Сент Джон стрит. Она развернула план и тщательно изучила его, обращая основное внимание на существенные для предстоящего дела детали, а потом с благодарностью вернула тубус пожилому архивисту.

После чего она прошла в читальный зал той же библиотеки и занялась изучением программы скачек. Ещё во время визита к шантажисту мимо её внимания не прошла стопка программок с узнаваемыми зелёно-красно-золотыми полосами и логотипом Grand National на столике в прихожей, а уж эти цвета и логотип в Британии знает каждый. Гранд Нэшнл — это как Суперкубок, даже если ты не фанат скачек, ты неизбежно знаешь, что это такое. Но если у тебя на столике лежат программки, а не просто журналы, то значит, ты посещаешь скачки лично, а не просто смотришь их по телевизору или делаешь ставки у букмекеров. И с расписанием скачек всё сложилось как нельзя лучше: главный забег, который любитель скачек Атертон явно не пропустит, состоится в субботу, послезавтра, с четырёх до пяти пополудни. Час на дорогу туда, час на дорогу обратно — то есть у неё есть около трёх часов. Воруй себе спокойно и в своё удовольствие!

Следующим местом, прописанным в плане Гермионы, было ближайшее к Сент Джон стрит агентство по найму домашнего персонала. Там она, воспользовавшись простенькой легендой и лёгким Конфудусом, узнала, что уборщица посещает дом мистера Атертона дважды в неделю и не по субботам, а приходящий садовник ухаживает за растениями на полоске перед фасадом дома и за кустами на заднем дворе раз в месяц, и последний раз он был там неделю назад.

Далее добросовестному и ответственному грабителю следовало позаботиться о соответствующем облике, и на это ушёл почти весь следующий день. К сожалению, во время проведения скачек на улице будет ещё светло, а никакой случайный пешеход или выглянувший из окна житель соседнего дома не должен заподозрить, что к почтенному дому на респектабельной улице подходит злоумышленник. Желательно, чтобы такой случайный свидетель просто не обратил внимания на мимопроходящего, а для этого лучше всего подходит образ условного мастерового паренька, который идёт себе по вызову к почтенным господам что-то там у них чинить-лудить-приколачивать — он на дорогой улице будет просто «слепым пятном», по которому скользят невидящим взглядом. Конечно, необходимый прикид можно было трансфигурировать из уже имеющейся одежды, но она не так хорошо представляла себе детали нужного костюма.

Поэтому следующий день был посвящен походу по магазинам рабочей одежды, причём хорошо знакомая с детективной литературой Гермиона в каждом из них покупала только одну вещь из списка необходимых, а потом по карте находила следующий магазин. Так ею были приобретены чёрная рабочая куртка с логотипом какой-то строительной фирмы, чёрные же рабочие штаны с карманами для инструментов, кепка с длинным козырьком, дешёвый рюкзак из секонд-хенда и — главная примета — грубые рабочие ботинки с металлическим носком, которые были ей слегка велики, поскольку подобной обуви её размера в природе не существовало. Ещё, согласно плану, были куплены тонкие нитяные перчатки и упаковка жвачки.

А назавтра наступила та самая суббота.

С утра она не находила себе места, умудрилась сжечь тосты в автоматическом тостере и залить плиту перекипевшим кофе, выпила успокоительное зелье, пыталась читать, пощёлкала каналами телевизора, но в результате пошла снова бродить по улицам, а там убедила себя засесть в бистро на Кинг-Стрит, взять полный обед и растянуть его почти на два часа. И вот наконец она была готова к выходу на дело — рукава и штанины пришлось слегка подвернуть, но зато волосы идеально и надёжно спрятались под кепку, а рюкзак удобно лёг на плечи. Она вслух пожелала себе удачи, хлопнула дверью и быстрым деловым шагом рабочего человека двинулась по многолюдным в разгар субботнего дня улицам в сторону Сент Джон стрит, засунув в рот несколько листиков жвачки и на ходу тщательно их пережёвывая.

На самой улице, слава Мерлину, никого не было, и она стала напротив нужного дома, на противоположной стороне, куда по её расчетам не доставал обзор камеры, висящей над дверью Атертона. Выплюнула в ладонь мокрый комок жвачки, высунула из рукава кончик палочки и, подхватив жвачку Левиосой, направила в полёт в сторону двери, подвела к глазку камеры и тщательно залепила его липкой массой. А потом уже спокойно подошла почти вплотную к решётке перед входной дверью и надела перчатки.

— Алохомора, — ласково сказала она решётке, и та с металлическим чпоком приотворилась.

— Алохомора, — повторила она, наведя кончик палочки на дверной замок, и тому оставалось только лязгнуть ригелем.

Ну вот, а простому честному грабителю пришлось бы у прохожих на виду выдавливать окна или подбирать отмычки. А сейф, если никакое отпирающее заклинание его не возьмёт, надо будет приложить Бомбардой. Хлопок, конечно, и в соседних домах будет слышен, ну да не беда — мало ли что в доме упасть могло.

Она аккуратно закрыла за собой дверь и защелкнула внутренний замок, запираясь в доме изнутри. Потом, уже не таясь, вынула палочку.

— Гоменум ревелио!

Чары показали, что дом пуст, ни одной живой души. Но Гермиона, идя к лестнице, на всякий случай осторожно водила палочкой по сторонам, и опустила её только уже поднявшись на второй этаж, где, руководствуясь памятью и выученному почти наизусть плану дома, из нескольких выходящих в коридор дверей определила нужную.

Дверь была не заперта.

На полу кабинета возле собственного стола лежал Элиотт Атертон, и с порога казалось, что одна сторона его головы как будто уехала внутрь. Вокруг всё было забрызгано какими-то тёмными густыми пятнами — не только пол, но и стол, и ножки кресла, и даже стена за тем креслом, в котором она сидела пару дней назад. А рядом с телом — с полувзгляда было понятно, что это именно тело, а не просто раненый человек — были разбросаны куски стеклянного зелёного абажура той самой красивой лампы, которую она тогда видела на столе. Литое чугунное основание лампы сейчас валялось тут же на полу, и надо полагать, именно им и был нанесён удар по черепу хозяина. И тут она поняла, почему брызги вокруг такие густые — это были брызги не крови, а мозга, мозгового вещества…

На мгновение стало дурно, тошнота подкатила к горлу. Она заставила себя сглотнуть и усилием воли подавила нарастающую панику. Сейчас не время и не место паниковать, сейчас надо поскорее удирать отсюда, а для этого надо хоть как-то себя контролировать.

Письма! Она же здесь ради писем!

Еще раз с трудом сглотнув, Гермиона отвела глаза от тела и повернулась.

Сейф был распахнут, и она уже заранее знала, что он пуст.

И вот тут она помянула всеми имеющимися в наличии недобрыми словами Атертона, автора писем, наследника-продавца писем, изготовителей сейфов, Кингсли, Рона, всю его семью, и оборвала себя только сообразив, что сейчас дойдёт очередь до семьи королевской. Зато стало легче, и паника отступила совсем, но всё равно она чувствовала, что что-то с ней не так как обычно, что мысли у неё какие-то куцые, рубленные, обрывочные, и их в голове непривычно мало. Но надо признать, что в подобной ситуации ей еще оказываться не приходилось. Опыта нет, а потому, наверное, и мысли короткие: мыслям не о чём думать. Так, Гермиона, прийди в себя, очнись и попробуй успокоиться — это всего лишь открытый сейф, а рядом с ним всего лишь труп. Мёртвый труп усопшего покойника.

Она уже более спокойно посмотрела на тело, бывшее Элиоттом Атертоном, мерзавцем и шантажистом, и подумала, что этот человек, устроившийся в жизни как червяк в яблоке, такую смерть, скорее всего, заслужил. Она ему не судья, но нашёлся кто-то, кто решил стать судьёй. Вот только зачем этому судье надо было забирать письма? Чтобы продать их самому? В сложившейся ситуации и столь высоких покупателях это невозможно. Так зачем? Для кого ещё они могли бы представлять интерес, не для коллекционера же какого-то двинутого? Или это королевская семья задним числом денег пожалела? Ну, бред же полный…

И вообще в магическом мире насильственная смерть выглядит как-то достойнее, опрятнее, мозги вокруг не разбрызгиваются… Мерлин мой, о чём она думает вместо того, чтобы бежать сломя голову и заметая следы!

А вот про заметание следов — это правильная мысль.

На всякий случай проверила, нет ли где-то в комнате магических отпечатков, и ожидаемо их не нашла, убийца или убийцы точно не имели отношения к магическому миру. Уже хорошо, хоть это про них известно.

Потом решила, что сейф лучше запереть. Полиция не сразу его найдёт и не сразу откроет. Пусть лучше сначала убийство нельзя будет связать с кражей писем, тем более что у известного шантажиста уж наверняка хватает явных недоброжелателей, вот пусть их и проверяют, а у неё будет время… на что, собственно? А вдруг удастся каким-то образом напасть на след пропавших писем и вернуть их.

Она на всякий случай пошарила рукой внутри сейфа, убедилась, что там ничего нет, и захлопнула дверцу. Потянула подвесную петлю и опустила на место фотографию в рамке. И заметила, что на полу под сейфом лежит что-то мелкое и блестящее.

Это была маленькая, меньше дюйма, бронзовая монетка, и на одной её стороне был привычный портрет королевы, а на другой стороне — изображение остроклювой птички с бодро задранным хвостиком. Вот по этой птичке Гермиона монетку и опознала — фартинг, четверть пенни, денежка из старого кошелька её дедушки. Полвека назад из обращения изъята, нумизматической ценности не имеет никакой, что она тут делает? Выпала из сейфа? Такую великую ценность в сейфах не хранят. Выпала из кармана хозяина? Вот уж этот хозяин точно не таскал бы в кармане ничтожную монетку полувековой как минимум давности. Убийца обронил? Ну надо же, какой рассеянный убийца попался — на месте преступления карманы выворачивает.

Гермиона пожала плечами, расстегнула куртку и сунула монетку в кармашек собственное футболки, внимательно проверила, что среди брызг на полу не осталось следов её ботинок, и вышла, захлопнув за собой дверь.

Бегом спустилась по лестнице, вспомнила план дома, свернула в обратную от прихожей сторону коридора и вышла к выходу во внутренний двор. И вот тут уже дверь оказалась незапертой, поэтому она, не задерживаясь, выскочила наружу, быстро миновала цветущие кусты, нашла за ними металлические воротца, запертые на внутреннюю щеколду, отодвинула её, вышла, а потом, с трудом умудрившись просунуть руку между прутьев, снова задвинула щеколду изнутри. Теперь ей предстояло пройти длинный узкий проход вдоль задних стен всех домов квартала, минуя ряд выстроенных по струночке разноцветных мусорных баков. В один из них она выкинула уже ненужные перчатки и вышла на улицу, идущую перпендикулярно Сент Джон стрит.

Гермиона не сразу сориентировалась, чуть поплутала по незнакомому району, но вернулась домой еще засветло, и не сказать, что в добром расположении духа. Ситуация представлялась ей совершенно тупиковой.

«Я подумаю об этом завтра» — обнадёжила она себя словами героини культовой книги, простояла целую вечность под душем и без сил уронила себя в кровать, когда за окном ещё только-только начинало темнеть.

Наутро новый план действий был готов, правда, состоял он всего из одного пункта. Надо наплевать на наставления Кингсли, пойти в магический квартал и отправить с совой письмо Гарри. Или вообще наплевать уже на всё, аппарировать в Лондон и отправить Гарри патронуса, так будет быстрее. Встретиться с ним, всё ему рассказать — он же профессионал, он что-нибудь придумает, а ей хоть будет кому выговориться после всех этих подставных напарников, мерзких похотливых шантажистов и трупов с разможжёнными черепами. Что-то их всех много на неё одну. Надо только дождаться вечерних газет, там наверняка будет что-то про убийство, и вполне могут описываться и упоминаться всякие детали и подробности, которые смогут пригодиться Гарри и протянуть хоть какую-то ниточку к письмам.

Гермиона заставила себя поесть, прошлась с палочкой по дому, убирая пыль, сходила в угловой мини-маркет за продуктами, но всё равно время тянулось медленно. В доме был телевизор, от которого она за последние годы успела совершенно отвыкнуть, но сообразила, что какие-то интересующие её новости можно узнать и оттуда. С трудом нашла местный новостной канал, и действительно — там среди вороха прочих актуальных городских новостей прошла информация об вчерашнем убийстве в частном доме престижного района. Скупое сообщение, без имен и подробностей, а лишь «на месте происшествия работают детективы и криминалисты, угрозы для населения нет, будем держать вас в курсе». Общий план улицы и какие-то фигуры у жёлтой ленты оцепления.

Она с трудом дождалась четырёх часов. А потом скупила все возможные свежие газеты, какие только нашлись в киоске. О сенсационном убийстве говорилось только в трёх из них, причём надо сказать, что отчёты разительно отличались друг от друга. Главная городская газета сдержанно скорбела о гибели известного в светских кругах человека, который без сомнения был известен многим жителям славного города Манчестера. Статья во второй, лейбористского толка, газете нахально сообщала о трагическом событии таким тоном, который не оставлял сомнений, что по меньшей мере три четверти знакомых покойного мистера Элиотта Атертона давно уже мечтали проводить его в куда более прекрасный мир, просто у них как-то не доходили руки поспособствовать переселению туда вышеупомянутого мистера. Однако самой интересной для неё оказалась статья в третьей газете, придерживающейся, как Гермиона поняла, консервативного направления. Её автор не скорбел и не ехидничал, а просто отправился собственными ногами на место преступления, опросил соседей и взял первое интервью у прибывших на место констеблей. И если констебли не сказали ничего, кроме тех фактов, которые были ей и без того известны, то оказалось, что один из опрошенных соседей наводил порядок на своём чердаке как раз в то самое время, когда предположительно убийство было совершено, и из окошка видел проходящего через задний двор Атертона молодого мастерового невысокого роста, в большой кепке, широкой куртке, сползающих штанах и с помятым полупустым рюкзаком за плечами. Вне всякого сомнения, это и был убийца.

Прочитав эту статью, Гермиона похолодела, заметалась по дому, схватила в охапку вещи, которые были на ней накануне, бросила их в пустую раковину и в несколько приёмов испепелила Инсендио. Потом с помощью других заклинаний уничтожила пепел, почистила раковину, освежила воздух, и со всё еще колотящимся сердцем упала в кресло, чтобы отдышаться.

И тут раздался настойчивый стук дверного молоточка. Это был не просто настойчивый, а даже, можно сказать, бесцеремонный стук, пробудивший в душе Гермионы самые нехорошие предчувствия.

Она встала с кресла, потрясла головой и сделала подобающее лицо. Стук повторился с новой силой, и через дверной глазок она увидела стоящую на пороге мужскую фигуру.

— Кто там?

— Старший детектив-инспектор Дэвид Саттон, полиция Грейт Манчестера. Прошу открыть дверь.

— Добрый вечер, — вежливо и, как ей казалось, достаточно спокойно сказала она, открывая дверь и изображая некоторое удивление. — Проходите, сэр.

Инспектор кивнул, огляделся в прихожей, зашёл, осмотрел комнату, подошёл к одному из двух кресел, стоящих возле чайного столика и, взглядом испросив разрешения хозяйки, устроился в нём, тем самым сразу давая понять, что настроен на долгий разговор. Гермиона осторожно села во второе кресло и с вопросительной улыбкой уставилась на него.

— Хозяйка, которая сдала вам этот дом, сказала, что вас зовут миссис Эрмина Стоут и что вы сняли этот дом несколько дней назад, — у него был голос прожжённого курильщика, но звучал он приятно, с правильными интонациями и без явных региональных акцентов.

— Да, вы правы, всё верно, но чем я могу быть вам полезна?

— Вы не ожидали визита полиции?

— Признаться, не ожидала… Ой, я кажется, поняла! Я должна была прийти в полицейский участок, чтобы подписать показания о нападении на меня в гостинице. Но я действительно забыла, поверьте, просто забыла. Это было так ужасно, что, наверное, моя психика просто вытолкнула подальше всё, что с этим событием было связано. Тем более, что тогда я ещё вообще была не в себе, ведь это же было сразу после… Вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Вы имеете в виду такой механизм психологической защиты, который называется вытеснением. Травмирующие воспоминания удаляются из сознания.

— Да-да, вы правы, именно так, — она хотела было включить «несчастную травмированную миссис Стоут», но вгляделось в инспектора, и что-то в нём заставило её передумать.

Ему было за сорок, тёмные волосы были собраны сзади в хвост, светлые голубые глаза смотрели на неё спокойно и безразлично, но по позе худощавой подтянутой фигуры и по движениям пальцев, слегка постукивающим по подлокотнику кресла, она ощутила его внутренне напряжение, а потому решила не расслабляться и не изображать из себя дурочку.

— Я обязательно завтра же с утра зайду в участок и всё оформлю, я ведь больше всех заинтересована, чтобы этот негодяй получил по заслугам.

— Расскажите мне сейчас, что именно там случилось. Вы ведь уже не в реактивном состоянии, как непосредственно после нападения, и в состоянии вспомнить детали. Итак.

Гермиона покусала губы, уставилась глазами в пол и придала голосу нужную интонацию.

— Я на несколько дней приехала из Лондона по личным делам, меня ждал номер в «Коу Холлоу Оттель», но как только я поднялась в номер, буквально через пять минут, туда зашёл мужчина и сказал, что принёс мой заказ из Старбакса. Он был пьян, от него разило алкоголем. Я сказала, что ничего не заказывала, что это ошибка, а он поставил заказ на стол, бросился ко мне и стал пытаться сорвать с меня одежду. Я увернулась и ухитрилась выплеснуть ему в лицо кофе из стакана, а он совсем озверел, схватил меня, прижал всем телом к стенке и уже умудрился одной рукой расстегнуть и спустить с себя штаны. И в тот момент, когда он их спускал и чуть ослабил хватку, мне удалось схватить со стола вазу — она была толстая, тяжёлая, уж не знаю откуда у меня силы взялись — и ударить его по голове. Он упал, а я закричала и выскочила в коридор… Ну, это всё. Честно говоря, я больше всего испугалась, что убила его. А, ну да. После этого я поняла, что не смогу оставаться в том отеле, а потому ушла оттуда и нашла этот дом по объявлению в газете.

— Вы когда-нибудь раньше видели этого человека?

— Нет. Наверняка нет.

— А почему вы сразу не закричали в тот момент, когда он стал срывать с вас одежду? В гостинице всегда есть кому услышать крик и прийти на помощь.

— Не знаю, наверное, от неожиданности и испуга.

— Странно, потому что женщины как раз обычно кричат именно от неожиданности и испуга. Вы ударили его двумя руками или одной?

— Двумя, конечно. Одной рукой я эту вазу бы не удержала.

— Получается, что он одной рукой стягивал штаны, а другой держал вас в захвате, прижимая к стене. Удивительно, что вы при этом как-то смогли освободить обе руки, поднять их, да еще и удержать в них вазу.

— Знаете, я была запредельной ситуации, в состоянии аффекта, я не знаю как это у меня получилось и вряд ли смогла бы это повторить.

— Да, безусловно, вы получили серьёзную душевную травму, и я искренне вам сочувствую. Но вообще-то о факте нападения на вас я слышу сейчас впервые, а к вам пришёл по поводу совсем другого дела. Я веду расследование убийства мистера Элиотта Атертона и хотел бы задать вам несколько вопросов. Надеюсь, это не отнимет у нас много времени.

Он извлёк из кармана ручку и записную книжку в чёрном переплёте.

— Вы слышали об этом убийстве?

— Да, я читала о нём в газетах.

— Вы когда-нибудь бывали на Сент Джон стрит?

— Сэр, я в Манчестере впервые и приехала всего несколько дней назад. Но успела уже прогуляться по многим улицам, вполне возможно, что была и на этой, хотя её название мне ни о чём не говорит.

— Миссис Стоут, камера над входом в дом убитого зафиксировала вас в первый раз во вторник, за три дня до убийства, а потом на следующий же день, в среду.

— Может быть, это был кто-то, похожий на меня?

— То есть вы не приходили к нему за пару дней до его смерти?

— Послушайте, сэр, — проговорила с раздражением Гермиона, — я не понимаю, к чему вы клоните. Если вы хотите сказать, что я имею отношение к смерти неизвестного мне человека…

Инспектор сделал рукой останавливающий жест и из обложки своей записной книжки достал сложенный вдвое листок. Когда он его развернул, у неё на мгновение стало темно в глазах. Потому что это было то самое письмо, в котором она просила Атертона о встрече и которое лично кинула в почтовую щель на двери. А потом улыбнулась в камеру и помахала рукой. Идиотка! Какая же она идиотка! А еще в письме есть её имя и адрес…

— Что случилось, миссис Стоут, — участливо спросил полицейский инспектор, — На вас лица нет. — И протянул ей письмо.

Она молча его взяла.

— Вы признаёте, что являетесь автором этого послания? — вопрос был задан в протокольной формулировке, но в голосе при этом звучали те же участливые нотки. Неужели это он издевается над ней?

— Вы что, допрашиваете меня, сэр? По какому праву?

Инспектор улыбнулся.

«Этот парень действительно хорошо знает свою работу и улыбка у него хорошая, — вынуждена была признать Гермиона. — Нашла о чём думать, идиотка. Это въедливый, опытный и умный полицейский, которому поручено найти убийцу. А оттого, что у него красивые ресницы тебе сейчас легче не станет, потому что он действительно имеет основания считать тебя убийцей».

— По праву инспектора полиции. — он не переставал улыбаться, но теперь его улыбка стала грустной. — И по этому же праву я задам вам следующий вопрос. В каких отношениях вы состояли с покойным Элиоттом Атертоном?

— Это уже ни на что не похоже! — попробовала возмутиться она.

— Почему же? Из письма следует, что вы состояли в отношениях деловых, там идёт речь о четырёх письмах и вашем взаимном интересе в связанном с ними деле. Вот просто и подтвердите этот факт.

Гермиона почувствовала, что по лицу пошли красные пятна, была у неё такая неудобная особенность, сразу выдающая сильное волнение. Да, он знает о письмах и о двух её визитах к дому шантажиста. Но это — всё. На самом деле с убийством он никак не сможет её связать. Значит… Что ж, и пятна от волнения тут как раз уместны…

Она закрыла лицо руками, посидела так с минуту, а потом решительно открыла лицо и подняла полные слёз глаза на инспектора.

— Я расскажу вам всё, сэр. Но, поверьте, мне это будет нелегко.

— Может быть, подать вам воды? — столь же участливо спросил тот, кивая на стоящую на кухонной стойке бутылку.

— Нет, спасибо. — она сцепила ладони в замок, молитвенно прижала их к груди и начала свой рассказ.

— Я действительно приехала из Лондона несколько дней назад для встречи с мистером Атертоном. Вы знаете, чем вообще занимался этот благородный господин?

Инспектор кивнул, скривив губы в усмешке.

— Я… Вы почти наверняка меня не поймете, но… У меня удачный брак, нас мужем объединяют многолетнее знакомство, взаимное уважение, да и финансы в основном в его руках. Он занимает достаточно высокий пост и очень дорожит своей репутацией. Я была всем довольна и считала себя вполне счастливой, но вот некоторое время назад случайно встретила другого человека, понимаете. И… я ему доверилась и поверила ему. Мы виделись не частно, но я очень тосковала, когда его не было рядом, я поняла, что в моей жизни никогда не было главного, а тут… Я написала ему письма, несколько писем, в которых была слишком, как теперь понимаю, откровенна, но из меня тогда просто лились эмоции и чувства. Искренние чувства. Представляю насколько вам смешно и противно это слушать, сэр, но я и сама считаю себя тогдашнюю просто дурочкой, хотя, если уж совсем откровенно, ни о чём не жалею. Но этот человек… Да, это тысячу раз происходило с другими женщинами, поумнее и поопытнее меня. Их тоже обманывали и бросали, но мне от этого не легче. Я не знаю, как и почему эти письма попали к шантажисту. Не хочу верить, что тот человек просто их продал, боясь шантажировать меня напрямую, поскольку я тоже знала о нём кое-что предосудительное. А этот, Атертон, сообщил, что готов отдать мне их за определённую сумму, а иначе они окажутся у моего мужа. Теперь понимаете, сэр? Мне с трудом удалось собрать такие деньги. Муж бы меня не простил, он очень самолюбивый человек, а ещё он человек очень жестокий, хотя по отношению ко мне его жестокость никак не проявлялась. Пока не проявлялась.

— Расскажите о ваших встречах с Атертоном.

— У нас была всего одна встреча. Первый раз я подошла к его дому, чтобы самой доставить ему ту записку, что сейчас у вас. Мне нечего было скрывать или скрываться самой, поэтому я и помахала в камеру. Его адрес я вообще взяла из телефонной книги. Но во время встречи он повёл себя, скажем так, не по-джентльменски и сделал мне непристойное предложение, предложив отдать за это письма без денежного выкупа. Я не знаю, что вы думаете обо мне после моего рассказа, но я отказалась и ушла.

— Вы видели у него свои письма?

— Да, он их мне показывал. При мне достал из сейфа, показал, а потом снова туда положил.

— Сейф он открывал при вас?

— Да, но стал так, чтобы заслонить панель набора кода.

— В сейфе еще что-то было.

— Не могу утверждать с уверенность, но мне показалось, что нет.

— То есть он хранил в сейфе только четыре листка бумаги?

— Получается, что так. Там была только шкатулка с моими письмами.

— Миссис Стоут, я действительно сочувствую вашему положению в этой ситуации и отнюдь не склонен осуждать вас за внебрачную связь. Понимаю, что если эти письма окажутся теперь у вашего мужа, то вы потеряете не только статус, но и уважение и финансовое благополучие. Поверьте, я вам искренне сочувствую. Но почему вы, отказавшись получить письма на условиях шантажиста, остались в Манчестере, а не вернулись в Лондон?

— Я.. я надеялась, что он передумает, надеялась его как-то убедить… Не знаю. Я не представляю, как я вообще смогу вернуться домой без писем. А теперь, когда его убили, я в такой растерянности и вообще не понимаю, что теперь делать.

Инспектор встал, заложил руки за спину, обошёл комнату, разглядывая фотографии на стенах и мелочи на каминной полке. Неожиданно он посмотрел на неё и снова улыбнулся, а Гермиона опять с удивлением отметила про себя как странно посветлело и смягчилось от улыбки его худое замкнутое лицо. Прислушалась к себе и обнаружила, что не чувствует с его стороны ни неприязни, ни недоверия. Но вот какую-то исходящую от него опасность она чувствует, хотя почему-то не воспринимает это как угрозу для себя.

— Миссис Стоут, — он наконец-то перестал кружить по комнате, и теперь стоял перед ней, слегка покачиваясь с пятки на носок. — Вы были очень убедительны, и мне оставалось бы сейчас извиниться за поздний визит и уйти, но, видите ли, у меня есть ещё пара-тройка козырей в рукаве.

— О чём вы, сэр?

— Можете называть меня «инспектор Саттон», если вам так будет удобнее. У меня нет оснований сомневаться в правдивости вашего рассказа, но я всё-таки думаю, что вы навещали мистера Атертона еще и в день его убийства. Нет-нет, молчите и позвольте сказать мне. Вы говорите, что в первый и единственный раз встречались с ним в среду, но на следующий день, в четверг, вы запрашивали подробный план дома мистера Атертона в зале Архивов Центальной библиотеки. На фотографии, сделанной с камеры над дверью убитого, архивист уверенно опознал ту женщину, которой он приносил план-чертёж. А вы уже подтвердили, что камера снимала именно вас. Это первое. Теперь о втором. Вы знаете, что такое муниципальные уличные камеры?

— Думаю, что это камеры, которые установлены не на частных домах по личной инициативе владельцев, а где-нибудь на перекрёстках или столбах по инициативе и за счёт городских властей.

— Вам удаются чёткие формулировки, миссис Стоут. Так вот, в тот временной интервал, когда по заключению криминалистов было совершенно убийство, ваше лицо было зафиксировано камерой на соседней улице. Причём, лицо-то ваше, а вот одежда на вас явно не из вашей гардеробной. И наконец переходим к третьему моему козырю, после которого, я надеюсь, у нас с вами наконец-то начнётся интересующий меня разговор.

«Обливиэйт, — решила Гермиона, нащупывая палочку. — А потом Конфудус и выпроводить его на улицу, чтоб даже не помнил где был. Стоп, это не выход! Ведь наверняка и показания архивиста, и копия письма шантажисту, и снимки с камер уже где-то там приобщены к полицейскому делу. Даже если я сейчас сотру ему память и с места аппарирую в Лондон, то это значит, что мне отныне и нос нельзя будет высунуть в маггловский мир. Я его, правда, и так исключительно редко туда высовываю… Куда это он?».

Инспектор развернулся, вышел в прихожую и вернулся, держа в руке грубый рабочий ботинок с металлическим носком.

— Я их заметил ещё когда входил. Сосед убитого в интересующий нас отрезок времени видел со своего чердака, как через задний двор дома Атертона прошёл к калитке некто в таких ботинках. Он смотрел сверху, с чердака, а потому лучше всего разглядел именно эту деталь, — он ткнул пальцем в блестящий носок. — Только не говорите, что вы приверженец стиля гранж, что-то я не вижу у вас татуировок и гвоздика в носу.

Да. Умница. Действуя в панике, она схватила в охапку одежду и побежала её палить. И забыла про ботинки просто потому, что они в тот момент были вне поля зрения. И кто она после этого? Ну не годится она ни в преступники, ни в порученцы, и неизвестно на что она вообще годится…

Гермиона подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я. Его. Не. Убивала, — твёрдо произнесла она, чеканя каждое слово.

— Конечно же, вы его не убивали. Я ничего подобного в виду и не имел.

Гермиона поняла, что это судьба просто решила её испытать, и смирилась.

— Так что же вы имели в виду? — светским тоном поинтересовалась она.

Он, не торопясь, вернул ботинок в прихожую, снова уселся в кресло и довольно потёр руки.

— А вот теперь с подробностями расскажите мне, что вы делали у Атертона позавчера.

— Да, — сказала она. — Да, я решила украсть эти письма, потому что не видела для себя другого выхода. Всё продумала, подготовилась, вычислила, что в это время он будет на скачках, и пошла.

— В котором часу это было?

— Я вышла из дому примерно без четверти четыре и шла быстро, так что минут через пятнадцать я вошла в тот дом

— Как вы попали внутрь?

— Я же сказала, что подготовилась. Проверила накануне, что калитка заднего двора запирается на щеколду, а прутья ограды такие, что я с трудом, но могу просунуть внутрь руку и открыть запор. А дверь заднего хода хлипкая, я бы с ней наверняка справилась.

— Не сказал бы, что дверь хлипкая, вы опытный взломщик? — ехидно поинтересовался инспектор.

— Чтобы открыть подобную дверь не так много опыта требуется, я бы её просто отжала, необходимый инструмент был в рюкзаке. Но она вообще оказалась открытой. Я её так открытой и оставила, когда уходила.

— А как вы собирались вскрыть сейф? Тоже дверцу отжать?

И вот тут Гермиона поняла, что её наскоро слепленная легенда расползается во все стороны…

— Я сама не знаю, как я собиралась, но я бы что-то придумала, — твёрдо сказала она, глядя ему в глаза и понимая, что выглядит не просто идиоткой, а идиоткой неизвестного науке уровня. Но с другой стороны — он же сам сказал, что в убийстве её не подозревает.

Ей показалось, что инспектор подавил ухмылку.

— Вы вошли в кабинет, и что было дальше?

— А что может быть дальше? Я зашла, увидела труп с пробитой головой и убежала. Да, обязательно должна сказать, ведь для вас это наверняка важно, чтобы найти и поймать настоящего убийцу — я, когда увидела труп, вообще забыла зачем пришла, и не сразу заметила, что сейф настежь открыт. И он был пуст — я проверила. Писем там не было, а сейф я захлопнула сама, но только чтобы отвести внимание от самого факта существования моих писем, понимаете? Это всё, действительно всё.

— Сейф был открыт или вскрыт?

— Понятия не имею.

— А кому и зачем вообще могли понадобиться ваши письма?

— Не имею представления. Уверена, что убийца охотился за чем-то другим, но промахнулся. А сейчас вы должны меня спросить, подходила ли я к убитому, трогала ли что-либо в комнате, рылась ли в столе и так далее. Сразу говорю — вплотную не подходила, кроме дверцы сейфа ничего не трогала.

Он молчал так долго, что ей захотелось потрясти его за плечо. Сидел в напряженной позе, сцепив руки на коленях, невидящим взглядом глядел в стенку и молчал.

— Вы действительно не могли его убить, — произнёс он наконец. Потому что, во-первых, по определённым признакам убийц было двое. А во-вторых, вы поняли, чем он был убит?

— Да, там валялись осколки абажура и основание чугунной лампы.

— И на этом чугунном основании лампы еще и массивный «блин» внизу. Вы знаете, сколько эта штука весит? Уж побольше той вазы, которой вы так лихо пристукнули своего несостоявшегося насильника. Она весит примерно восемь килограмм да плюс толстый абажур, а удар был нанесён одной рукой, причём кем-то, у кого рост побольше вашего. И силу для такого удара вам взять неоткуда. Но то, что вы разминулись с убийцами, это ваше исключительное везение. А впрочем, — насмешливо фыркнул он, — возможно, что повезло как раз им, а то вы, как я понял, девушка решительная и непредсказуемая.

Она не знала, как отреагировать на последнюю фразу — то ли скромно потупить глаза, то ли с достоинством утвердительно кивнуть, и решила, что лучше не реагировать вообще, тем более что ей никак не удавалось понять — какое же впечатление она него производит, кем он её считает и за кого принимает.

Инспектор опять встал и заходил по комнате.

— Знаете, миссис Стоут, я думал, ваш рассказ окажется для меня более полезным. Правда, я узнал очень важный факт — что до вашего прихода сейф был открыт и его содержимое пропало, но надеялся узнать больше. При этом вижу, что на сей раз, с третьей попытки, вы были действительно откровенны и рассказали всё что могли.

«Ага, всё что могла», — мысленно подтвердила Гермиона.

— Но я на самом деле сочувствую вам и тому положению, в котором вы оказались с этими письмами, да ещё и их пропажей, — продолжил он. — И я бы действительно хотел вам помочь.

Гермиона всегда соображала быстро. Ну, если не считать пары последних дней.

Он расследует это дело и ищет убийцу. Где убийца — там и письма. И именно инспектор может стать — уже стал по долгу службы — той ниточкой, которая к письмам приведёт. А у него возможностей побольше, чем у неё…

— Я кое-что вспомнила, — вскочила она, — погодите!

Метнулась в гардеробную и там вытряхнула из кармашка футболки старую монетку.

— Вот это было на полу возле открытого сейфа. Как и откуда она выпала — представления не имею.

Инспектор заинтересовано оглядел монетку с обеих сторон, покрутил в пальцах и неопределённо дёрнул плечом.

— Фартинг. Год выпуска 1956, один из последних, их потом не чеканили, а вскоре совсем изъяли из обращения. Вряд ли имеет какую-то ценность, но надо узнать у нумизматов и вообще поспрашивать кое-кого кое о чём. Вы можете мне его отдать на время? Допустим, до завтрашнего вечера.

— Конечно, — сказала Гермиона, подумав при этом, что она много чего готова отдать, лишь бы он ей помог. — Конечно, могу. Ведь вы — моя единственная надежда получить в конце концов эти проклятые письма.

— Дайте мне номер вашего мобильного телефона.

— Вы понимаете, — проговорила она, изобразив смущение, — я специально не взяла его с собой сюда, в Манчестер. Как бы я могла объяснить мужу зачем мне ехать в этот город? Я сказала ему, что буду совсем в другом месте, что еду навестить подругу, а потому не хотелось бы, чтобы моё местонахождение могло быть как-то обнаружено. А так — вернусь и скажу, что просто забыла телефон.

— Тогда до завтрашнего вечера. И спасибо вам за откровенный разговор.

«Он что, издевается? Или он так же благодарит каждого преступника после удачного допроса?»

Нет, чего-то она в нём решительно не понимала. Или старший детектив-инспектор и должен быть таким человеком, которого не так-то просто раскусить?

Подойдя к дверям, он оглянулся, посмотрел на неё с непонятным выражением, вежливо кивнул и вышел.

Проснувшись рано утром, Гермиона, лёжа с закрытыми глазами и собираясь с мыслями, пришла к выводу, что всё, конечно, плохо, но лучше, чем могло бы быть. И уж наверняка лучше, чем было утром дня предыдущего, когда она была готова всё бросить и кинуться к Гарри — единственному человеку, которому могла бы довериться и от которого могла бы ждать помощи.

А сегодня у неё в активе был этот ужасный вчерашний разговор, который, вроде бы, она выдержала достойно. И на сегодня она имеет куда больше, чем вчера — хоть какую-то призрачную надежду выйти на след писем, а бонусом к надежде ещё и прилагается целый детектив-инспектор, который… А что, собственно, который? Который, во-первых, сам сказал, что хочет ей помочь, а во-вторых, имеет свой интерес найти те самые письма, потому что это выведет его на убийцу. Или наоборот — убийца выведет на письма, но ей-то на самом деле всё равно кто на что выведет. И хотя этот инспектор ох как непрост, но она ему почему-то доверяет.

И с этим уже можно начинать новый день.

А день прошёл на удивление неплохо, хотя её терзало нетерпеливое ожидание. Причём ожидание чего-то хорошего — удивительно приятное чувство, давно забытое за всей текучкой последних лет и напряжением последних месяцев. Она попыталась вспомнить — пожалуй, в последний раз что-то похожее было сразу после войны, в эйфории первых послепобедных недель, но откуда же оно взялось сейчас? Наверное, внутри лопнула пружина, закрученная всеми этими подставами-шантажами-трупами, и, лопнув, подбросила её куда-то вверх, к чему-то приятному.

Она с удовольствие позавтракала чем холодильник послал, и пошла уже не просто бесцельно бродить по городу, а выполнять культурную программу. Начала с коллекции динозавров в Музее Манчестера, потом обследовала самую старую в мире пассажирскую железнодорожную станцию, прониклась альтернативной эстетикой Норзерн Квотер, и, поскольку не знала в каком именно часу обычно наступает вечер у полицейских инспекторов, решила всё же вернуться домой пораньше.

Вечер у полицейских инспекторов наступил поздно. Стук в дверь раздался, когда за окнами уже почти стемнело. Инспектор выглядел усталым и чем-то недовольным, но входя в дом, так утвердительно кивнул ей головой, что она поняла, что он пришёл с новостями, и готова была прыгать вокруг него от нетерпения.

Он, испросив позволения, уселся в то же кресло и довольно долго молчал, то ли собираясь с мыслями то ли просто отдыхая.

— Ну говорите же, — не выдержала она.

— Значит так, — он пожевал губы и снова помолчал. — Миссис Стоут, а вы не могли бы предложить мне чай?

Гермионе на миг — только на миг — стало стыдно. И не потому, что она сама не догадалась ему этот чай предложить, а потому, что чая в доме не было.

— Могу вам предложить воды или кофе, — максимально любезным тоном сказала она.

Он хмыкнул и снова пожевал губы, сдерживая усмешку.

— Тогда воды, но много. В следующий раз я принесу вам чай.

— Но, может быть, вы всё-таки что-нибудь расскажете мне и в этот раз? — не удержалась она, подавая ему бутылку.

— Расскажу, дайте выдохнуть, я весь день на ногах и выпил не меньше трёх пинт скверного кофе в десятке дрянных забегаловок. Я успел побеседовать с десятком не самых приятных персонажей, и всё же нашёл того стукача — ах, простите, вы вероятно не в курсе уличного сленга — нашёл того полицейского осведомителя, который меня просветил насчет нашей монетки.

— Он что, нумизмат?

— В некотором смысле безусловно. Но в данном случае он тот член криминального сообщества, который хорошо знаком со многими его представителями. Так вот. Есть в этом сообществе уважаемый сейфкракер, взломщик сейфов, который работает только по заказам. Например, компания хочет украсть наработки конкурента и нанимает профессионального взломщика, который вскрывает сейф в офисе этого конкурента и передаёт вынутое оттуда почтенным предпринимателям-заказчикам. Или, допустим, жене интересно знать, что хранит в сейфе муж. Да мало ли где и зачем сейф надо взломать — их на свете много, а этот взломщик имеет хорошую репутацию: с заказчиками ведёт себя по-джентльменски, никого еще не подводил, берётся вскрыть практически любой сейф, причём делает это быстро и аккуратно. На мелочёвку не разменивается, очень гордится собой, своими умениями и востребованностью. Но есть у него одна слабость — очень любит похвалу и очень ценит интерес к своей особе, а потому демонстративно оставляет во взломанных им сейфах монетку в один фартинг. Это его, так сказать, личная подпись типа «тут был я». Поэтому его весь криминальный мир и знает как Фартинга.

— Но ведь это же значит, что полиции ничего не стоит его найти и арестовать.

— Да он и не очень прячется. Но и никаких других следов на месте преступления не оставляет. Полиции мало знать, кто вскрыл сейф, ей это надо еще и доказать. Других улик нет, а монетка не доказательство — мало ли взломщиков — вот кто-то из них вскрыл сейф, а фартинг подбросил, чтобы след отвести от себя и перекинуть подозрение на другого. Монетка монеткой, а законных оснований для задержания и расследования нет, работает он чисто. Да и клиенты у него в основном такие, что инцидент не обнародуют и полицию не вызовут. А кроме того — это я уже потом выяснил — к нему нередко обращаются официально, причём солидные структуры обращаются, включая банки. Сломался в банке сейф, а открыть надо. Кто-то ключ от собственного сейфа потерял или код забыл, а открыть надо. Мало ли что и где может произойти с разными запирающими устройствами

— Я поняла. Этот Фартинг — уважаемый человек, трудящийся во благо общества. Почти как покойный Атертон, который объяснял мне, что работает богиней Немезидой — карает нераскаявшихся грешников. А часто этому честному взломщику приходится убивать хозяев сейфов, которые помешали ему во время работы?

— В том-то и дело, что нет, я проверил всё, что есть на него в полиции. Убийства не его уголовная специальность. Я думаю, он вполне способен и убить, однако с убийствами его имя никогда не было связано. Но вполне возможно, что в случае Атертона что-то пошло настолько не так, что Фартингу пришлось его убрать. Вы же сами говорили, что в это время хозяин должен был быть на скачках. Вот представьте, что и взломщик рассудил так же, а хозяин оказался дома и застал его на месте преступления. Я, к сожалению, не смог найти сведений о физических кондициях Фартинга и не могу судить, мог ли бы он размахнуться такой тяжестью и нанести удар, который не каждому мужчине по силам.

— Я уверена, что если бы он убил Атертона, то не стал бы в этот раз оставлять там на месте свою подпись. А, кстати, почему монетка оказалась не в сейфе, а на полу?

— Упала потому что. Миссис Стоут, вам сейчас о другом надо думать. Я повторяю: он работает по заказам, причём только за немалые деньги. Кто и зачем мог заказать ему кражу ваших писем? Кому они могут быть настолько важны? Задайте себе этот вопрос. А если вы еще и мне на него ответите, я вам буду за это крайне признателен.

— Я не знаю, — в отчаянии сказала Гермиона. — Я правда не знаю и не имею представления, я по-прежнему уверена, что произошла ошибка — ошибка заказчика, который был почему-то уверен, что там, в сейфе у шантажиста, лежит что-то, нужное ему. А там оказались мои письма. Взломщику было заказано украсть содержимое сейфа — он его честно украл.

— М-да, у трупа не спросишь, что там должно было лежать и тихо ждать вора.

— Погодите! Но это же значит, что сейфкракер на самом-то деле не выполнил заказ! Вы говорите, он очень дорожит своей репутацией, а это же такой по ней удар выйдет, а он даже не подозревает об этом. Слушайте, а этот ваш осведомитель не может устроить мне встречу с Фартингом?

— Что-о-о?

— Послушайте, но ведь получается, что он украл письма, которые нужны только мне, а не его заказчику. Мне надо их получить, а ему надо от них избавиться. Пусть условно считает, что это я ему их заказала, а он их для меня украл. Заказчик ему за мои письма платить не станет или, что еще хуже для репутации, сначала их возьмёт, а потом справедливо обвинит в обмане или подлоге. А я без торга заплачу ту сумму, которую он назовёт сам. Уж поверьте, не дороже Атертона возьмёт, дороже некуда. Только вы, если решите его арестовать за убийство, арестуйте после нашей с ним встречи, пожалуйста.

— Миссис Стоут, Эрмина, вы действительно сошли с ума, если говорите всё это серьёзно. Вы понимаете, что речь идёт о преступнике и вполне возможном убийце? Подумайте о нём и посмотрите на себя.

— А можно наоборот? Можно я подумаю о себе, а посмотрю на него? А о себе я подумаю вот что: в этих письмах содержится то, что может разрушить мою жизнь, причем если этих писем не будет у меня в руках, то в любой день, в любую секунду я буду ждать удара. А я не желаю жить под дамокловым мечом. Вы обещали мне помочь, вот и помогите встретиться с Фартингом.

Инспектор встал, чтобы поставить пустую бутылку на кухонную стойку, и снова, как и накануне, стал мерить шагами комнату. Гермиона продолжала сидеть, обводя пальцем цветочек на обивке кресла, и мельком поймала его взгляд, в котором, к своему удивлению, прочла нечто вроде жалости и сочувствия. Но когда он остановился против её кресла и взглянул на неё, в его глазах не было ничего, кроме обречённой усталости.

— Миссис Стоут, побойтесь бога! Вы понимаете, насколько это опасный человек?

— Инспектор Саттон, я атеистка и боялась только своих учителей в школе. А сейчас я собственного мужа боюсь больше, чем вашего Фартинга. Он просто ловкий вор, он взломщик сейфов и не собирался никого убивать. Меня в отличие от вас вообще не интересует, кто именно убийца, для меня важны только письма. У него они оказались по ошибке, и наши с ним интересы совпадают. Судите сами. Он отдаёт письма мне, получает деньги за свою работу, а перед заказчиками извиняется и объясняет, что накладка произошла не по его вине — и тем самым сохраняет свою репутацию. А я свою репутацию сохраняю, получив от него эти письма. Да нам же просто необходимо с ним встретиться, мы же нуждаемся друг в друге!

— И вы считаете, что нашему посреднику будет так просто его в этом убедить?

Гермиона вскинула голову и подалась вперёд в кресле, глядя на него снизу верх.

— Инспектор, вы же детектив, а значит умеете выстраивать в уме картинки событий. Фартинг не собирался никого убивать. Он взял нужное из сейфа и уже собирался положить туда монетку, но вдруг на пороге появился хозяин дома. И тут уже ничего не оставалось как убить его и скрыться. Не до монетки ему было в момент появления хозяина, он её просто выронил, а сейф так и остался открытым. Согласитесь, это объясняет всё — и почему сейф был распахнут настежь и почему монетка была на полу. А про свой опознавательный знак, оставшийся на месте преступления, он вспомнил уже потом, когда сбежал, и потому сейчас сидит где-то сейчас, трясясь от страха. А тут появляется наш посредник и — следите за моими словами! — сообщает ему, что у некой женщины есть та единственная улика, которая может связать расследуемое убийство с ним, Фартингом. И эта женщина так заинтересована в тех шести письмах, которые он тогда добыл из сейфа, что готова не просто вернуть ему единственную улику, но и заплатить за письма втрое от того, что обещал ему заказчик. Которому эти письма всё равно не нужны, потому что заказывал он вообще-то не их, а потому с этой стороны добросовестный исполнитель заказа денег не получит. Женщина просит назначить ей встречу, на которой они могли бы обо всём договориться. Я уверена, что Фартинг согласится. Уверена. Вы обещали мне помочь — договоритесь с посредником. Если ему надо заплатить — обещайте ему от моего имени любую сумму, я вас не подведу. И согласитесь, что без меня вы бы в этом деле зацепок не нашли, а потому эта встреча и ваших интересах тоже.

Губы инспектора искривила ехидная улыбка.

— Надо же, вот никогда бы не мог подумать, что именно вы, миссис Стоут, сможете… э-э-э… содействовать моим интересам! И я бы восхитился вашим альтруизмом — шутка ли, действовать одновременно и в интересах преступника и в интересах полицейского — если бы не знал, что на первом плане у вас стоит интерес шкурный. А ещё знаете что любопытно? Вы так легко обещаете любую — подчеркну, любую — сумму для платы посреднику, и так легко умножаете на три неизвестную вам сумму, которую обязался заплатить заказчик. Вот не буду любопытствовать родом деятельности вашего мужа, но откуда у вас такие деньги, и можете ли вы вообще, не блефуя, вынуть их из кармана? И вообще, миссис Стоут, вы как-то не слишком похожи на добропорядочную жену состоятельного супруга, которая при этом так боится гнева этого самого супруга.

Гермиона гордо вскинула голову.

— Вы не можете знать меня и моих обстоятельств, — произнесла она первое, что пришло на язык, потому что совершенно не могла сообразить, что и как ему сейчас ответить на вопросы о муже и деньгах. — В кармане у меня денег на выкуп пока нет, но одним визитом в банк я смогу их обеспечить. А на оплату услуг посредника хватит, надеюсь, и того, что в кармане.

Инспектор дёрнул уголком рта и отвернулся, о чём-то раздумывая.

— Мне не нравится ваша идея, — произнёс он наконец. — Но я сделаю то, о чём вы просите, я постараюсь завтра снова найти осведомителя и переговорить с ним. Думаю, что вы правильно представили себе картину убийства, и это значит, Фартинг сейчас забился в нору и прячется от всех, а потому я надеюсь, что ни на какую встречу он не согласится, а вам придётся смириться и вернуться домой без писем. Если он действительно взял их по ошибке, то заказчик от них откажется, а это почти наверняка означает, что они так или иначе будут уничтожены как никому не нужные. Вы согласны со мной?

— Мне больше ничего не остаётся как согласиться, — без колебания ответила Гермиона, поскольку совершенно не представляла, что эти письма могли бы быть нужны ещё кому-то, кроме БКС, а уж этой-то семье обращаться за помощью к взломщику сейфов было совершенно незачем. И Атертон наверняка врал, говоря что у него есть еще один желающий их купить. А если желающий вдруг действительно существовал, то зачем тогда этому мифическому покупателю понадобилось ещё и заказывать Фартингу кражу писем?

— Могу я попросить у вас еще бутылку воды? — спросил инспектор.

— Увы нет, это была единственная бутылка, прошу прощения, — тут она посмотрела на часы и ужаснулась. — Послушайте, глубокая ночь! Так до чего мы с вами договорились?

Он вздохнул. Подумал и вздохнул еще раз.

— Завтра с утра я постараюсь найти своего информатора, дать ему необходимые сведения и предложить деньги за посредничество. Если он согласится — а вполне вероятно, что он откажется, потому что у него просто может не быть доступа к Фартингу — договориться о том, где и когда он передаст мне ответ. После чего я поставлю вас в известность, — он достал ручку и свой чёрный блокнот, пролистал и поставил в нём какую-то пометку. — Ждите меня часов примерно в пять. Чай я принесу, как и обещал, а ещё от души надеюсь, что или наш посредник или сам Фартинг от встречи откажутся.

— А у вас есть мобильный телефон? Здесь рядом на углу есть телефонная будка, я могла бы позвонить вам раньше, а то просто изведусь от нетерпения, сами понимаете.

— Вот потому у меня и нет мобильного телефона, что я не переношу неурочных звонков. И к тому же мне не рекомендовано его иметь из-за требований безопасности и конфиденциальности, это рабочая политика. Ничего, дотерпите до вечера, я в вас верю.

Он засунул блокнот в карман, с порога пристально посмотрел на неё, как будто чего-то ожидая, отвесил вежливый полупоклон и вышел в ночь.

А она моментально заснула, а утром проснулась позже обычного и с забытым ощущением, что сегодня должно случиться что-то хорошее. Комната казалась светлее, воздух ярче, и не хотелось строить никаких планов или думать о том, что она торчит здесь уже больше недели и есть реальная вероятность вернуться в Лондон с пустыми руками, не выполнив такого, по мнению Кингсли, несложного поручения. Она решила еще немного поваляться в постели, и тут же поймала себя на желании хоть что-то почитать. Неделя в Манчестере прошла столь насыщенно, что она ни разу не взяла в руки книгу — да все бы глаза от удивления раскрыли, если бы узнали, что книгоед неделю прожил без пищи.

И день сразу пошёл вперёд. Гермиона решила пренебречь рекомендацией Кингсли и аппарировала с заднего двора сразу в известное ей уже место магического квартала, немного поплутала и нашла большой книжный магазин. Он был поменьше, чем «Флориш и Блоттс», но более светлый и современный, и в нём даже обнаружилось книжное кафе, занимающее небольшую нишу между двумя рядами высоких стеллажей, которые изгибались наружу, образуя полузакрытый книжный грот. На высоких стойках там лежали стопки разных газет и журналов, а за маленькими столиками на одного-двоих сидели разновозрастные тихие волшебники и ведьмы, шелестящие страницами и изредка позванивающие ложечками о стенки чашек.

Она схватила все последние выпуски «Ежедневного пророка», пролистала их, но не нашла ничего, заслуживавшего пристального прочтения, кроме разве что сообщения о некоторых кадровых перестановках в известных ей отделах Министерства. Взяла последнее издание «Придиры», открыла, прочитала название статьи «Критерии определения гендерной идентичности демимасок (камуфлори) в период их осенней невидимости» и решила, что Луна, конечно, умница, но сама она способна прожить и без этого сакрального знания. Заказала кофе и уткнулась в один из номеров «Трансфигурации сегодня».

Потом долго ходила по магазину, вытаскивая то одну то другую книгу, и застревала на полчаса в некоторых из них. Отобрала было целую стопку для покупки, но потом решила, что ей уже вот-вот, хоть со щитом хоть на щите, возвращаться в Лондон, и заплатила после долгих колебаний только за одну — «Нумерологические матрицы: теория и применение». Предвкушающе огладила ладонью обложку, на которой внутри условной матрицы бойко менялись местами числа, уменьшила книгу, сунула в карман и аппарировала назад.

А дома устроилась в кресле под пледом, положила на колени книжку и запретила себе каждые пятнадцать минут смотреть на часы.

Инспектор Саттон пришел не в пять, а почти в семь, когда она уже готова была от волнения начать грызть ногти. Он поставил на кухонную стойку банку «Harrods No.14» и опустил рядом на пол блок бутылок с водой.

Гермиона оценила выбор чая, посмотрела на бутылки и подняла бровь.

— Вы всё это собираетесь выпить сами или это вы так за мной ухаживаете? — нахально спросила она, стараясь незаметно прикрыть пледом книгу с движущимися картинками на обложке.

Инспектор фыркнул и искривил губы.

— Даже не надейтесь. Я просто вежливый человек. К тому же ухаживать за замужней дамой это безвкусица.

Он сел в то же кресло, и Гермиона подумала, что эта повторяющаяся третий день подряд мизансцена уже кажется ей привычной, а его фигура и это старое кресло «с ушами» просто созданы друг для друга.

— Вас еще помучить или сказать сразу? — спросил он насмешливо. — А, нет, сначала я, пожалуй, попрошу вас заварить чай.

«Нокдаун! — сказала себе Гермиона, — Ну вот как я могу здесь и сейчас объяснить нормальному человеку, а тем более англичанину, что умею заваривать чай только взмахом палочки? А никак это нельзя объяснить».

— Э-э-э, знаете, среди хозяйской посуды я не нашла заварочный чайник.

Он посмотрел на неё как на часы, которые внезапно пошли в обратную сторону, со вздохом встал, прошел на кухню, щелкнул кнопкой чайника, открыл пару дверец шкафа, достал заварочник и проделал все последующие процедуры. Вернулся в кресло, обречённо вздохнул и спросил:

— Когда он настоится, налить сможете?

Она поспешно кивнула.

— Значит так, миссис Стоут. Я не ожидал, что Фартинг согласится на встречу, но он согласился. Я пришёл позже потому, что мой информатор сказал, что сможет встретиться с ним уже сегодня, и мне пришлось ждать его в обговоренном месте. Фартинг выдвинул только одно, но категорическое условие — чтобы вы пришли одна. Он умеет наблюдать и делать выводы, поэтому спрятать еще кого-то в кустах не получится. Думайте, хорошо думайте, потому что вы рискуете большим, чем гнев мужа, уж поверьте. Но насколько я успел вас узнать, вы туда всё равно отправитесь, невзирая на опасность. С собой имейте только ту сумму денег, которую вам не жалко потерять и, право слово, возьмите хоть что-нибудь для самозащиты, хоть пилочку для ногтей, или что там у вас водится. Чай уже, я думаю, настоялся, сахара и молока не добавляйте, и с вас двести фунтов за посреднические услуги. Причём, заметьте, не мои, хотя я тоже тут работал исключительно вашим посредником.

— Так может, я могу заплатить вам хотя бы за чай и за блок воды?

— Это шутка дурного тона, миссис Стоут.

Гермиона встала, достала кошелёк и вынула из него четыре пятидесятифунтовые бумажки. Прошла в кухню, налила чай в чайную пару тонкого фарфора, поставила на поднос, добавила туда специально купленное сегодня печенье, торжественно выложила на край подноса четыре купюры и поставила его на широкий подлокотник инспекторского кресла. Молча села в своё.

Он переставил поднос себе на колени и продолжил.

— Я не знаю, почему Фартинг так легко согласился встретиться с кем бы то ни было, ведь он действительно сейчас, после убийства, должен прятаться от каждой тени или вообще бежать из Англии подальше. Но он не просто согласился, а еще и назначил вам встречу в людном месте. Он будет ждать вас завтра в Хитон-парке в районе Лейксайд-кафе, и вам надо быть там в одиннадцать утра. Вы знаете где это?

— Нет, я и в самом парке не была.

— Озеро найдёте, вдоль него идёт широкая дорожка, а по её бокам зелёные полянки. Там всегда оживлённо и людно — кто-то гуляет с детьми или собаками, кто-то едет на велосипеде, кто-то просто глазеет по сторонам. Вообще же «район Лейксад-кафе» это очень странное определение и очень приблизительный ориентир, да вы сами это поймёте, когда увидите. Я думаю, это он просто осторожничает, желая иметь пространство для маневра. Просто хочет убедиться, что вы действительно одна.

— А как он меня узнает?

— Понятия не имею, но у таких людей хороший нюх. Я сказал, что вы шатенка и назвал примерные рост и возраст, а этого должно ему хватить. Но прошу вас — держитесь поближе к людям и ни под каким предлогом не давайте ему отвести вас куда-либо в сторону. Ни под каким, слышите, и даже если рядом закричат «Пожар!» — бегите оттуда только в общей толпе. Дайте мне слово, что вы будете внимательны и осторожны, Эрмина.

— Как бы странно для вас это ни прозвучало, но поверьте, что я сумею за себя постоять.

«Ироническая ухмылка и прикушенные губы. Знал бы он…»

— А кроме того, — продолжила Гермиона, — он хочет убедиться, что я не блефую, что я не из полиции и что письма действительно мои. Поскольку всё это правда, то зачем ему меня… обижать?

— Потому что у вас, как ему передал посредник, есть та самая единственная улика — понятно какая — которая связывает его с убийством. Нету вас — нет и улики. И даже если вы вернёте ему тот самый фартинг, то это ничего не меняет — таких монеток много, они в любом доме могут валяться. А вот сам человек, который знает правду — вот он представляет для него угрозу. Впрочем, что я тут распинаюсь, спасибо за чай и удачной вам встречи завтра. Надеюсь, сделал для вас всё что мог.

Он отставил пустую чашку, подхватил в прихожей небольшую наплечную сумку и ушёл раньше, чем Гермиона успела произнести своё «Спасибо вам, сэр».

И назавтра с утра в сердце тоже не было не было тревоги, но была тень печали. Пожалуй, он удивил и обидел её таким внезапным уходом, похожим на бегство. С другой стороны — уставший занятой человек, который сделал для неё всё, о чём она просила, и сделал гораздо больше, чем она могла бы ожидать от постороннего человека, который к тому же ещё и полицейской инспектор, занимающийся расследованием серьёзного и наверняка резонансного убийства. Сделал всё, что мог, донёс до неё всю информацию, которую собирался донести и пошёл домой отдыхать — он ведь наверняка не только её делами занимался эти дни. Что ж тут может быть обидного?

А всё равно…

Без десяти одиннадцать она уже неспешно прогуливалась по посыпанной гравием дорожке вдоль озера и делала вид, что всячески любуется скользящими по поверхности этого озера утками, вокруг которых гладкая вода заворачивалась в лёгкие круги. Иногда по воде пробегал ветерок, поднимая рябь, и тогда в этом месте озеро пятнами темнело, и всё это было очень мило, но скучно. Поэтому она медленно пошла в другую сторону, разглядывая ровный поток людей по обе стороны от неё. Правда, ровным этот поток был только относительно, поскольку вокруг сновали дети и они были — везде. Двое бежали наперегонки вдоль воды, один промчался на велосипеде, а маленькая девочка в розовой куртке неровными крупными кусками швыряла уткам хлеб и утки шумно спорили между собой. Мальчик на самокате, вильнув, обогнал пожилую пару. Малыш в коляске потянулся к бегущей мимо собаке, но собака явно торопилась сунуть нос в пакет с печеньем в руке его мамы.

Едва не толкнув Гермиону, пробежал бегун в ярко-красной майке, женщина в деловом пальто, с телефоном у уха прошла слишком близко от неё. Медленно шёл навстречу мужчина с большой папкой в руке, и она проводила его напряжённым взглядом. Другой мужчина двигался почти вровень с её медленным шагом и каждые десять метров увлечённо фотографировал озеро. Проходили туда и обратно шумные разносчики с лотками напитков и местных сувениров, медленно со звоном колокольчика проехал фургончик с мороженым и дети побежали за ним. Она почувствовала, что у неё скоро заболит от напряжения спина, потому что совсем расслабиться никак не получалось — взгляды были отовсюду, и любой из них мог быть тем самым взглядом.

Она уже дважды прошла мимо открытой террасы того самого кафе, за столиками которого сидели томящиеся бабушки с колясками, пара хиппующих пенсионеров, несколько явных студенток, причём одна из них с тяжёлым кольцом в носу, двое что-то увлечённо обсуждающих мужчин… Она их всех уже дважды пересчитала.

Время шло невыносимо медленно. На ступеньки кафе сел подросток с наушниками, и стал качать головой и ногами, отбивая только ему слышный такт. Провёл по Гермионе глазами, одобрительно кивнул и ушёл обратно в свою музыку. Из полуоткрытой двери кафе пахло кофе и тостами, от тележки с мороженым несло сладкой ванилью, а от озера тянуло запахом чуть подгнивших водорослей. Одним словом, пленэр во всей красе, но уже, однако, четверть двенадцатого.

«Можно ли было вообще доверять такому продажному прохвосту как полицейский осведомитель? Возможно, он только взял двести фунтов и ни с каким Фартингом не встречался. А может, это сам сейфкракер так посмеялся над наивной дурочкой — пусть поторчит там возле озера, а то разогналась незнакомым ворам встречи назначать»

— Леденцы, леденцы, — чуть не в ухо ей прокричала толстая разносчица, — вы только посмотрите, мисс, какие у меня леденцы!

Гермиона с вежливой улыбкой посторонилась, взглянула на часы, в последний раз оглядела наскучивший пейзаж и направилась в сторону выхода из парка.

— Мисс, купите шкатулку! Смотрите какая у меня красивая шкатулочка, нигде такой не найдёте, а она вам точно понравится! — раздался настойчивый мужской голос у неё за спиной.

— Спасибо, мне ничего не надо, — бросила она, не оборачиваясь.

— А мне кажется, что именно это вам и надо, — нагловатым тоном протянул мужчина, и в её в поле зрения возникла знакомая деревянная шкатулочка с резьбой. — Ведь это же ваше, правда?

Она резко обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати-тридцати пяти, который уже действительно раньше мелькал перед глазами где-то возле кафе, но она не остановила на нём взгляд, поскольку взломщики сейфов в её представлении должны были выглядеть по-другому. Хотя чего стоили её представления, если она никогда и нигде не соприкасалась с криминальной средой, а вообще почти всю сознательную жизнь провела среди людей в мантиях — в другом мире, в котором были иные социальные маркеры. А этого типа она бы скорее приняла за банковского клерка или инженера какой-нибудь из многочисленных манчестерских фабрик — флисовая куртка, светлая рубашка, офисные брюки, поношенные оксфорды. Светлые волосы, приятное круглое лицо с умными и дерзкими светлыми же глазами, раскрытая сумка на плече, из которой он, наверное, только что, догнав её, вынул шкатулку.

— Ну так как, — он тоже внимательно прошёлся взглядом по Гермионе и теперь смотрел на неё с ясной улыбкой, — покупаете или нет?

— Хотелось бы сначала посмотреть хорошенько, — с такой же улыбкой ответила она, помня, что Атертон говорил, что такие шкатулки продаются в любом сувенирном магазине.

— Конечно, ваше право, — продолжая улыбаться, ответил он, буквально плюхнулся на стоящую рядом скамейку и фамильярно похлопал рядом с собой по сидению. — Присаживайтесь, мисс.

Сев и взяв из его рук шкатулку, она внимательно осмотрела её снаружи. Ей уже было понятно, что внутри ничего нет и что это только верительная грамота, но понимала, что этого человека надо постараться максимально расположить к себе. И поскольку она уже раньше внимательно осматривала шкатулку, полученную из рук шантажиста, то сразу поняла, что это та самая — чуть отломанный уголок и царапина на дне. А открыв крышку и заглянув внутрь, увидела на одной из коротких стенок небольшую трещинку у самого основания и убедилась окончательно.

— Сколько? — спросила она.

— Пятьсот, — легко отозвался её собеседник.

Она без особой охоты, но понимая, что ни в какие пререкания вступать не стоит, достала кошелёк и отсчитала деньги, мысленно благодаря Кингсли за щедрые «командировочные».

«А может быть это не сам Фартинг, может, это он кого-то прислал, — мелькнула мысль. — А то у этого взгляд какой-то открытый».

Парень спрятал деньги и снова подарил ей ясную улыбку.

— Считайте, мисс, что это был аванс. И меня зовут Генри.

Она ещё раз, не стесняясь, внимательно его оглядела. Невысокого роста, коренастый, но не производящий впечатления крепкого и сильного. Черты лица довольно тонкие и правильные, зубы — ну как же дочь дантистов могла пропустить такую деталь — ровные, и руки, руки у него хорошие. Она бы сочла его очень симпатичным, если бы он не был вором и, пусть случайным, но убийцей. Или его помощником — разница невелика.

— А вы, собственно, Генри, кто?

Он изобразил на лице удивление.

— А вы, мисс, простите, не знаю имени, к кому, собственно, на встречу шли? Вы ведь хотели поговорить о деле? Только назовите, пожалуйста, ваше имя, а то я о делах с незнакомцами не говорю.

— Эрмина Стоут.

— Рад знакомству, Эрмина. Но нам сразу надо будет уточнить кое-то важное: этих писем там было не шесть, а четыре.

— Знаю, — кивнула она. — Я специально назвала посреднику неправильное их количество, чтобы вас проверить. Если бы тот, кто организовывал встречу вздумал меня обмануть — к примеру прислал бы кого-то из своих знакомых, чтобы оправдать плату за посредничество — то я бы сразу поняла, что он писем и не видел. А теперь я убедилась, что если вы и не сам Фартинг, то действительно от него и в курсе дела.

— Вы потрясающая женщина, Эрмина, — искренне сказал тот, кто назвал себя Генри. — Я просто восхищаюсь вами за то, что вы убили этого гнойного Атертона.

Гермиона чуть не выронила шкатулку, которую держала двумя руками. Она так поразилась, что просто медленно повернула голову к своему собеседнику и с изумлением на него воззрилась.

— Я вас не понимаю. С чего вы взяли?

— Как это с чего? Вы пришли к нему за письмами, много денежек за них принесли, а он денежки взял, и открыл перед вами сейф. А там пусто. После этого в доме откуда-то взялся труп, а вы, обшарив сейф, там и нашли мою монетку. А иначе как она могла у вас появиться?

Гермиона озадаченно смотрела на него.

— Всё было совсем не так, — проговорила она наконец.

— Да бросьте, я же сказал, что вы этим заслужили моё великое уважение, а десятки других людей готовы целовать вам руки и ежедневно носить цветы в благодарность за то, что вы избавили мир от этого фурункула.

— А разве это не вы его убили?

— Я? — изумлённо переспросил Генри. — А я-то тут при чём? Вы не представляете, как я испугался, когда на следующий день услышал об убийстве и сообразил, что там остался мой талисман. Я монетку всегда на удачу с собой беру, а если всё прошло гладко — оставляю в сейфе. А тут я сейф взял, а назавтра там возле пустого сейфа с моей монеткой труп обнаружили.

— Назавтра?

— Ну да, я там был днём в пятницу, пока он был в своём клубе. А вы когда его… это самое? Вечером в пятницу или с утра в субботу?

— Поверьте, что я его не убивала. Он был убит таким способом, что я бы просто не смогла этого сделать.

— Значит, если вы не врёте, то там побывал кто-то ещё, — усмехнулся взломщик и потёр пальцы. — Круто!

— Но ведь вполне возможно, что врёте вы.

Улыбка сошла с его лица. Он внимательно осмотрелся по сторонам, напряженно посмотрел на Гермиону и распрямил спину.

— Вы уверены, что пришли одни и что за вами или за мной сейчас никто не следит?

— Абсолютно уверена, если только вы не привели с собой какого-нибудь наблюдателя. И знаете, мистер Фартинг, давайте вынесем убийство за скобки, какая нам в конце концов разница — убили его вы, я или кто-то третий? У меня в этом деле только один интерес — письма. Четыре штуки.

На их скамейку присела сбоку молодая женщина с коляской, и они умолкли. Та долго и старательно меняла младенцу памперс, что-то ему при этом тихо приговаривала, а потом явно решила посидеть ещё, но покосилась на них и решила поискать другую скамью. Скорее всего, по их молчанию в присутствии постороннего и по напряженному выражению лиц она приняла их за выясняющую отношения парочку, и решила не мешать.

Сосед по скамейке проводил коляску взглядом и повернулся всем корпусом к Гермионе.

— А письма-то стра-анные, — с ухмылкой протянул он. Я про вас услышал — удивился: думал, женщины только любовные письма выкупают или компромат какой из этой области. А тут… Стал читать — не сразу и понял. А потом, вроде, понял. — У Гермионы противно заныло под ложечкой, но тут он доверительно наклонился к ней и шепнул: — Можно вопрос? Вы тут с какого боку?

— Я просто посредник, подневольный человек. Очень высоко стоящие люди уполномочили меня связаться с шантажистом и передать ему деньги, — она решила говорить правду, но слегка переставить в ней акценты. — Но я Атертона, повторяю, не убивала, а эти письма мне очень важны. И тем, кто меня сюда прислал они нужны, и лично мне они нужны — поймите, лично для меня очень важно выполнить это поручение.

— Это что, действительно…? — и он многозначительно показал пальцем вверх.

— Честно говоря, да. Но я не просто предпочла бы, чтобы вы этого не знали, я бы и сама хотела этого никогда не знать.

— Но это же меняет дело, — медленно проговорил Генри-Фартинг и застыл, надолго задумавшись. Гермиона бросила шкатулку в сумку, сложила руки на коленях и, покосившись на него, уставилась в одну точку прямо перед собой.

— Ну вот что, — отмер он наконец. — Вы были со мной откровенны, и я буду откровенен с вами, тем более что вы мне просто нравитесь, даже если это и не вы прикончили Атертона. Я ведь добывал эти письма не по собственной инициативе, а по заказу серьёзных людей. Вы мне передали через посредника, что я по ошибке взял не то, что нужно заказчикам, но теперь я уверен в обратном — мне заказали именно их. Люди, заказ которых я выполнил, производят впечатление очень деловых и решительных, и я бы не хотел терять таких заказчиков и потенциальных рекомендателей моих услуг, но… я британец, я подданный Короны, и для меня интересы сами понимаете кого стоят даже выше той значительной репутационной потери, которую я буду иметь, отказав заказчикам.

«Ничего себе излагает, — с удивлением подумала Гермиона. — да ещё и пафосу подпустил. И понял, о ком в письмах идёт речь. А сначала говорил с таким простецким выговором и с такими интонациями…».

— А тем более, — продолжал он, подняв на неё ясные глаза, — вы собираетесь заплатить втрое, не так ли?

— Именно так. Какую сумму я… — она хотела сказать «приготовить», но вовремя поправилась: — Какую точную сумму я должна озвучить тем, кому действительно нужны эти письма?

Фартинг покопался в кармане, достал карандаш и маленькую бумажку с зубчатыми краями — использованный автобусный билетик. Нацарапал на нём число, не забыв проставить значок фунта, и показал ей.

«Или у него проблемы с умножением, или он проставил лишний знак, или его заказчики саудовские принцы… На чеке, слава Мерлину, больше, но теперь мне придётся самой его обналичивать и таскать в собственной сумке такие деньги…»

— Такую сумму я уполномочена вам заплатить, и вы её получите, — уверенным тоном сказала она. — Давайте договариваться, когда состоится обмен, где он будет проходить и как именно будет осуществляться.

— Эх, чувствую я, что продешевил, — нагловато усмехнулся он. — Ну что ж, будем считать, что знакомство с вами, Эрмина, явится для меня приятным бонусом. Но сейчас, прямо здесь, мы об обмене договариваться не можем — есть же еще одна сторона: мои заказчики, которых я теперь ради вас собираюсь кинуть. Аванс я им, конечно, верну, я человек честный и деловую этику соблюдаю, но, согласитесь, они в нашем деле получаются пострадавшей стороной и могут предъявить претензию.

«Сейчас он будет просить ещё денег на улаживание дел с этими неизвестными заказчиками, — поняла Гермиона. — Такой с виду приятный, а всё равно упырь. Хотя нет, куда ему до упыря, упыри по чердакам тихо сидят и денег не просят, нюхлеры воруют тихо и радостно… а он — потерянное дитя гоблинов, вот он кто. Точно-точно, потому и работу такую выбрал — поближе к сейфам».

— То есть, — продолжал Фартинг, — сначала я должен договориться с теми, ради кого вообще полез в тот проклятый дом. И прошу вас помочь мне с этим. А то как я им должен объяснять, что их заказ выполнил, а письма отдаю другому.

— А они уже знают, что вы вскрыли сейф и взяли письма?

— Да, конечно, я сразу, ещё до того как узнал, что тут замешано убийство, послал им сообщение, что сделал дело и готов к обмену. Наша с ними встреча назначена на завтра, так что вы, Эрмина, очень вовремя подсуетились, а то бы письма от вас точно ушли. А так — мы с вами оба не в накладе, а потому вы должны мне помочь, ведь это в ваших же интересах.

— Боюсь, что только в ваших, но не в моих. Вы получите от меня достаточные деньги, чтобы, отрабатывая их, улаживать свои дела самому.

— Дорогая Эрмина, я пока ещё никаких денег не получил, а работа выдалась тяжёлая, пришлось убрать Атертона, а это уже совсем другая статья закона людского и божьего.

— Но вы сказали, что не убивали его.

— Конечно, не убивал, только ведь мои заказчики этого не знают. Они получили сигнал, что работа сделана, и тут же узнали про убийство. Само собой, они решили, что его убил я. Если после этого они не испугались быть втянутыми в такое громкое дело и не отменили встречу — значит знают, что на самом деле письма стоят больше. Возможно, что они тоже согласятся заплатить мне реальную сумму, и при этом, заметьте, моя репутация только укрепиться.

— А как же «Боже, храни Королеву»? — не удержалась Гермиона.

— Я безусловный патриот, Эрмина. Но что-то вокруг этих писем нечисто: две стороны, желающие их получить, а в серединке между ними труп. Да и вы не выглядите солидно, уж простите. Но я не только патриот, но и джентльмен: я пропускаю дам вперёд, и душа моя велит отдать письма вам. Мои заказчики тоже выглядят безусловными джентльменами и со всех сторон достойными людьми. Поэтому присутствие на переговорах заинтересованной в их результатах дамы — ваш козырь и ваша возможность эти письма получить. Я, конечно, верну им аванс, но если они потребуют неустойку — а это, согласитесь, их право — то заплатить неустойку тоже придётся вам. Уверен, что ваши высокие наниматели и на это согласятся.

«Вот так я и думала. Гоблинский ты выкидыш! Но это ж ты даже не знаешь, что кроме «двух сторон и трупа посерёдке» был ещё и мой лже-напарник, неизвестно что и кого собой представляющий…»

— Как по-вашему должны выглядеть завтрашние переговоры? — спросила она, еле сдерживая желание стукнуть Фартинга по голове чем-то тяжёлым. Ага, типа той вазы! Или нет, лучше приложить его чем-нибудь позаковыристей, типа вполне уместного в данном случае заклинания Адхезива манус — заклинания липких рук, чтобы к рукам крепко-накрепко и надолго прилипали все окрестные крошки, бумажки, нитки и прочий случайный мусор.

— Как я их себе представляю? Да очень просто. Встреча назначена на завтра, с моей стороны будут ещё двое моих ребят — для охраны и для солидности. Возможно, заказчики тоже кого-то приведут, но вряд ли — им не нужны лишние свидетели с их стороны. Пока я буду объяснять им ситуацию — вы постоите в сторонке, а при необходимости или при возникновении разногласий — вам придётся подойти и говорить самой, стараясь быть очень убедительной. А заодно вы должны подтвердить, что действительно собираетесь заплатить мне за письма ту сумму, о которой мы договорились, а им готовы оплатить неустойку. Даю гарантию, что обе стороны будут вести себя по-джентльменски.

— Как вы можете гарантировать поведение другой стороны?

— Никак. Но вам придётся довериться моему о них впечатлению, тем более что претензии у них будут ко мне, а не к вам, я рискую больше. И рискую только потому, что готов пойти вам навстречу.

«Разумеется, — язвительно подумала Гермиона. — Ты просто делаешь мне одолжение, бескорыстный ты наш гоблин. А мой личный сверхпопечительный инспектор полиции настойчиво предостерегал от совсем иных потенциальных опасностей, и в их перечень не входило активное участие в криминальной разборке. Интересно, а что бы вы посоветовали мне в данной ситуации, мистер Дэвид Саттон?»

— У меня нет выбора, но тогда я тоже ставлю своё условие. Я приду на вашу встречу не одна, а со своим напарником, который прибыл со мной для приобретения писем. Единственное о чём прошу — он о содержании писем не осведомлен, и знать о том не должен. Если вас это устраивает — называйте время и место. А потом, там же на месте, мы с вами договоримся где и когда проведём окончательный расчёт. Всё равно к завтрашнему дню я ещё не успею получить деньги от своего нанимателя.

Фартинг молча развалился на скамейке с видом довольного кота и видно было, что он силится спрятать улыбку. С колокольни расположенной рядом с парком церкви Святой Маргариты раздался одинокий удар — час дня.

— Через сутки. Ровно через сутки, Эрмина, я буду иметь счастье снова видеть вас. Старое заброшенное депо возле железной дороги в районе Ардвика. Идеальное место для нашего дела — там много складов и пустырей, днём и ночью пусто, а постоянный шум поездов над насыпью защищает любой разговор от подслушивания — уже в двух ярдах от говорящих ничего не слышно. До встречи, моя дорогая, я буду ждать вас с нетерпением. Вы разрешите поцеловать вашу ручку?

— Не разрешу, — сердито ответила Гермиона.

— Так я почему-то и думал. До завтра! — он нарочито медленно поднялся, отвесил подобие галантного поклона и через пару секунд непонятным образом исчез из поля зрения.

А Гермиона еще долго просидела на той скамейке, прокручивая в уме оставивший гадкое послевкусие разговор. Какого Мордреда она вообще оказалась втянутой в этот непонятный пузырь, постепенно надувающийся вокруг этих грёбанных писем двадцатилетней давности? Что она вообще делает здесь, когда в Лондоне её ждёт собственная работа — любимая, между прочим — и неотложные дела, требующие её постоянного присутствия? И что за идиотская роль отведена ей Фартингом в завтрашних переговорах? «Да-да, дяденька, мне так хочется этих писем, что просто жить без них не могу, а потому уступите мне их, пожалуйста, век вашей добрости не забуду».

Обойдя скамейку сзади, рядом с ней сел инспектор Саттон. Скрестил руки на груди и уставился на неё, вопросительно задрав бровь.

— Вы что, следили за мной? — удивилась она. — Или это вы решили через меня отследить Фартинга? Так почему не пошли за ним?

— Да неужели вы думаете, что я бы хоть на минуту оставил вас здесь одну, без защиты за спиной? — сварливым тоном поинтересовался он и получил в ответ изумлённый взгляд. — Вы что, настолько привыкли, что вас некому защитить?

Гермиона мысленно обозрела свою жизнь. А ведь получается, что действительно привыкла. Нет, не в детстве — тогда она всегда чувствовала, что её обнимают и оберегают мамины руки, а рядом неизменно стоит большой и тёплый папа. А вот потом, потом… Да, долгие годы и Гарри и Рон всегда были рядом, они и вступались, и защищали как могли, но именно ей приходилось при этом решать все их проблемы, создавая тем самым проблемы себе. А вот разделить с мальчишками проблемы свои собственные она не могла никогда — с ними ей всегда, и в детстве и теперь, приходилось справляться самой, и она к этому привыкла как к данности. А что она имеет сейчас? Родители магглы, которые даже не представляют, через что пришлось пройти их дочери, и уж точно ничем не способные ей помочь… Гарри? У него своя жизнь, своя семья и бесконечная работа. Он немедленно встанет рядом с ней, стоит только его позвать, но если не звать… Рон в качестве мужа? Да вот что-то не припомнить ни одного случая, когда она как-то нуждалась бы в его защите, уж слишком давно привыкла решать свои проблемы сама.

А сейчас она сидела на скамейке в незнакомом парке чужого города и чувствовала как внутри у неё твердеет горячий комок, а от него тихо расходятся в стороны тёплые волны. Странное, детское, забытое ощущение: есть кто-то, кто по умолчанию на твоей стороне, кто стоит за твоей спиной, прикрывая её…

— Вставайте, — инспектор поднялся сам и подал ей руку, — вы на этой скамейке просидели уже два часа.

— Фартинг не убийца, — сказала она, вставая, — он обчистил шантажиста еще накануне, в пятницу.

— Я это уже и сам понял, — со вздохом отозвался он. — Идёмте куда-нибудь, потому что сейчас начнётся дождь. Вам и так повезло, что за те дни, что вы здесь, он не шёл ни разу. Доставайте зонтик.

Зонта, естественно, не было. То есть вообще не было — зачем волшебнику зонтик, если он может накрыть себя непромокаемым куполом? Ну да, она тут единственная в своём роде англичанка из Лондона, не привыкшая носить с собой зонтик… А тучки-то действительно набегают.

— Вот я настолько и расслабилась за последние дни в смысле погоды, что не взяла зонтик с собой. Идёмте отсюда, а то мне настолько тяжело дался этот разговор, что жутко хочется есть. Отведите меня куда-нибудь тут поблизости, там я вам всё и расскажу.

Он кивнул, махнул рукой, указывая направление, и уже через несколько минут они сидели за столиком в маленьком итальянском ресторанчике с гордым названием L’Aquila, то есть «орёл». Гермиона поглощала пасту с салатом, совмещая этот процесс с пересказом беседы со взломщиком, а инспектор заказал брускетту с кофе, но не столько ел и пил, сколько слушал её, оперев подбородок на сложенные домиком ладони. А за окном действительно шёл дождь.

— Будьте вы неладны, — сказал он ей в результате. — Вы должны были настоять, чтобы он передал эти письма вам, а не идти у него на поводу и дать втянуть себя неизвестно во что.

— Я пыталась, но он был логичен и убедителен. И контрольный, так сказать, пакет всё же в его руках, а не в моих.

— Очередной пример искажённой логики. Контрольным пакетом, миссис Стоут, тут является та сумма денег, которую вы ему вдохновенно пообещали, но вы не сумели этим воспользоваться, хотя чего от вас ждать, кроме удара вазой по голове, — при этих словах он раздраженно стукнул пальцами по столику, а Гермиона с достоинством поджала губы. — Ах да, простите, вы еще способны проникнуть в чужой дом с целью взлома и грабежа. Покажите шкатулку. Вы уверены, что это та самая, в которой хранились письма?

— Абсолютно уверена. У Атертона я держала её в руках и имела возможность хорошенько рассмотреть. Это она самая, письма действительно у Фартинга. Держите.

Он повертел шкатулку в руках, щёлкнул пальцем по торцу, погладил по крышке и, даже не открыв, вернул ей.

Паста была доедена, кофе был выпит, но за окном всё еще шел дождь.

— У вас есть та сумма, которая может потребоваться в оплату неустойки? — инспектор нервно перебирал пальцы, явно что-то продумывая.

— Думаю, да. Надеюсь, что да.

— Тогда имейте деньги при себе, но ни в коем случае не прячьте где-то на теле. Купюры без кошелька должны быть во внутреннем кармане сумки и сложены таким образом, чтобы вы могли как можно быстрее и непринуждённее отсчитать запрошенную сумму. Представьте меня как своего напарника и охранника, и не отходите от меня ни на шаг, а лучше держитесь сбоку и слегка позади. Подойдёте ближе к переговаривающимся сторонам только с моего разрешения и только тогда, когда вас позовут, и при этом не только Фартинг должен вас чётко позвать, но и те двое повернут головы в вашу сторону и будут смотреть выжидательно. Я подойду к ним вместе с вами, но только в том случае, если это не вызовет категорических возражений — незачем их дразнить. В любом случае — слушаться меня неукоснительно. Впрочем, я всё это еще раз повторю вам завтра, а то, знаете ли, девичья память…

— Можете не сомневаться, сэр, что я постараюсь от вас не отходить, — печально усмехнулась Гермиона. — Боюсь, что от страха вообще вцеплюсь вам в локоть так, что и оторвать не сможете. Ладно, это будет завтра, а пока расскажите мне, инспектор, как продвигается следствие по убийству Атертона.

— Продвигается, — неохотно ответил он. — Но вас оно уже совершенно не касается и, поскольку это дело веду я — могу дать слово, что никогда и не коснётся, так что позвольте не озвучивать подробности. Всё, мы уже можем идти, — инспектор огляделся и встал из-за столика. — Я провожу вас до дома, и будем надеяться, что успеем до него дойти раньше, чем дождь пойдёт снова, — и он протянул ей руку.

Оказавшись дома, Гермиона кинула столь задорого приобретённую шкатулочку на каминную полку, заставленную хозяйскими вазочками и статуэтками, отбросила, не глядя, в сторону сумку, плюхнулась в кресло и закрыла глаза.

«Во что я влипла? — с отчаянием спросила она себя. — Во что же это я влипла?»

Она забыла вечером задёрнуть шторы, и проснулась от пятна солнечного света, добравшегося до её лица. Некоторое время лежала с закрытыми глазами, а потом долго полусонно смотрела на стену, где висела картина неизвестного поклонника Рубенса, в какой-то момент своей жизни тоже вообразившего себя художником. Устав созерцать пышное ярко-розовое тело на фиолетовом фоне, она зевнула повернулась на бок и снова прикрыла глаза, смутно припоминая, что надо действовать, куда-то бежать, что-то анализировать… но не хотелось ничего. Хотелось так и лежать в туманном сладком блаженстве, плавать в чём-то светлом и лёгком, а не искать какие-то дурацкие письма… Письма!

Гермиона вскочила, будто ею выстрелили, и с ужасом посмотрела на часы. Её личный ангел-хранитель инспектор Саттон зайдёт за ней через час, а она тут…

Он действительно зашёл через час, и ещё больше часа заняла дорога до старого заброшенного депо, в котором была назначена встреча.

Они пришли туда заранее и обозрели унылый постиндустриальный пейзаж. Здание старого депо стояло чуть в стороне от высокой насыпи, по которой беспрерывно громыхали бесконечные товарные составы, а само оно было будто спрятано между этой насыпью и зарослями изломанного кустарника. Само здание было кирпичное, грязно красное, но наполовину чёрное от копоти и дождей, старые кирпичи местами вывалились, металлические швы между ними проржавели, а по стенам тянулись тёмные засохшие потёки. Крыша провисла, листы шифера и полоски металла местами сорвало ветром, и они валялись тут же на земле. Рельсы перед депо заросли травой и бурьяном, а между шпалами набились грязь, мокрые листья, битое стекло и обломки черепицы.

Гермиона и инспектор обошли вокруг полуразрушенного здания, зашли внутрь и побрели уже внутри самого депо, осматриваясь по сторонам и стараясь ни во что не вступить и ни обо что не споткнуться.

Через выбитые окна и дыры в кровле внутрь падали полосы холодного света, вполне освещая большое пустое пространство с высоким потолком и стенами, покрытыми облупившейся краской, где местами проступал голый кирпич. Даже при выбитых окнах здесь стоял густой и тяжёлый запах — пахло металлом, сыростью, ржавчиной и чем-то противно-химическим. Пол был буквально усыпан ржавыми болтами, кусками рельсов, обломками деревянных ящиков, повсюду к подошвам липли какие-то чёрные потёки, а в стороне возле пузатой почерневшей цистерны темнела лужа густой вонючей жидкости, жирно расползшейся по полу полузасохшими пятнами.

— Хоть бы никто не вздумал зажигалкой чиркнуть, — пробормотал инспектор, кивая на неё. — В любом случае давайте встанем здесь — с противоположной стороны и поближе ко второму выходу. И, повторяю, держитесь за моей спиной, — он посмотрел на часы. — Однако, уже две минуты второго. Приготовьтесь.

В проём отсутствующей двери вошли трое, в одном из которых Гермиона узнала Фартинга, а двое других были коренастыми ребятами в рабочей одежде, мощные плечи и выглядывающие из рукавов кулаки которых не оставляли сомнений в роде их деятельности. Гермиона вцепилась одной рукой в сумку, а второй в инспектора, но взломщик не стал подходить ближе, а развязно ей подмигнул и быстрым цепким взглядом просканировал стоящего рядом с ней мужчину, держащего руки в карманах.

— Покажи руки, — крикнул ему Фартинг. — И держи их на виду, если хочешь уйти отсюда целым.

Инспектор спокойно поднял руки, покрутил кистями в воздухе, издевательским жестом широко распахнул куртку и, чуть не смеясь вслух, демонстративно вывернул карманы.

В этот момент в проёме появились ещё два мужских силуэта. Фартинг немедленно изобразил широкую улыбку и помахал им рукой, но те, подозрительно уставившись на стоящих в сторонке Гермиону с инспектором, явно не торопились зайти. Взломщик, сделав знак телохранителям, приблизился к ним сам, что-то коротко сказал, и они все вместе вышли примерно на середину депо, где у них начался разговор, который уже через минуту стал менее спокойным и начал сопровождаться резкими жестами и нервными восклицаниями. Разобрать слова действительно было невозможно — размер помещения и грохот беспрестанно проходящих по ветке товарных составов заглушал всё. Зато разглядеть заказчиков можно было вполне. Первый был в тёмно-синем пальто, невысокий, аккуратно подстриженный, держал в руках чёрную папку, как на совещании, и всё время нервно стучал по ней пальцами. Гермиона определила бы его как человека, который привык контролировать всех и вся, а сейчас раздражён тем, что повестка дня ему не ясна. Второй был высоким, худым, в сером тонком свитере под лёгким пальто, и его Гермиона назвала бы про себя офисным начальником, привыкшим принимать решения. Он и стоял чуть позади, и говорил поспокойнее, и не так яростно, как его напарник, жестикулировал. Больше всех под взглядами этих двоих суетился Фартинг, а его охрана двумя неподвижными статуями стояла по бокам.

Гермиона нервно кусала губы, и её рука, вцепившаяся в локоть инспектора, нервно дёргалась. Сам инспектор тоже словно застыл, неотрывно глядя на переговорщиков, и только кулаки у него то сжимались, то разжимались.

Объяснение становилось всё менее миролюбивым, и вот уже оба заказчики повернули головы в сторону Гермионы, на которую им указал резко жестикулирующий Фартинг, и выражения их лиц ей так не понравились, что она напряглась и у неё болезненно натянулись все мышцы в теле. Один из заказчиков произнёс короткую фразу, после которой взломщик что-то переспросил, удивлённо развёл руками, растерянно взглянул на Гермиону, а потом зачем-то выхватил из кармана связку писем, перевязанных всё той же знакомой ленточкой, и стал ими трясти перед лицом того, что пониже, и что-то утверждать требовательным тоном.

И тут у Гермионы отказали тормоза. Увидев письма, которые в любой момент заказчик мог просто выхватить из рук взломщика, она рванулась вперёд:

— Это мои письма, — закричала она. — Отдайте! Не смейте!

Инспектор Саттон одним прыжком настиг её сзади, схватил в захват, ударил под колени так, что у неё подогнулись ноги, рывком оттащил назад и швырнул себе за спину, не издав при этом ни единого звука.

Тот, что пониже, действительно вырвал свёрнутые в рулончик письма из рук Фартинга и перебросил их тому, что повыше. А вот тот повёл себя странно. Пока его напарник спокойно, не напрягаясь, удерживал на месте рвущегося вперёд взломщика и что-то любезным тоном говорил его оживившимся телохранителям, второй заказчик — явно являвшийся тут главным — повертел свёрток в руках, развязал ленточку, скользнул глазами по первой же развернувшейся странице, пожал плечами и небрежно отшвырнул всю плотно слежавшуюся стопку писем в сторону.

«Случайностей нет только в хорошей литературе, в жизни же они бывают на каждом шагу, и притом — преглупые», — именно этой фразой Ремарка вспоминала потом Гермиона то, что случилось в следующие секунды. А что именно произошло и почему оно произошло — объяснил ей через пару лет знакомый родителей, профессор химии Вестминстерского университета.

Стопка писем упала в подсохшую лужу подтекающего из огромной цистерны всеми забытого керосина, который всегда в промышленных количествах хранится в депо для промывки деталей — плёнка старого промывочного керосина треснула, и, когда наружу рванулись застоявшиеся под ней пары, бумага вспыхнула коротким, резким огнём. На это хватило тех самых нескольких секунд, а вот дальнейшее случайностью уже точно быть не могло.

Увидев загоревшиеся письма, она вскрикнула, но собственного крика не услышала, потому что он совпал с тремя резкими щелчками, слившимися в один. Оба телохранителя повалились на грязный пол молча, а Фартинг упал с отчаянным воплем.

Дымящиеся дула пистолетов в руках заказчиков ещё только начали поворачиваться в сторону Гермионы и инспектора, а рефлексы волшебницы, прошедшей войну, уже сработали, и палочка оказалась в руках сама собой.

— Петрификус тоталус! — крикнула она, наставив палочку на «главного», но на пол повалилось не одно остолбеневшее и оглушённое тело, а сразу оба. Причём, как ей показалось, второй упал даже на полмгновения раньше, чем тот, которого нейтрализовала она сама.

Инспектор Саттон поймал её ошеломлённый взгляд, дёрнул уголком рта, спрятал свою палочку в карман и медленно подошел к неподвижным телам. Ногой отбросил подальше в сторону пистолеты, быстро обыскал одежду, поднял отлетевшую в сторону папку и стал изучать её содержимое.

Гермиона метнулась к горящим письмам и накинула на них свою куртку, сбивая пламя. Огонь задохнулся, оставив только смердящий дым, а для верности она еще полила обгорелые клочки бумаги водой из палочки. Потом, оставив их на месте, побежала туда, где лежали с простреленными головами два незадачливых телохранителя, а возле них извивался и мычал от боли Фартинг.

— Ы-ы-ы-ы, — завыл он, увидев её и пытаясь приподняться. Но тут же бессильно откинул голову назад, дёрнулся и потерял сознание.

— Не бойся, я помогу, всё будет хорошо, — уверенным тоном сказала она и палочкой разрезала одежду в том месте, где та пропиталась кровью.

— Попало выше бедра, не в живот. Похоже, кость пробило, потому и рухнул сразу. Он что ли подпрыгнул в момент выстрела? — с усмешкой проговорил подошедший инспектор. — Или у того, кто выстрелил дважды, рука дёрнулась?

Она, не отвечая ему и даже не повернув в его сторону головы, остановила заклинанием кровь, а следующим заклинанием приподняла тело вверх, зафиксировала его в воздухе, поискала на полу пулю, но не нашла.

— Вы смогли бы вынуть пулю? — спросила она, решив пока отложить выяснение отношений.

— И вы бы смогли, если бы подумали как это сделать, — ответил он. — Вопрос — зачем? Рана не смертельная, кровь вы остановили, и если его, что вполне вероятно, тут найдут, то он выживет. Меня гораздо больше беспокоят те две статуи. Их надо оттащить куда-нибудь подальше и стереть память. А этот…

— А этого я возьму с собой, — твёрдо сказала Гермиона. — Пусть сначала выздоровеет, а потом подумаем.

— Похоже, «подумать потом» это ваш девиз. Зачем он вам? Не девиз, а этот грабитель.

— Низачем, но он человек, и я его здесь не оставлю. Он ранен, и сели за ним не ухаживать, он умрёт. Можете мне придумывать любые девизы и принципы, но будет так как я решила. Вы действительно можете вынуть пулю?

— Могу. Акцио пуля! — он отбросил в сторону прилетевшую ему в руку окровавленную пулю и брезгливо вытер ладонь об одежду Фартинга. — Вам ещё нужна моя помощь с ним? Если нет, то я займусь той парочкой, а вы будьте тут начеку, мало ли что.

Гермиона, шевеля губами и водя палочкой, заставила рану затянуться, наложила заживляющие чары, а потом с трудом вспомнила каким именно жестом сопровождается заклинание Ферула, и с его помощью наложила повязку. Как она вообще умудрилась такое заклинание забыть, вот что мирная жизнь с человеком делает…

Убедившись, что первая помощь оказана, она подошла к кучке обгорелых бывших писем и высушила их тёплым воздухом из палочки.

Гермиона, ещё когда в первый раз держала их в руках, обратила внимание, что они написаны на очень хорошей и явно дорогой бумаге — плотной и шелковистой, и скорее всего поэтому не превратились в пепел в том коротком резком огне, который вспыхнул при возгорании. Некоторые листки обгорели только с каких-то сторон, как будто огонь облизал их и ушёл, а некоторые сгорели почти полностью, и их неровные остатки были скручены, как высохшие листья, а края были чёрными и хрупкими. Но все куски писем были покрыты тёмно-коричневыми подпалинами, а местами жёлтыми, почти янтарными пятнами, там где огонь только прошёлся по поверхности. Часть текста выцвела от жара, часть потемнела до неразличимости, а кое-где слова просто расползлись в свои серые тени, но какие-то отдельные фразы можно было разобрать довольно чётко.

Она подобрала с пола щепку, трансфигурировала её в плотный пакет, и бережно собрала в него всё ещё воняющие керосином бумажные остатки. Сунула в сумку, и только теперь сообразила, что в сумочке у неё есть несколько зелий, но ни обезболивающего ни кроветворного там, кажется, не было. На всякий случай проверила, нашла укрепляющее зелье и умелыми движениями, надавливая на горло, споила его бесчувственному телу Фартинга.

Воздух чуть тряхнуло, и рядом образовался её напарник — или, уже можно сказать, подельник — с палочкой в руке.

— Быстро, немедленно уходим отсюда, — отрывисто проговорил он. — Сюда, кажется, идёт какая-то буйная компания подростков. Может и не именно сюда, но рисковать не стоит, тут два трупа. Аппарируйте на свой задний двор, а я захвачу этого вашего недостреленного. Ступайте первой, чтобы я был уверен, что вы благополучно ушли. Я надеюсь, вы умеете аппарировать?

Она коротко взглянула на него, закинула сумку на плечо и исчезла в воронке воздуха, а он тоже вскинул на плечо, но не сумку, а взломщика сейфов, и последовал за ней.

Они втащили бесчувственное тело в дом, с помощью Левиосы подняли на второй этаж и устроили на кровати во второй из спален. Гермиона покопалась в хозяйских шкафах, нашла что-то, годящееся на роль пижамы, двумя взмахами палочки переодела своего пациента и уничтожила его окровавленные тряпки. Инспектор стоял рядом, жевал губы и сопровождал её действия неодобрительным взглядом.

— Вы сможете достать зелья? — спросила она его через плечо.

— А с чего вы решили, что они подействуют на маггла? Возможно, вам стоило бы отправить меня, как мальчишку-посыльного, в ближайшую аптеку?

— Потому что я не разбираюсь в маггловских средствах, а вреда от зелий вряд ли может быть больше, чем пользы. Мне нужны кроветворное, обезболивающее и Костерост. Так сможете достать?

— Вы действительно собиратесь дать Костерост магглу? — он произнес это так, что она просто спиной увидела, как он скривил рот и поднял бровь. — Ну что ж, дело ваше, в случае чего я обещаю помочь вам выкопать ему могилу тут же на вашем заднем дворе.

— Я уверена, что зелье ему поможет. Я… — она повернулась к нему и подняла голову. — Я когда-то дала его выпить маме, когда та сломала палец на ноге и ей было очень больно. Я дала ей совсем немного, и маме помогло. Я магглорожденная, — сообразила добавить она.

— Вы ставили эксперимент на собственной матери? — медленно переспросил он, неверяще глядя на неё.

— Ей было очень больно, — настойчиво повторила Гермиона. — а я была уверена, ну вот просто совершенно уверена, что всё будет хорошо и это ей поможет. Я привыкла доверять своему внутреннему голосу, и он меня еще никогда не подводил.

Инспектор пробормотал что-то невнятное, но выразительное. Вздохнул. Потом вздохнул ещё раз.

— Костерост нельзя сочетать с обезболивающим, — выдохнул он после третьего уже вздоха. Я принесу кроветворное, успокоительное и Костерост.

Он возник в комнате уже через двадцать минут, которые Гермиона неподвижно просидела у кровати своего личного раненого, сложив руки на коленях и не отводя взгляда от пятнышка на обоях. Поставил на прикроватный столик несколько склянок и выжидательно уставился на неё.

— Вам помочь или будут ещё какие-то распоряжения?

— Благодарю, я справлюсь, — светским тоном произнесла она. — Скажите, инспектор, вы учились в Хогвартсе?

— Нет, я учился в другом месте. И вообще в Англию вернулся всего несколько лет назад. Будут ещё вопросы?

— Будут. С каких это пор маги работают в маггловской полиции?

— Я думаю, точнее, я уверен, что вы многого не знаете о взаимодействии двух наших параллельных социумов, — он отошёл на несколько шагов от неё, опёрся спиной о стену и сложил руки на груди. — И я имею в виду не только взаимодействие на уровне правительств и верхушек силовых структур. У нас много общих проблем и задач, невзирая на…

— … невзирая на то, что у нас свои законы, свои табу, свои способы социализации детей, свои профессии, свои ритуалы и так далее бла-бла-бла. Вот только не надо демагогии и цитирования учебников. Не хотите отвечать — не отвечайте, но не считайте меня дурочкой.

— Мерлин упаси, миссис Стоут! Вы не дурочка, а благонравная, но неосторожно оступившаяся жена почтенного мужа, которая очень боится, что до него каким-то образом дойдёт содержание написанных ею в порыве страсти любовных посланий. Так радуйтесь — письма уничтожены, вам ничего не грозит, вы умудрились сэкономить мордредову прорву денег и можете хоть сей момент спокойно возвратиться домой после приятного визита к подруге. Кроме того, я, воспользовавшись служебным положением, уничтожил все нити, которые могли бы связать вас с убийством Атертона. А я единственный в полиции веду это дело и единственный, кто видел указывающие на вас улики, а потому гарантирую, что и с этой стороны вам тоже ничего не угрожает. Возвращайтесь домой, и позвольте мне и дальше спокойно работать инспектором полиции Грейт Манчестера. Любой маг, как и любой человек вообще, может работать там, где ему заблагорассудится.

— Туше! — признала Гермиона и подняла на него глаза. — Спасибо вам, инспектор. За всё спасибо. От писем действительно практически ничего не осталось, и мне действительно здесь больше делать нечего. Но я должна поставить на ноги этого человека, — она подбородком кивнула на раненого, — потому что он пострадал из-за меня. Идите наконец отдыхать, инспектор Саттон. И ещё раз вам спасибо.

— Воля ваша. За пару дней он, если не помрёт от ваших фашистских экспериментов, встанет на ноги, а я помогу вам от него избавиться. До завтра.

Она даже не оглянулась на закрывшуюся за ним дверь, подошла к своему так и не пришедшему в сознание подопечному, лежащему на чужой кровати обмякшей тушкой, проверила его состояние несколькими диагностическими заклинаниями и напоила кроветворным зельем, решив дать Костерост поближе к ночи. Притащила Левиосой кресло с нижнего этажа, устроилась в нём рядом с раненым и почувствовала, что этот день её до основания вымотал.

Она бы хотела сейчас заснуть хоть ненадолго, но осколки мыслей кололись изнутри и не давали расслабиться. Вот что теперь делать? А что она вообще может делать — только отдать Кингсли то, что осталось от писем, и считать поручение выполненным. Ей надо было достать письма — она их достала, что ещё? Так почему изнутри зудит противное чувство глубокого неудовлетворения? «А это потому, что ты перфекционистка, — строго сказал внутренний голос, — а результат твоей работы вышел каким-то кривым. Другой причины нет и быть не может».

Строгий тон подействовал, и ей удалось задремать. Проснулась она уже в темноте, еще раз проверила раненого, убедилось, что температуры у него нет и, надавливая на щеки и массируя горло, влила в него Костерост и снова уселась рядом — ждать, когда тот начнёт действовать. А как действует Костерост она представляла даже слишком хорошо, тем более что у маггла могла быть ещё и любая побочная реакция.

Ночь прошла ужасно. Раненый взломщик метался по постели, хрипел, кричал, и пару раз даже ненадолго приходил в себя от боли — в эти моменты он смотрел на неё безумными глазами и явно пытался приподнять голову и что-то сказать, а потом глаза снова закрывались, и голова безвольно откидывалась назад на тощую подушку. Она совершенно извелась от стонов и криков, несколько раз давала ему глотнуть успокоительного, а утром, когда пациент затих, погрузившись наконец в спокойный сон, заснула рядом в кресле и Гермиона.

Она проснулась уже где-то ближе к середине дня и резко вылетела из сна, когда увидела, что Фартинг сложив руки на груди, лежит и смотрит на неё странным взглядом.

— Где я? — спросил он. — Что там вообще произошло?

— Вы у меня в доме. Ваши заказчики вдруг стали стрелять, они убили ваших охранников, ранили вас, но мы с моим сопровождающим сумели их… э-э-э, обезвредить. Как вы себя чувствуете?

— Как хорошо выспавшийся огурчик. А ты, значит, взяла меня раненого в свой дом, — он сказал это утвердительным тоном и ещё сам себе покивал при этом.

— Я не могла оставить вас там. Когда будете окончательно здоровы, уйдёте хоть сразу на все четыре стороны.

— Как это я так был ранен, что ничего не помню и сейчас ничего не болит?

— Так это же прекрасно, что не болит. Дело в том, что у меня, всегда с собой бабушкина волшебная мазь. Моя бабушка была, знаете ли, ведьмой, — она подкупающе улыбнулась, подмигнула и хихикнула. — Вот её ведьминской мазью я и смазала вашу рану…

— Да давай на «ты», чего там!

— Хорошо, твою рану, а потом дала тебе обезболивающее лекарство. Вот оно сразу всё и срослось. Попробуй встать.

Он медленно встал на ноги и пошатнулся.

— Слабость сильная, а так ничего, только голоден зверски, неси чего у тебя там есть.

Гермиона мысленно обозрела запасы и поняла, что есть ничего. Иначе говоря, есть нечего. Формулировка на выбор. Он правильно понял её молчание.

— Ну так закажи еду! И побольше. И платишь за неё ты — я не просил тебя тащить меня сюда.

Кто б сомневался… Но вот заказывать еду ей никогда не приходилось, в её мире такого сервиса не существовало, там с этим было проще.

— Возможно, заказать еду мог бы ты. Внизу есть телефон, это же по телефону делается? Давай я помогу тебе дойти.

Он с помощью Гермионы и перил проковылял, шатаясь, вниз по лестнице и буквально упал в единственное оставшееся в гостиной кресло. Позвонил в справочную, узнал номер ближайшего японского ресторана, спросил у хозяйки дома адрес и деловито заказал как минимум половину имеющегося там меню.

— И не смотри на меня так, — заявил он, положив трубку, — последнее, что я видел — как вспыхнули эти проклятые письма, так что платить тебе не за что, и это ты сэкономила на мне кучу денег, а я остался на бобах.

— Бедняжка! — сказала Гермиона и сочувственно вздохнула. — Хотя это мы оба с тобой теперь бедняжки.

— Переживёшь, — отрезал он и, найдя пульт, включил телевизор. Лениво пощёлкал кнопками, настроился на какой-то спортивный канал и привольно раскинулся в кресле. И даже не повернул головы, когда она, сопя и производя много шума, тащила вниз по лестнице тяжёлое кресло назад в гостиную.

За окном было серо, там, наводя дополнительную тоску, ещё с прошлого вечера шёл дождь. Посыльный в безразмерном дождевике наконец-то принёс огромный пакет с заказом, она расплатилась и вспомнила, что, собственно говоря, тоже не ела уже больше суток. Поэтому, подав взломщику сейфов кучу коробочек на огромном подносе, сама накинулась на еду с аппетитом, которого давно у себя не помнила. А после еды ей вообще стало почти хорошо, и этому хорошо хотелось только убрать — из поля зрения и вообще — того громко жующего и причмокивающего организма перед телевизором, который кого-то ей смутно сейчас напоминал. И пусть вместо него тут появится инспектор Саттон!

Незаметно уничтожив взмахом палочки все объедки и упаковки, она решила, что её подопечный вполне способен развлечь себя сам, и, поколебавшись, достала том «Нумерологических матриц». Ну пусть даже увидит этот тип странные движущиеся картинки в книге, ну пусть удивится, так всё равно ещё через несколько часов инспектор сотрёт ему память. Шум телевизора мешал сосредоточиться, но она незаметно набросила на себя Полог тишины, решив наплевать на то, что из-за магии телевизор будет работать с помехами, и погрузилась в книгу настолько, что очнулась лишь тогда, когда Фартинг требовательно постучал по её плечу.

— Ты что, уснула? В туалет отведи! И ящик у тебя старый, показывает плохо.

Она прикусила губы, чтобы не вырвалось то, что так и просилось на язык, и помогла ему дойти до туалета, отметив, что опирается он на неё больше для проформы, и уже вполне способен сам удержаться на ногах. Мерлин, ну когда же наконец появится этот инспектор!

После того как за окном уже стемнело, а ей еще дважды пришлось подставлять своё плечо, чтобы обессиленный страдалец смог пройти десять ярдов до двери в туалет и столько же обратно до кресла, терпение Гермионы лопнуло.

— Я думаю, ты уже способен покинуть этот дом, — бодрым тоном обратилась она к Фартингу, когда тот в очередной раз оторвался от экрана, чтобы потребовать воды. — Я вижу, ты в полном порядке, и я очень рада, что смогла поставить тебя на ноги.

— О нет, вряд ли, я ещё стою на них не так крепко, я ещё очень слаб, — ответствовал тот. — А кроме того, где моя одежда?

— Она была испорчена кровью, мне её пришлось разрезать на месте раны, а потом выкинуть, — призналась Гермиона.

— Заметь, я даже не прошу возместить мне стоимость моих вещей, но даже если ты ошибочно считаешь, что я могу передвигаться без посторонней помощи, то не могу же я идти в этом, — он обвёл рукой надетую на него женскую кофту и женские же пижамные штаны в выцветший горошек. Дай же мне что-то более подобающее.

— Но в этом доме есть только женские вещи, а в мои джинсы ты не влезешь, — почти с отчаянием сказала Гермиона. Ну не трансфигурировать же его прикид прямо на нём, он же заикой на всю жизнь останется…

— Нужны мне твои поношенные джинсы, — пробурчал Фартинг, но резко осёкся, увидев её выражение лица. — Но всё равно магазины откроются только завтра утром, и сейчас ты мне новую одежду купить не сможешь. Поэтому потерпи меня ещё одну ночь, а утром я тебе скажу свои размеры и предпочитаемые фирмы. И вообще я ещё слаб, чувствую усталость и охотно отправился бы обратно в постель, только помоги подняться.

«Моё внутреннее небо совершенно безмятежно, — сказала себе она. — Вот абсолютно безмятежно внутреннее небо моё!»

На сей раз действительно помогло. Спасибо, Джинни.

Она уложила его в постель, пожелала спокойной ночи и спустилась вниз, где села, подпёрла голову рукой и стала ждать.

Инспектор появился только очень поздним вечером, который уже мог считаться ночью. Гермиона открыла ему дверь с таким счастливым выражением лица, что он вопросительно поднял бровь, быстро прошёл в комнату, огляделся и только после этого приветственно кивнул.

— Как прошёл день, выжил ли подопытный? У вас такое радостное лицо, что я и не знаю, что предполагать.

После её эмоционального рассказа о прошедших без него сутках он досадливо сдвинул брови и покачал головой.

— Хорошо хоть без эксцессов обошлось. Всё это ваше… благодушие и прочее такое… Но выставить его вам надо было в любом случае, у вас же палочка в рукаве, придумали бы что-нибудь, а не шли у этого… на поводу. И еще — если вы уже вдруг научились заваривать чай, то я бы от него сейчас не отказался, а потом скиньте мне со второго этажа какое-нибудь одеяло, сегодня мне придётся остаться тут. — он поймал её вопросительный взгляд и добавил уже раздражённым тоном: — Вы хоть понимаете, кого притащили в дом? Он бандит, он вор, а у вас тут с собой немалая, как я понимаю, сумма денег. И он, если вы сами не догадываетесь, тоже это понимает. Более того, он это твёрдо знает. Думаете, это зря он тут перед вами днём комедию ломал, акцентируя свою беспомощность? И как зайчик сам вечером пораньше в постельку пошёл, чтоб сладко ночью выспаться. Миссис Стоут, Эрмина! Вы даже не понимаете, насколько этот человек опасен и на что способен. Одним словом, я остаюсь здесь, хотите вы этого или не хотите, и пусть я окажусь всего лишь перестраховщиком.

— Постоянная бдительность! — нервно хихикнула она.

— Именно так. А сейчас идите и постарайтесь действительно заснуть: я здесь, и с вами не случится ничего плохого. Чай себе я заварю сам, а то, как я понимаю, от вас мне его не дождаться.

Она поднялась наверх, крепко заперла дверь, медленно переоделась пижаму и легла, постаравшись закутаться в одеяло как можно плотнее. Шторы она так и не задёрнула, и в комнате было относительно светло от горящего возле дома фонаря, а в заоконной темноте уютно шелестел дождь, капли его мерно шуршали по крыше и тихо сползали по стёклам. Под шуршание дождя Гермиона, кажется, задремала, а проснулась от того, что одна из дождевых капель проползла по её щеке. Она дёрнула щекой, открыла глаза и увидела человека, пристроившегося на краешке её постели — это он водил пальцем по её щеке, а глаза его в свете фонаря за окном блестели ярко-ярко.

Она покосилась на дверь и увидела, что та притворена, хотя она точно помнила, что запирала её на два оборота и ключ из замочной скважины не вынимала. Мерлин, ну что ей стоило не запираться на ключ, а наложить запирающее!

— Что ты тут забыл? — холодно спросила она у ночного гостя.

— Пришёл отблагодарить за заботу, — отозвался Фартинг, придвигаясь поближе к ней.

— Я же закрыла дверь, — она постаралась удивиться понатуральнее, осторожно нащупывая в это время палочку под подушкой.

— И это было очень предусмотрительно с твоей стороны, — радостно согласился Фартинг. — Только, видишь ли, мне никакие замки не помеха. Представляешь!

Он грубо рванул её на себя, а потом оттолкнул обратно на постель, упав сверху.

— Депульсо! — она ткнула его кончиком палочки в то, что оказалось ближе всего к этому кончику палочки, и он — вскрикнув от укола раньше, чем отлетел вверх — упал и скорчился на прикроватном коврике, а Гермиона молниеносно вскочила на ноги.

Распахнувшаяся дверь стукнула об стенку и на пороге возник инспектор Саттон с палочкой в руке.

— Признаться, я ожидал и чего-то в таком роде тоже, — бесстрастно заметил он своим хриплым голосом, внимательно и с интересом разглядывая её пижаму в порхающих мётлах и машущих крылышками снитчах. — Вы позволите? — спросил он, вдоволь насмотревшись и указывая палочкой на Фартинга, который никак не мог подняться с коврика. И не дожидаясь позволения, схватил того свободной рукой, и выволок за дверь.

Гермиона побежала вниз по лестнице вслед за инспектором, волочащим извивающегося и хрипящего незадавшегося насильника. Второго, можно сказать, незадавшегося насильника за последнюю декаду жизни Гермионы, а если подумать хорошенько, то и за всю её жизнь. Э, нет, был ещё один, но того — похотливо лыбящегося вонючего оборотня в Малфой-меноре — она по сей день вспоминала с холодящим ужасом и подступающей тошнотой.

Инспектор слегка стукнул Фартинга палочкой по голове, а когда тот обмяк в его руке, уже почти привычным жестом закинул тело на плечо. Посмотрел на Гермиону и пожал оставшимся плечом.

— Тут дел минут на десять. Я его оставлю возле ближайшего полицейского участка, сотру нужный фрагмент памяти и наложу Сомнус. Пусть поспит под дождиком, а за панталоны в горошек мы не в ответе. Идите спать. А коврик я бы на вашем месте выкинул, — он пристроил свою ношу поудобнее и аппарировал с ней прямо из гостиной.

А она села всё в то же кресло, призналась себе, что всё же здорово испугалась, и стала слушать звуки ночного дождя, проезжающей где-то там далеко-далеко по пустому ночному городу машины и где-то там высоко-высоко пролетающего в небе самолёта.

Инспектор не возник в воздушной воронке посреди комнаты, а вежливо постучал молоточком в дверь.

— Это вы всегда так сразу отпираете дверь среди ночи, не задавая никаких вопросов? — ворчливо поинтересовался он, заходя.

— Всегда, — твёрдо ответила Гермиона. — Всегда, когда должен прийти тот, кого я жду.

— Идите спать, Эрмина. Глубокая ночь.

— Конечно, пойдёмте, — она взяла его за руку и повела по лестнице наверх. На последних ступенях он остановился и развернулся к ней лицом.

— Но…

— Сэр, вы же явно никогда сами на это не решитесь, поэтому позвольте мне отвести вас за руку.

Он фыркнул:

— Поверьте, мне есть что возразить. Но… Уж коль меня доводят до греха, то грех мне не воспользоваться этим.

— Неужели Шекспир?

— Нет, это не он. Вы хотели меня куда-то отвести? Так идёмте.