Чертоги Тайн (джен)

Сердце гулко стучало, пока страницы дневника, словно подхваченные ветром, стремительно перелистывались одна за одной. В левом верхнем углу каждой новой проступили число и месяц, выведенные уже знакомым почерком, но от волнительного восторга сосредоточиться на них не удавалось.

Наконец, страницы замерли. Рядом с подписью «27 декабря» возникла точка и сразу же стала расширяться. Всего через несколько мгновений лист представлял собой паспарту с неровным, будто истлевшим по краям отверстием. Пергамент потерял чёткость, дрогнув, пошёл рябью, и вот Гарри уже летел куда-то вниз сквозь водоворот теней и красок.

Ноги стукнулись о твёрдую поверхность, тряхнуло, но он устоял. Размытые очертания окружающего стали отчётливы, а лицо обдуло морозным воздухом. Гарри поёжился и огляделся.

Он сразу же узнал это место. Из ланцетовидных окон на каменный пол ложились причудливые тени — лунный свет дробился о стрельчатые переплёты, и узкие полосы мрака тянулись через весь коридор пятого этажа, цепляясь за каждую неровность плит. У ближайшего окна спиной к нему стоял высокий черноволосый юноша; больше поблизости никого не было.

— Риддл? — негромко окликнул он, приближаясь. Тот не шелохнулся и продолжил смотреть в окно.

Вид из этой части замка выходил на Чёрное озеро. Тёмно-синей глади, провожавшей его чуть больше недели назад, не было. Толща льда сковывала озеро от берега до берега, покрытое белёсой изморозью, — ни обитателей, ни водорослей не разглядеть, лишь бледное сияние пробегало по поверхности слабым, размытым блеском. Он повернулся и без толики смущения стал разглядывать своего нового знакомого.

Том был высок. Гораздо выше Гарри — пожалуй, он уступал в росте лишь Дамблдору, и то не намного. Второй по высоте человек, которого мальчик когда-либо встречал. Волосы — чёрные, блестящие, но зачёсаны иначе, не как у него. А лицо... Гарри ощутил укол зависти: Том был красив. Не по-мальчишески смазлив, как Седрик, нет. Его красота казалась взрослой, не по годам зрелой — будто он родился с этим невозмутимым превосходством.

Гарри стиснул зубы. Казалось, всё вокруг стремилось напомнить ему о его собственном невысоком росте. За последний год он вырос едва ли на пару дюймов и оказался одним из — если не самым — низких на своём курсе.

Внезапно Том зашевелился. С едва уловимым неудовольствием он взял с подоконника фонарь и направился в противоположную от Гарри сторону. В серебристом свете сверкнул значок старосты на его мантии.

— Риддл? — позвал он снова. — Том...

И тут же прикусил язык. Это ведь воспоминание, а значит, он — не более чем фантом. Гарри поспешил за юношей из прошлого. Том шагал так быстро, что поспевать за ним было ничуть не проще, чем за Хагридом годом ранее.

Они шли по коридору — шаги юноши негромко отдавались от каменных плит, ровные, размеренные, словно он повторял этот путь сотни раз и мог бы пройти его с закрытыми глазами.

Гарри оглядывался по сторонам и с каждой знакомой деталью в груди разрасталась тяжёлая, сладкая горечь. Он покинул Хогвартс чуть больше недели назад, а казалось — прошла вечность. Здесь, в этом застывшем декабрьском слепке, школа выглядела почти как в его время. Те же переходы, доспехи, статуи. Почти ничего не изменилось. И от этого становилось одновременно легче и тоскливее.

Легче — потому что он чувствовал себя почти дома. А тоскливее, потому что он уже скучал по той свободе, которую дарила школа: бродить по коридорам после занятий; просто сидеть в библиотеке, когда захочется, а не когда заставят; пропускать завтрак, если не хочется есть.

На одном из перекрёстков Гарри покосился в боковой коридор и замер. Далёкий поворот, видный из-за угла, казался не резким, а размытым, как на старой фотографии.

Гарри моргнул, думая, что это снова его подводит зрение. Но нет — чёткость не вернулась. Только когда они прошли дальше, и коридор с размытым концом остался позади, он понял: дело не в глазах. Это воспоминание. Том Риддл не обращал внимания на эти части замка, и они остались в памяти лишь смутными образами.

Мальчик проверил догадку у следующего окна. За стрельчатым проёмом должен был открываться вид на внутренний двор, но вместо чётких башен и заснеженных деревьев он увидел лишь бледно-серое, лишённое деталей полотно, на котором угадывались очертания — не более. Он вздохнул. Воспоминание оказалось не всесильным. Оно давало ровно столько, сколько запомнил Том, быть может, чуть больше того, но побродить по всему замку не выйдет.

Они спустились по нескольким лестницам и свернули налево, в более широкий коридор. Острые арки уходили в темноту, и только редкие факелы освещали пространство вокруг.

Впереди показался человек. В его неспешной, чуть вальяжной походке было что-то знакомое, и когда Гарри наконец разглядел его лицо, то невольно вздёрнул брови. Им навстречу шёл профессор Слагхорн — но узнать его было непросто. Вместо привычных бликов на лысине, которые Гарри так часто видел на занятиях, у него были густые, блестящие соломенные волосы. Усы преподавателя, теперь такие пышные и серебристые, тогда отливали светлой рыжиной и выглядели куда скромнее. Сам он был гораздо менее округлым, чем полвека спустя, — хотя в Средние века его назвали бы человеком хорошего достатка.

Гарри не вслушивался в беседу Риддла с профессором. Ему было всё равно, о чём они говорили — о пустяках или, может быть, об успехах учеников, которых он никогда не знал. Он поймал себя на том, что смотрит на молодого Слагхорна и пытается представить, как из этого бодрого, ещё не обрюзгшего мужчины получился тот грузный, лысеющий профессор.

Гарри никогда не считал Слагхорна мрачным — на фоне вечно недовольного Снейпа тот казался воплощением добродушия, — но сейчас разница была разительной. И дело не в возрасте. Живой, энергичный, с блестящими соломенными волосами и лёгкой улыбкой — и тот, другой, медлительный, прячущийся за благодушием, словно за щитом. Что случилось за эти полвека? Почему он остался на каникулах в сорок втором? Слагхорн как-то обмолвился, что терпеть не может оставаться в школе ещё и на каникулах.

Риддл, закончив беседу, направился дальше, и Гарри, очнувшись от мыслей, поспешил за ним.

Они вышли на каменный мост, переброшенный между двумя башнями. Здесь ветер дул сильнее. Мальчик поёжился — в лицо ударил морозный воздух. Он взглянул на Риддла. Тот шагал, не сбавляя шага, и, казалось, совсем не замечал холода. Согревающие чары, наверное. Интересно, этот глупый запрет на магию в коридорах действовал и в его время?

Тем временем они остановились у парапета, и Риддл устремил взгляд вперёд, на поле перед Запретным лесом. Гарри подошёл ближе. Снега было гораздо больше, чем в их последнюю зиму. Не та жалкая полоска, что покрывала землю в январе девяносто первого, — нет: сугробы по пояс, нетронутые, искрящиеся в лунном свете. Деревья гнулись под тяжестью снежных шапок, а ворота загонов, которые в его время стояли совсем в другом месте, торчали из сугробов едва наполовину. Зима сорок второго оказалась суровее, чем любая из тех, что помнил Гарри.

В один миг словно запотело стекло: очертания потеряли свою определённость и поплыли. Гарри подхватило не то вверх, не то вниз; Риддл истончился, превратился в тень и исчез. Мальчик шлёпнулся на стул в своей комнате. Открытый дневник Риддла как ни в чём не бывало покоился на столе.

Гарри не находил ответа: почему именно этот бессодержательный вечер? Зачем Риддл показал это? Но прежде чем он успел раздражённо спросить, на странице проступили строчки:

«Ночной Хогвартс всегда казался мне безмерно красивым. Поэтому мне захотелось поделиться этим с тобой. Надеюсь, ты не нашёл это утомительным».

«Нет, — написал Гарри. Раздражение, которое ещё секунду назад кипело в нём, вдруг схлынуло. Он добавил, подумав: — А кто это был? С рыжими усами».

«А, это наш профессор зельеварения и по совместительству декан — Гораций Слагхорн. Но почему-то мне кажется, что ты и так это знал».

Мальчик на миг растерялся от того, что Том так легко его разоблачил, но тут же взял себя в руки:

«Прошло пятьдесят лет. Я не был уверен».

«Значит, Слагхорн всё ещё преподаёт?»

«Да. То есть нет. Он вернулся на год в прошлом году. Теперь снова ушёл».

Гарри нахмурился, размышляя над своим ответом. Он выглядел неуверенным, каким-то корявым и слишком коротким. Казалось бы, четыре предложения, но все они вместе едва ли равны по длине одному у Тома, из-за чего выглядело, будто ему нечего написать. Или того хуже, что он словно пятилетний ребёнок не способен изъясняться.

«А поподробнее?» — выдержав паузу, спросил Риддл.

Гарри вздохнул и потянулся к чернильнице.

«Он ушёл на пенсию в 80-м или 81-м, но в этом году вернулся, потому что у нас в ноябре заболел профессор ЗОТИ, — мальчик тихонько застонал, потому что теперь всё стало ещё более запутанным. — В общем, из-за того, что Квиррелл ушёл, Дамблдору пришлось искать нового профессора защиты, но без опыта преподавания он не мог нанять никого сам, ему пришлось бы обращаться к попечителям. А это долго. В общем, он поставил Снейпа (он наш декан и зельевар) на ЗОТИ, а на зелья позвал Слагхорна. Вот».

«Спасибо за столь подробный рассказ, Гарри. Но ты, кажется, волнуешься, будто сдаёшь экзамен. Напрасно. Расслабься.

Когда ты писал о Дамблдоре, ты упомянул, что он нанимает учителей. Значит, он стал директором школы, или Диппет передал ему ещё больше своих обязанностей?»

О предыдущем директоре Гарри знал немногое и гораздо больше интересовался продолжительностью жизни Диппета, чем тем, как он управлял школой. Как человек, родившийся почти триста лет назад, мог ещё быть жив? Он не преминул спросить об этом у Тома, должен же и тот иногда отвечать на вопросы.

«Диппет действительно очень стар, но он скорее исключение из правил. Обычно волшебники живут до ста — ста двадцати лет, немногие перешагивают за полтора века. Считается, что чем сильнее волшебник, тем дольше он проживёт. Хотя я бы сказал: чем он сильнее, осторожнее и удачливее».

Гарри явственно ощущал, что Том намеревался написать ещё пару строчек, а может, и больше, но ему не удалось побороть любопытство:

«А ты можешь показать его? Диппета то есть. И Дамблдора тоже? Он ведь тогда тоже три должности занимал, да? Декан, профессор трансфигурации и заместитель директора?

На распределении, например. Или просто какое-нибудь воспоминание, когда они там оба будут».

Было необыкновенно любопытно, как выглядит трёхсотлетний старик. И всегда ли у Дамблдора была такая длинная борода?

«Как-нибудь в другой раз. Слишком много воспоминаний вымотают тебя. Что ты скажешь своим родителям, если они заглянут к тебе и увидят, что ты бледный, в поту, склонился над дневником?

Прежде чем ты меня перебил, я хотел спросить о Дамблдоре. Совмещу с ответом на твой вопрос. Да, это так. Он всё так же ведёт трансфигурацию и остаётся деканом, даже будучи директором? Неужели за пятьдесят лет так мало изменилось?

Или ты имел в виду нечто другое, когда писал «тоже три должности»?»

Гарри поморщился от огорчения. Он ведь ни капельки не устал от первого воспоминания, ведь так? С другой стороны, как скромно напоминает ему подсознание, он очень плохо знает меру в магии. Ему уже приходилось совершенно случайно упускать из виду такие сигналы о крайней усталости, как пот или лёгкую дрожь. Но разочарование никуда не исчезло.

«Нет, теперь декан и профессор вместо него Минерва МакГонагалл. Может, ты с ней учился. А он директор Хогвартса, Президент МКМ, Великий волшебник, Верховный чародей, Кавалер ордена Мерлина и бла-бла-бла».

Прошло некоторое время, прежде чем Том ответил:

«Ты пишешь о нём с такой иронией, Гарри. У меня такое ощущение, что ты не очень жалуешь Дамблдора. Он чем-то тебя обидел?»

«Как же, обидел. Он меня недолюбливает, и хватит об этом, — поставленная им точка напоминала скорее кляксу, — тебе-то что? Он что, твой любимый учитель, что ли?»

Гарри кожей почувствовал, как Том, там, в дневнике, усмехнулся. Он понял, что далёк от истины, и у Риддла с Дамблдором явно были свои счёты. Но он же не упрекал Тома, когда тот заговорил о его погибших родителях.

«Вряд ли ты в этом возрасте поймёшь, но когда тебя «недолюбливает» такой человек, как Дамблдор, это плохо кончается. Он и в моё время был фигурой, к чьему мнению прислушивались. А в твоём — если министр не совмещает все мыслимые должности, Дамблдор самый могущественный».

«Почему? — написал Гарри, и чернила брызнули из-под пера. — Что в нём такого особенного?»

Возможно, ему следовало выразиться понятнее, уточнить свой вопрос, это порывистое восклицание. Но он никак не мог взять в толк, отчего куда бы он ни подался — всюду чувствовал незримое присутствие директора. Что в нём такого? Понятно, сейчас, но почему и тогда, пятьдесят лет назад, люди прислушивались к Дамблдору, а не Слагхорну? Тот ведь тоже был деканом и профессором!

«Ты спрашиваешь, что в нём особенного? Видишь ли, у него абсолютная память, Гарри. Он помнит каждое твоё слово, каждый взгляд, каждое движение. И он легилимент — умеет читать разум, если не умеешь защищаться.

Дамблдор не просто мастер трансфигурации и Защиты от Тёмных искусств, как думает недалёкое большинство. Он знает такие разделы магии, о которых большинство даже не слышало. Магия души, алхимия, древние обряды. Он ученик самого Фламеля — человека, заставшего Столетнюю войну и падение Константинополя.

Но опаснее всего, Гарри, не это. Дамблдор никогда не показывает и не говорит, что у него на душе, что он на самом деле думает о тебе. Он улыбается, он спокоен, он терпелив и при этом непредсказуем. Он может годами ждать, не выдавая себя, и нанести сокрушительный удар тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

А ты говоришь, что он тебя недолюбливает. Знаешь, что это значит? Если ты, с твоей неопытностью, вообще смог это заметить — значит, на самом деле он чувствует нечто куда более сильное. Я бы сказал: он едва сдерживается. Он запоминает каждую твою ошибку. Он ждёт. Вопрос только — почему? Что ты такого успел сделать за какие-то двенадцать лет? И когда он решит, что пора?»

Гарри почувствовал, как воздух в комнате потяжелел, а во рту пересохло. Том ведь врёт? Или ошибается, верно?

Последний месяц он старался думать о Дамблдоре если не как о друге, то хотя бы как о защитнике. Но никак не бояться директора. Потому что… ну, потому что бояться его должны преступники. Различные тёмные личности, Пожиратели Смерти. Может, сам Волдеморт. Но точно не он, Гарри Поттер.

«Откуда ты это знаешь? Мы точно о Дамблдоре? Не о Бонде или агенте МИ-6?!»

«Так уж вышло, что Дамблдор «недолюбливает» очень многих слизеринцев, — ответил Риддл. — Это не секрет. И я видел, к каким последствиям это приводило. А если тебе кажется, что я преувеличиваю, то подумай: бывало ли у тебя такое чувство, будто он знает, о чём ты думаешь? Будто читает твои мысли? И вспомни: смотрел ли ты ему в глаза за секунду до этого?»

Теперь Гарри стало по-настоящему жутко. Он не слышал такого слова — «легилименция», но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулась нехорошая догадка. Он постоянно смотрел прямо в глаза Дамблдору. Потому что если ты избегаешь чьего-либо взгляда, — ты трус. А трусов он презирал.

Неужели все эти разы тот читал его мысли?

Гарри прикусил щёку, тряхнул головой, пытаясь отогнать панику.

«Что нужно делать, чтобы он не мог читать мои мысли? И сколько это займёт времени?»

«Окклюменция. Думаю, ты не слышал и этого слова. Это защита от легилименции. Этому учатся годами, и некоторые так и вовсе не способны закрыться даже от слабого легилимента».

Гарри внутренне передёрнуло. «Некоторые не способны» — это, конечно, про него. Он и сам знал: куда ему тягаться с теми, кто умеет держать лицо в любой ситуации.

«Как понять, что ты способен?»

«В твоём возрасте — никак, — тут же ответил Том, словно только и ждал этого вопроса. — Любые серьёзные тренировки до тринадцати лет только навредят. Разум ещё не окреп, Гарри. Ты просто сломаешь себя, даже не начав».

«Конечно, — подумал Гарри с горечью. — Всегда так. Слишком маленький, слишком низкий, слишком хлипкий… слишком… слишком…»

Но Риддл, не дожидаясь ответа, продолжал:

«Но я не думаю, что это твой случай. У тебя очень большой потенциал, поверь мне, и я многому могу тебя научить.

Кое-что ты можешь сделать уже сейчас — научиться замечать легилимента. Для этого нужно развивать наблюдательность — обращать внимание на любые мелочи: окружающий мир, звуки, запахи, магические колебания, свои мысли. Со временем ты научишься отличать обычный магический фон от тех колебаний, возникающих, когда кто-то пытается проникнуть в твой разум.

И это, пожалуй, самое трудное. Ведь в отличие от обычных заклинаний, легилимент редко наводит на тебя палочку. В лучшем случае ты просто не увидишь её, а в худшем — враг может обойтись и без неё».

Гарри вдруг стало легче. Как-то само собой, без особой причины, часть его тревог и сомнений исчезла.

«Но как я пойму, что делаю всё правильно?»

«Для этого у тебя теперь есть я», — заверил его Риддл, и Гарри ощутил, как напряжение окончательно уступает решимости.

* * *

Решимость была приятной, но хрупкой. Легко сказать «будь внимателен». Попробуй удержать в голове всё сразу: звуки, запахи, мысли. Гарри закрыл глаза и попытался.

Часы на стене отбивали секунды ровно, бесстрастно. Запахов он не различал — или их не было, или он свыкся. Где-то внизу, на кухне, негромко играло радио; сквозь половицы пробивалась тягучая мелодия, и женский голос выводил:

«Мне нужна твоя любовь, пусть магия скорей пошлёт твою любовь ко мне…»

Гарри вдруг поймал себя на том, что вместо того чтобы сосредоточиться, он вслушивается в песню. И не просто вслушивается, а ждёт, когда певица в который раз дотянет последний слог в слове «любо-о-овь», будто это было самое важное слово на свете.

Кажется, это была девятая секунда его попытки.

«Какой вообще смысл, — морщась, думал он, — уметь замечать врага? Почему нельзя всегда поддерживать защиту?»

У Риддла — к этому, кажется, пора было привыкнуть — нашёлся ответ и на этот вопрос, и на диво исчерпывающий: невозможно отразить нападение, если не заметить его. А поддерживать постоянную защиту — во-первых, изнурительно, а во-вторых, учиться этому на порядок дольше.

Гарри некоторое время погрыз кончик пера, обдумывая, как бы поточнее сформулировать то, что не давало покоя. Потом вывел:

«Откуда ты всё-таки знаешь, что у Дамблдора абсолютная память?

И легилименция — это ведь наверняка запрещено. Не думаю, что он действительно ею пользуется».

«В моё время это было широко известно, — тут же начал возникать ответ. — Благодаря своей памяти он свободно говорил на шести языках, даже вёл переговоры с русалками и гоблинами — а последние, как ты знаешь, не прощают ошибок.

Что до легилименции… она не запрещена, Гарри. Её использование без согласия — вот что осуждается. Но Дамблдор всегда умел представить свои действия как необходимую меру предосторожности. И кто станет спорить с ним, когда он так могущественен и убедителен? К тому же заметить его вторжение почти невозможно — один необученный маг на тысячу, не больше. Остальные даже не почувствуют.

Так что наивно полагать, будто Дамблдор отказывается от такого инструмента. Но ты, кажется, начинаешь это понимать. И это похвально».

Гарри незаметно для себя вернулся мыслями к тому, что сказал Седрик. «Полукровка», — прозвучало в памяти, и следом — рассказы Слагхорна о сиротах, которых оставила война с Гриндевальдом. Мальчик вдруг поймал себя на том, что ему хочется, чтобы Риддл оказался одним из них. Зачем? Он и сам бы не сказал. Но от мысли, что Том тоже полукровка, становилось отрадно.

«Ты полукровка», — он не поставил ни точки, ни вопросительного знака и невольно задержал дыхание, пока внутренний голос в очередной раз изгалялся над его «тактичностью».

Спустя несколько томительных секунд в центре страницы возникло одно-единственное слово:

«Да».

Гарри замер над тетрадкой, но новых строчек не появлялось. С пера скатилась капля и оставила на странице небольшую кляксу. И в следующую же секунду негромко хлопнула дверь. Он спешно закрыл дневник, убрал его и опустил перо в чернильницу.

— Дамблдор ушёл, — раздался голос Седрика, остановившегося посередине комнаты и задержавшего взгляд на задёрнутых занавесках.

Гарри только пожал плечами. Он надеялся, что Седрик уйдёт как можно скорее.

— Ты уже бывал где-нибудь в округе? — задумчиво спросил юноша.

— Не думаю, что здесь есть на что посмотреть, — Гарри закатил глаза. В конце концов он более чем имел представление о том, как выглядит поселение маглов.

— Не скажи, — Седрик довольно улыбнулся. — Здесь есть долина холмов, река совсем неподалёку. Деревня опять же. Ты ведь умеешь плавать?

— Нет.

— Что? — изумился Седрик. Он широко распахнул глаза и уставился на мальчика. — Ты обязательно должен научиться! Я помогу тебе, — решительно сказал юноша и кивнул сам себе. — Завтра прямо с утра и пойдём. Отец вообще считает, что если ты не умеешь плавать, то ты не настоящий британец, — все возражения Гарри застряли где-то в горле.

После короткой паузы Седрик продолжил:

— И что бы ты ни говорил, в деревне действительно много чего интересного. Здесь есть поле для крикета...

— Терпеть не могу крикет, — проворчал Гарри.

— …гольфа и тенниса, общественный бассейн, библиотеки, аркадный зал, — как ни в чём не бывало продолжил Седрик. — Магазин с видеопрокатом, аллеи... Я мог бы весь день перечислять!

Гарри приподнял бровь.

— Видеопрокат?

Седрик ничуть не смутился, словно и не признавался, что он, чистокровный в десятом поколении, водит дружбу с маглом.

— Да, это почти как омнинокли, только м-м-м… немного другое, — он помолчал, потом добавил уже с искренней досадой: — Вы, слизеринцы, часто думаете, будто маглы до сих пор живут в каменном веке и помои на улицу выливают. А они, между прочим, уже лет сто как пользуются электричеством.

Гарри хотел огрызнуться, но Седрик не дал.

— Давай поспорим, — сказал он примирительно. — Я покажу тебе, как у нас тут всё. Увидишь своими глазами — может, и не таким уж скучным покажется. Я ничего не навязываю. Просто пройдёмся.

Гарри покосился на стопку учебников, под которой лежал дневник.

— На что спорим? — спросил он с вызовом.

Седрик удивлённо вскинул брови — для него это было лишь фигурой речи.

— Если тебе так важно — скажем, я угощаю тебя мороженым. Идёт?

Гарри почувствовал, что отступать нельзя. Откажись он сейчас — и Седрик, чего доброго, решит, что он такой же, как узколобые слизеринцы, что плюются на всё магловское. А он, Гарри, в этом мире вырос и не испытывает к нему симпатий по совершенно другим причинам. Но не скажешь же об этом Седрику? Придётся доказывать правоту на деле.

— Ладно, — буркнул он, направляясь к шкафу. — Поглядим.

* * *

На улице было тепло и тихо. Лёгкий ветерок, почти незаметный, пробегал по листве клёнов и доносил с окрестных лугов запах свежескошенной травы. Солнце клонилось к вечеру, тени вытягивались, делались длиннее.

Гарри шёл неторопливо, оглядываясь. Всё здесь было ухоженно, опрятно, но не походило на однообразную скуку Литтл Уингинга.

— Здесь ещё кто-то живёт из магов? — спросил он без особого интереса.

— Да, Фоссеты, например, Уизли, Лавгуды, — с живостью подхватил Седрик, явно радуясь поводу нарушить молчание. — Уоррингтонов тоже где-то здесь видели, но я не встречал, — он почесал затылок. — Местечко это довольно большое. Гораздо больше, чем Годрикова Впадина или Хогсмид. Но волшебников, конечно, поменьше.

Гарри кивнул, а сам попытался собрать разбегающиеся мысли, удержать в памяти всё вокруг: шелест листьев, лёгкое дуновение ветра, длинные тени, бесконечные ряды домов и машин.

Улица пошла под уклон. Впереди, за поворотом, открылась широкая парковка, заставленная десятками автомобилей, и здание с огромной вывеской, на которой было всего четыре буквы: «кооп». Напротив же, вдоль дороги, сплошной чередой тянулись двухквартирные дома, отличавшиеся друг от друга лишь расположением телевизионных антенн.

Седрик задержался у бронзового «Остина», окинул его задумчивым взглядом.

— А почему они, собственно, перестали ездить на повозках? — негромко промолвил он. — В них же куда удобнее и просторнее.

— Так гораздо быстрее, — ответил Гарри, представляя, как странно сегодня смотрелись бы джентльмены в костюмах и цилиндрах в повозке среди множества машин.

Вдруг Седрик ускорил шаг; Гарри поспешил за ним. Они миновали два кирпичных дома — один с вывеской зубного врача, а в витрине другого теснились старые телевизоры. Перейдя через дорогу, они замедлились у стеклянной двери.

— Я сейчас, — сказал Седрик с лёгким оживлением, — кое с кем поздороваюсь.

Навстречу им шли двое. Один — мальчик ростом с Гарри, в полосатой оранжево-белой футболке и простых шортах; другой — постарше, в белой рубашке-поло и джинсах.

Гарри пожал плечами и поднял голову. На вывеске значилось: «Запретная планета».

Мальчик в оранжево-белой полосатой футболке отделился от своего спутника, сделал несколько шагов к Гарри и, слегка склонив голову набок, спросил без тени смущения:

— Ты, значит, Седрика кузен?

— Да, — сказал Гарри.

— Я Сэм, — мальчик подал руку, быстро пожал, отдёрнул. — Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— И мне, — Сэм подёргал штанину. — В апреле исполнилось.

Он помолчал, почесал нос, потом уставился в витрину и небрежно бросил:

— «Игл» читаешь? Ну знаешь, про Дэна Дейра, космос и вообще. Не?

— Нет, — сказал Гарри.

Сэм обернулся, засунул руки в карманы.

— А «Звёздный путь»? — Гарри молча покачал головой. — Марвел? Человек-паук? Люди Икс? — опять нет. Сэм усмехнулся. — Вот тёмный… Ладно, пошли внутрь, покажу тебе всё. Брат только из Кардиффа вернулся — они всё равно надолго, — он мотнул головой вправо.

Гарри бросил короткий взгляд в сторону Седрика. Тот, увлечённый разговором, стоял к ним спиной и даже не обернулся. Тогда Гарри пожал плечами и, подчиняясь нетерпеливому жесту Сэма, толкнул дверь.

Внутри оказалось неожиданно просторно — целый мир, спрятанный за неприметной витриной. Магазин, наполненный запахом свежей бумаги и краски, жил своей обычной, неторопливой жизнью. На стеллажах, уходящих к потолку, теснились разноцветные коробки, мягкие игрушки и хрупкие фигурки незнакомых Гарри существ. С потолка свисали яркие афиши, зазывая в далёкие миры. Сэм, не теряя времени, заспешил в глубь магазина, к лестнице, уходившей вниз. Гарри, помедлив, последовал за ним.

Внизу, в просторном полуподвальном зале, их встретил настоящий лабиринт из стеллажей, ломящихся от книг и журналов. Сэм уверенно вёл Гарри сквозь эти дебри, пока они не оказались у широкого стенда, заставленного глянцевыми журналами. Он выбрал номер и протянул Гарри.

— Это тот самый «Игл», — произнёс он, указывая на стилизованное изображение орла в левом верхнем углу обложки.

Гарри принялся листать журнал. Он кое-что слышал о комиксах — мальчишки в школе, бывало, обсуждали их, — но самому держать их в руках ему не приходилось. Дадли читать не любил, и у Дурслей таких вещей, разумеется, не было.

История, на которую он наткнулся, показалась ему какой-то несвязной. Картинки были красивые, но события прыгали, герои говорили странно или Гарри просто ждал от них чего-то другого. И вскоре ему стало скучно. Он не смог бы сказать, почему, но комикс ему не понравился. Он положил его обратно на стенд.

Сэм, углубившись в какой-то другой журнал, даже не поднял головы. Гарри сделал шаг назад, огляделся и приметил на нижней полке стопку плотных глянцевых книг. Он опустился на корточки и вытащил одну.

Обложка была совсем не такой, как в том журнале. Слева, на жёлтом фоне, стоял человек в длинном красном облачении, с плащом, окутывавшим его почти целиком. Справа, в зелёной форме и фуражке, застыл другой — суровый, с жёсткими чертами лица. А посередине, занимая почти половину обложки, возвышался третий — высокий, неподвижный, весь в чёрном. Лицо его скрывал хищно изогнутый шлем, на груди располагалась какая-то сложная конструкция, а в руках он сжимал длинное светящееся оружие. Быть может, у Гарри разыгралось воображение, но этот незнакомец казался ему зловеще завораживающим.

— А, это «Возвращение джедая», — произнёс вдруг Сэм с лёгкой небрежностью. И в самом деле сверху журнал был подписан и носил сто пятьдесят первый номер. — «Звёздные войны» ты хоть смотрел-то? Они лет десять назад вышли.

Он посмотрел на Гарри и что-то в его лице дало Сэму очередной отрицательный ответ.

— Ну ты даёшь... — прошептал он, не сводя с Гарри глаз. — Это вот, — он ткнул пальцем в чёрную фигуру, — Дарт Вейдер. Он Тёмный Лорд и вообще самый крутой злодей в галактике. Другие два я, честное слово, не помню, но... Чёрт возьми, поверить не могу, что ты о Нём ни разу не слышал! Я тебе сейчас всё расскажу!..

* * *

Седрик перевёл дыхание и продолжил рассказывать Дину о последнем квиддичном матче — локализованном, разумеется, под магловский мир, но тем не менее. До чего же на улице было хорошо: солнце светило ровно, ветерок шевелил листву, и ни о чём серьёзном не хотелось думать. Как не по себе, как неуютно было последние полдня взаперти дома. Седрик списывал всё на пресловутый подростковый возраст, который прежде, как он искренне полагал, не давал о себе знать, и на преследовавшее его подсознание, что в любую секунду его могут привлечь к семейно значимым делам в гараже. Наконец, мысль-воспоминание иссякла, а все новые отбраковывались как недостаточно интересные или нарушающие Статут, и юноша огляделся.

— А где мелкий? — спросил он. — Вернее, мелкие.

— В магазине, где же ещё, — пожал плечами Дин.

Они прошли внутрь и, не теряя времени, спустились в подвал — именно там располагались отделы не самых популярных «Игл», «Звёздного пути» и просто коробки со старыми изданиями — и обнаружили мальчишек. Сэм что-то тараторил, активно размахивая руками — никак не пытаясь подкрепить свой рассказ образами, — а Гарри слушал. У него были широко раскрытые глаза, брови подняты, рот приоткрыт. Седрик никогда не видел у него такого выражения лица — почти восторженного. Сэм, заметив их, тут же замолчал на полуслове, и мальчишки почти синхронно обернулись.

Гарри посмотрел на Седрика; губы его беззвучно шевельнулись. Он переступил с ноги на ногу, слегка покачиваясь, и вдруг выпалил:

— У тебя не будет шести фунтов? У меня с собой нет столько.

Седрик почувствовал, как расплывается в улыбке, и всё нутро его ликовало: Гарри, этот вечный недотрога, который вечно молчал и отказывался, — сам захотел. Захотел, понимаешь! Его что-то зацепило, да ещё и попросил — попросил, сам, совершенно не по-слизерински. Вот где победа, и не одна!

— Не-а, прости, — ответил Седрик, с трудом сдерживая радостную дрожь в голосе. — Давай после прогулки зайдём домой. Магазин всё равно до семи работает.

Он едва заметно качнул головой на молчаливое предложение Дина. Купи они книгу, комикс или журнал — не важно! — сейчас, и о прогулке уже не будет идти никакой речи.

— Ладно, — сердито-огорчённо пробормотал Гарри.

Домой во второй раз они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату, и тени домов, длинные и косые, пересекали дорогу. Гарри шёл молча, почти не глядя по сторонам; мысли его были поглощены одной-единственной вещью — тяжёлым томом в рюкзаке.

В комнате он первым делом вытащил из рюкзака книгу. Она была необыкновенно хороша — тяжёлая, плотная, с чёрной обложкой, на которой красными и белыми буквами было выведено: «Звёздные войны. Трилогия». Он перелистнул страницы — четыреста семьдесят одна. Целое море, в которое хотелось погрузиться с головой. Он провёл ладонью по корешку, на душе стало тепло и спокойно. Он заметил краешек дневника Риддла, выглядывающий из стопки. Забыл. И об окклюменции забыл. Гарри помедлил секунду, потом отодвинул дневник подальше. Один день ничего не решит. Этот вечер будет принадлежать только им двоим — ему и новой книге.