Чертоги Тайн (джен)

Утро разгоралось по-летнему неторопливо, когда даже солнце, кажется, ленится подниматься выше крыш. В комнату сквозь неплотно задёрнутые занавески проникали солнечные лучи и ложились на пол золотистыми полосами, в которых плясали бесчисленные пылинки. Где-то внизу на кухне уже мягко позвякивала посуда — мама, верно, ставила чайник, — но звуки эти были приглушёнными, словно доносились из другого, более хлопотливого мира.

Из открытого на ширину ладони окна тянуло утренней прохладой — воздух ещё не прогрелся, но уже потерял ночную сырость. Лёгкий поток воздуха шевелил край занавески, и та, словно живая, то надувалась пузырём, то опадала, бесшумно скользя по подоконнику. Вместе с ним в комнату вплывали и звуки: где-то в кроне старой яблони заливалась птица, и её щебетание, переливчатое, чуть хрипловатое на высоких нотах, казалось голосом самого лета.

Юноша лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Потолок был белый, с едва заметной трещиной, похожей на карту реки. Она тянулась от люстры к углу — он знал её с детства. Тогда, мальчишкой, он не раз задавался вопросом, откуда она взялась. Теперь же он просто смотрел, ни о чём не думая, и наслаждался этим утром — тёплым, неторопливым, обещавшим длинное-длинное лето, в котором никто не ждёт и не требует.

Он потянулся — сладко, с хрустом в плечах и ступнях, — и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть.

Седрик сел, свесил ноги с кровати и некоторое время сидел так, щурясь на свет. Спать больше не хотелось. Мысли были лёгкими, пустыми, как облака за окном. Там, за стеклом, расстилался сад, уже по-июньски буйный, с кустами крыжовника, которые отец собирался подстричь ещё на Пасху, да всё никак. Птица на соседской яблоне умолкла на мгновение, будто перевела дух, а потом залилась с новой силой.

Снизу, с кухни, потянуло запахом жареного бекона. А вскоре к нему прибавился аромат блинов. Седрик на миг прикрыл глаза и с наслаждением втянул носом воздух. Затем открыл их, и его взгляд упал на полку у изголовья, где теснились квиддичные журналы — отец вечно называл их бесполезным чтивом и ворчал: «Лучше бы матери помог». Юноша хмыкнул и посмотрел на противоположный угол комнаты.

Гарри уже сидел за своим столом. Он был в том же свитере, что и вчера, — светло-зелёном, с закатанными до локтей рукавами, — а волосы торчали в разные стороны, как всегда по утрам. Только обычно он после пробуждения спешил в ванную решать эту «проблему». Теперь почему-то не стал.

— Доброе утро, — сказал Седрик, снова потягиваясь.

— Доброе, — бросил Гарри, не оборачиваясь. Только перестал вертеть перо.

Седрик сунул ноги в тапки, поднялся и, шаркая, направился к комоду. И тут до него донёсся этот звук. Тихий, почти неразличимый среди птичьего щебета, но, уловив его, он уже не мог отвлечься. Скрип пера — сухой, чуть скрежещущий, каким бывает очин по шершавой бумаге.

Он быстро натянул рубашку и штаны, затем приблизился к столу.

Гарри стремительно выводил какие-то закорючки — почерк у него был неразборчивый. Седрику вдруг вспомнился Тесей, чьи эссе всегда писались в последний день и выглядели ничуть не лучше.

— Домашка? — спросил Седрик, хотя уже знал ответ. Всё равно до последнего надеялся, что Гарри занят чем-то более привлекательным. Сидеть взаперти в такую погоду — кощунство.

— Что-то вроде того, — ответил Гарри, не оборачиваясь.

Седрик вздохнул. Он тоже хотел пораньше разделаться с эссе, но не в первый же день.

— Мы же только вчера приехали. Отдохнул бы.

— Мне было нечего делать.

Из груди Седрика вырвался короткий смешок — удивлённый, почти невольный. Гарри обернулся. Зелёные глаза блеснули в утреннем свете.

— Твоя мама сказала, что не нуждается в моей помощи, — недовольно сказал Гарри. — Завтрак через двадцать минут, — он отвернулся и снова принялся строчить.

Слово «твоя» кольнуло — конечно, Седрик ни на секунду не забывал, что у них с Гарри разные родители, разные фамилии. И вообще всё родство сводится к общей прабабушке — Софии Диггори, в замужестве Поттер. Но эта мысль оставалась где-то на периферии. Она даже грела — тем странным, почти детским теплом, когда воображаешь себя старшим братом, а Гарри — младшим. Того нужно опекать, тому можно помочь советом, перед ним не стыдно показать, что ты чего-то достиг. Теперь же иллюзия разбилась об осязаемую, почти колючую мысль, а в груди отчего-то возникло жжение.

— Ладно, спасибо, — сказал он. Хотел добавить ещё что-то, но организм напомнил о себе, и он поспешил в уборную.

В коридоре было свежо и прохладно. Снизу доносились голоса родителей и шипение масла на сковороде. Запах жареного бекона стал ещё гуще, а к нему примешался сладковатый дух ванили — блины, значит, уже переворачивали.

«Двадцать минут», — вспомнил он слова Гарри и невольно улыбнулся.

Седрик шагнул в ванную. Перед тем как закрыть дверь, он услышал пение птиц за окном. Они заливались с новой силой — беззаботно, звонко, как и бывает в разгар лета.

* * *

Дверь за Седриком закрылась, и Гарри остался один. Перед ним на столе лежал раскрытый дневник — предпоследний, исписанный почти до конца, — и все мысли его были посвящены задаче по арифмантике. Не домашнее задание — с ним он разделался ещё в школе, почти две недели назад. Это была арифмантика, предмет третьего курса, который он начал изучать в апреле, просто чтобы занять голову.

С окончанием темы пятиугольных звёзд и переходом к огромному разделу «Треугольник» задачи ни на йоту не стали легче — они словно издевались, становясь с каждым параграфом всё заковыристее. И сейчас он ломал голову над номером сорок семь, а конкретно пунктом «б».

Условие, как и во всех сложных задачах, было издевательски коротким — пара строк, от которых голова шла кругом. Взяли правильный треугольник, сложили его так, чтобы третья вершина попала на противоположную сторону. И просили две вещи: доказать подобие двух крайних треугольников в получившейся фигуре и найти все возможные коэффициенты подобия.

Пункт «а» он решил бы и без бумажки. Но второй… второй одним своим существованием заставлял сердце ёкать. «Все возможные» — это означало бесконечность. Не просто числа и дроби, а все мыслимые и немыслимые значения, о которых он понятия ещё не имел. Однако Гарри был не из тех, кто сдаётся. Он упрямо штурмовал задачу, перепробовал кучу подходов — и в конце концов добрался до системы из двух уравнений. Та, к его отчаянию, содержала четыре неизвестных и никак отчего-то не желала решаться. Он потёр переносицу, прикрыл глаза на секунду — картинка не прояснилась.

Как назло, он сломал уже одно перо, от последней страницы дневника осталась едва ли четверть, а конца-края решению не было видно. Придётся браться за последний чистый — тот, что он раздобыл в Волшебной комнате, ведь все пергаменты они с Терри тоже исписали.

Гарри вздохнул, отложил перо и поднялся. Стул громко скрипнул по полу — Гарри даже не заметил этого. Потянулся к полке над столом — туда, где теснились дневники, один за другим, исписанные почти до последней строчки, и учебники. Пальцы скользнули по обложкам, нащупали последний — самый старый из всех.

— Начнём сначала, — вздохнул он.

Дневник был чист, как и в тот день, когда он нашёл его, но в левом верхнем углу на внутренней стороне обложки обнаружилась подпись: «Т.М. Риддл». Почерк был не то чтобы каллиграфическим, но, сравнивая со своим собственным, Гарри чувствовал зависть — и хотел верить, что сорок девять лет назад письму просто обучали как-то иначе.

Вещей с чужими пометками за свою короткую жизнь он повидал немало — его не так просто было смутить чужой подписью на том, что теперь принадлежало ему. Чаще всего это оказывались «Дадли», «Д. В. Дурсль» или «Даддерс» — на этикетках одежды. Но иногда попадались и более осязаемые следы — например, от зубов на украденной ручке.

Он принялся выводить слово «Собственность», как вдруг замер от доселе неизвестного чувства. Будто сам дневник тянулся к нему, нашёптывая о чём-то очень старом, забытом — о лучшем периоде жизни, которого у Гарри никогда не было. О том, что заставляет безудержно улыбаться, погружаясь в ностальгию, и напрочь выметает все прежние мысли из головы.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это необычно. Мелькнула и тут же погасла. Он тряхнул головой и снова склонился над дневником.

«Собственность Гарри Д. Поттера. Дневник №8» — старательно вывел мальчик.

Он перечертил треугольник, переписал систему и, задумчиво покусывая перо, принялся думать.

И вдруг чернила исчезли — все до последней буквы, всё, что он только что вывел: и «Собственность», и треугольник, и уравнения. Будто их и не было. А через миг они вытекли обратно, складываясь в слова, которых Гарри никогда не писал.

«Привет, Гарри Поттер. Меня зовут Том Риддл.

Непростая задача. Ты третьекурсник? Хочешь, я тебе помогу?»

Гарри уставился на строчки, чувствуя, как тело начинает мелко дрожать. Мысли стали сменять друг друга в десять раз быстрее обыденного. Первая: кто это? Вторая: откуда он знал его имя? Третья была самой неприятной: он видел всё, что мальчик написал. Он машинально прикрыл ладонью бумагу, испугавшись, что этот кто-то видит не только написанное, но и сквозь бумагу, и тут же заставил себя вернуть руку на место — прятаться было уже поздно.

В голове лихорадочно закрутились обрывки знаний. Он вспомнил о протеевых чарах из инструкции Селвина, изучавшихся на старших курсах. Но те лишь позволяли повторять написанное на страницах собеседника. Этот же дневник словно отвечал сам, используя его же чернила. И Гарри ничего не знал о такой магии.

Дрожащей рукой, стараясь, чтобы строчка не съезжала, он вывел:

«Кто ты? Или что? Ты видишь всё, что я пишу? Что ещё ты видишь?»

Слова исчезли, и через несколько секунд на чистом листе проступили новые — ровные, спокойные, без единой помарки:

«Меня зовут Том Риддл, можешь называть меня просто Том. Я учился в Хогвартсе, на Слизерине.

Этот дневник — моя старая работа. Я создал его в школьные годы, чтобы помогать другим ученикам. Он отвечает сам — потому что я вложил в него часть себя.

А вижу я только то, что ты пишешь. Не мысли, не то, что тебя окружает. Только слова на бумаге. И да, каждое твоё слово. Это свойство дневника, Гарри. Ничего личного. Кстати, какой сейчас год?»

Гарри перечитал ответ дважды. Слизеринец создал дневник, чтобы помогать другим. Звучало не слишком правдоподобно. Он вывел, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы:

«Почему ты мне помогаешь? Что тебе с этого?»

Ответ пришёл не сразу — будто Том обдумывал, стоит ли вообще удостаивать Гарри объяснением. А когда строчки проступили, они выглядели чуть иначе: более выверенными.

«Тоже слизеринец? — спросил дневник. — А что до твоего вопроса… Скучно, Гарри. Невыносимо скучно. Ты вряд ли поймёшь, что значит сидеть в полной темноте годами, не имея ни голоса, ни собеседника, только свои собственные мысли, которые ходят по кругу. Помогать — это хоть какое-то занятие. Весь мой досуг, если можно так выразиться. Кстати, может, всё-таки скажешь, какое сегодня число?»

Гарри замер. «Ты вряд ли поймёшь» — эти слова кольнули его сильнее, чем он ожидал. Потому что он как раз понимал. Одиночество, темнота чулана, мысли, замыкающиеся в себе, — всё это было, как бы он ни пытался забыть. Но, разумеется, делиться этим он не собирался. Вместо этого он размышлял, стоит ли отвечать на последний вопрос. Год и курс — не такая уж тайна.

«1992, — вывел он после недолгой паузы. — 22 июня. Я закончил первый курс. Слизерин».

«Вот как, — буквы на секунду замерли, словно Том переваривал услышанное. — Последний раз я говорил с живым волшебником в 1945-м. Сорок семь лет. Долгий срок.

Но не будем об этом.

Арифмантика в моё время начиналась с третьего курса. Ты любишь забегать вперёд или программа изменилась?»

Гарри чуть дольше обычного поводил пером над страницей, прежде чем начать писать. Вопрос был простым, но ему почему-то захотелось не просто ответить «да» или «нет», а добавить что-то ещё — совсем чуть-чуть, чтобы стало ясно: это его собственный выбор. Он вывел, стараясь, чтобы буквы не выдали этого неуместного желания:

«Программа не изменилась. Я просто забегаю вперёд».

«Необычно, — заметил дневник. — Для первокурсника. Что скажешь на моё предложение помочь?»

Гарри не ответил сразу. Он смотрел на строчки, и в голове снова зароились сомнения. С чего он вообще верит этому Тому? Гарри вдруг вспомнил странное, приятное ощущение, когда он впервые написал в этом дневнике. И теперь оно казалось едва ли не зловещим.

И всё же задача не решалась. Совсем. И потом, что он терял? Если с Томом что-то не так, он всегда успеет выбросить дневник. А если нет…

«Давай, — вывел он после недолгого колебания. — Помоги».

Строчки исчезли. А через секунду выступили снова — чуть быстрее, чем прежде:

«Хорошо. Ты очень быстро соображаешь, Гарри. Не каждый первокурсник додумался бы до системы, которую ты вывел. Ты сам до этого дошёл?»

Гарри почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не от гордости, нет, а от неожиданности. Похвала пришла оттуда, откуда он её не ждал, и это сбивало с толку.

«Сам», — написал он коротко.

«Впечатляет, — ответил дневник. — Такое встречается нечасто. Ладно, напомни, что тебе нужно найти в этой задаче».

«Коэффициент подобия».

«Хорошо, — буквы на секунду замерли. — Представь, что у тебя уже есть все значения. Все длины, все стороны. Тебе их скажут потом, когда останется только подставить. Сможешь вывести формулу, чтобы дойти до этого момента?»

Гарри нахмурился. Обычно помощь выглядела иначе — ему просто давали ответ или подробную инструкцию. Но этот… этот подталкивал, заставлял думать самому. Внутри шевельнулось что-то похожее на любопытство, смешанное с осторожностью.

«Попробую».

И Гарри попробовал. Пока Том не отвечал, дневник, к его облегчению, оставался просто дневником, и чернила не исчезали. Он сделал всё согласно совету, но получившееся равенство, на взгляд Гарри, нисколько не упрощало ситуацию:

y⋅(2k-1)=z⋅(k²-k+1)

Том направил его и здесь: правая часть положительная, а значит, и левая должна быть такой.

«…значит, коэффициент больше, чем одна вторая», — вывел Гарри внизу страницы.

«Теперь ты можешь выразить иначе или…»

«Зачем? — написал Гарри торопливо, но ответ Тома уже унёс его собственные, предыдущие строки. Те самые выкладки, которые он только что вывел, — всё, до последней буквы, исчезло, вытесненное новыми словами дневника. Он раздражённо выдохнул: — Я уже решал похожее. Тут просто симметрия».

«Верно. Быстро схватываешь», — снова похвалил Том.

Гарри аккуратно отметил пункт в задачнике как решённый и откинулся на спинку стула. Внутри разливалось странное тепло — не то удовлетворение от завершённой работы, не то что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Но почти сразу же это тепло рассекло иное чувство: что-то внутри жалобно скрежетнуло, будто несмазанный механизм, пытающийся провернуться вхолостую.

«Том, — впервые обратился он по имени. — Как ты создал этот дневник? Как он вообще работает? Нельзя же просто заставить его заучить ответ на любой вопрос».

Строчки исчезли на несколько секунд — дольше, чем обычно. Гарри уже подумал, что дневник замолчал, но потом буквы проступили снова, чуть более мелкие, будто Том старался уместить в одной фразе то, что требовало целой лекции.

«Я не заучивал ответы, Гарри. Это было бы бесполезно — вопросы никогда не повторяются. Я — слепок. Отпечаток того, кем я был, когда создавал этот артефакт. Когда ты пишешь, я вижу твои слова и отвечаю так, как ответил бы я сам, будь я рядом. Понимаешь?»

Гарри понимал и не понимал одновременно. Отпечатками ушедших душ были привидения. Волшебные картины. Даже полтергейсты, в некотором смысле. Но дневник... он был чем-то иным.

«То есть ты… ненастоящий? — написал он осторожно. — Не человек? Как картина или призрак?»

Чернила впитались в страницу. Пауза затягивалась. Гарри уже начал жалеть, что спросил, но потом буквы проступили снова.

«Нет, Гарри. Я — не картина и не призрак. Я — это я, только без тела. И знаешь, что самое важное? Этот дневник теперь твой. Только твой. Я не хочу, чтобы кто-то ещё узнал о нас. Не потому, что боюсь. Просто если о нас узнают, дневник изымут — такие ценные артефакты не оставляют детям. Их отправляют на изучение. И тогда я больше ничем не смогу тебе помочь. А мне бы этого не хотелось. Надеюсь, тебе — тоже. Понимаешь?»

Гарри представил, как дневник забирают. И почему-то эта мысль была невыносима.

«Понимаю».

«Хорошо. Я рад, что ты понимаешь. Тогда продолжу. Я сохранил не просто облик или несколько заученных фраз как привидения. Я сохранил себя — ум, воспоминания, способность думать. И я могу не только хранить, но и делиться. Например, показать тебе тайны Хогвартса, которые я обнаружил за пять лет. Или просто — как выглядела школа пятьдесят лет назад. Если ты, разумеется, захочешь».

Гарри почувствовал, как жар подступил к лицу, а во рту пересохло.

«Как ты можешь их показать? Ты же просто дневник».

«Наполненный воспоминаниями, Гарри. И я могу поделиться с тобой ими. Не словами — образами, звуками, даже запахами. Ты увидишь то, что видел я. Услышишь то, что слышал. Как если бы ты сам там был. Это гораздо лучше, чем любые книги. И никто об этом не узнает, потому что это будет только между нами. Но решать, конечно, тебе».

От открывшихся возможностей у мальчика голова пошла кругом. И вдруг на него, точно ушат холодной воды, обрушился голос миссис Диггори.

— Гарри, завтрак!

Он судорожно захлопнул дневник и вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Он сунул дневник между учебниками, одёрнул свитер и, уже на ходу поправляя воротник, поспешил на кухню.

За завтраком Гарри никак не мог отделаться от мысли о предложении дневника посмотреть воспоминания. Он никогда не слышал, чтобы артефакт позволял погрузиться в чужую память, и даже не предполагал, что такое возможно.

Он сидел, механически жуя тост, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение. Горячий чай, запах омлета, разговор родителей Седрика — всё это вернуло его в мир, где дневнику, который говорил с ним человеческим голосом и обещал показать воспоминания, не было места.

А потом Гарри подумал: а что, если Том врёт? Что, если всё это — хитросплетённая ловушка?

Он с горечью осознал, что должен был проверить дневник ещё на восьмом этаже Хогвартса. Или хотя бы после встречи с Люциусом Малфоем. Или...

— Гарри? Ты не хочешь со мной? — вывел его из забытья вопрос миссис Диггори.

Мальчик встрепенулся, перевёл взгляд.

— Куда, мэм?

— Я говорила, — она слегка поджала губы прежде, чем ответить, — что после обеда иду на рынок.

— Повнимательнее, сынок, — рассеянно произнёс мистер Диггори, читавший газету.

Миссис Диггори бросила на мужа взгляд, слегка вздохнула и закончила:

— Не хочешь со мной?

— Нет, мэм. Сегодня мне что-то не хочется, простите, — ответил Гарри.

— Ничего страшного.

Мальчик встал и направился к раковине.

— Мам! — воскликнул Седрик. — А мы можем сегодня в Косой переулок сходить? Ну, или завтра?

— Можем, конечно, — начала она. — А что? Тебе что-то нужно?

— Ну так, — пожал плечами юноша. — Сегодня «Нимбус 2001» в продажу вышел.

Мистер Диггори оторвался от газеты, вздохнул, но Седрик тут же зачастил, не дав ему сказать ни слова:

— И у меня средство для чистки палочки кончилось. А у Гарри пергаменты. Ему не на чем эссе писать.

Все взгляды скрестились на Гарри, и он едва не оступился. Он не ожидал, что Седрик заметит это.

— Гарри, а что же ты не сказал? — спросила миссис Диггори.

— Я просто… ну… — замялся он. — У меня ещё дневники были.

— Но ты же не можешь сдать профессорам их, — резонно заметил мистер Диггори. Он встретился взглядом с женой и спустя несколько секунд кивнул. — Давайте тогда завтра. Сегодня мы с матерью хотели в сарае прибраться, от лишнего избавиться. Если вы, конечно, не хотите нам помочь.

— Завтра так завтра, — тут же отозвался Седрик, с энтузиазмом принимаясь за вторую половину омлета.

Гарри кивнул и направился к себе в комнату. Войдя, он плотно притворил дверь и поспешил к столу. Взял со стола дневник Риддла, покрутил его в руках и вдруг понял, отчего внутри всё так тревожно скреблось: он не чувствовал магии, исходящей от предмета. Ни капельки, ни проблеска. И это не встревожило его раньше.

Он вытащил из кармана палочку, нацелил её, взмахнул и прошептал:

— Малюм Ревелио!

Ничего не случилось.

— Специалис Ревелио! — и вновь безрезультатно.

Гарри прикусил губу и попробовал снова:

— Инспицио! — он замер, вслушиваясь. Тишина. — Спекуларум! — снова ничего.

С каждым опробованным заклинанием морщинка меж бровей становилась всё заметнее, а в груди разрастался холод. Он применил даже чары поиска ядов, но и они не дали ответа.

Осознание собственной беспомощности пришло не сразу. А когда это случилось — Гарри почувствовал, как заледенели кончики пальцев. Если этот дневник не поддался проверке, значит, и другие вещи могут быть не тем, чем кажутся. Книги, полученные от Снейпа. Мантия от Дамблдора. Тот томик Гриндевальда. Или безвредная на вид красная лента, что едва не стоила ему жизни в Запретном лесу.

Он тогда тоже ничего не почувствовал. Ни магии, ни опасности. Только когда стало поздно.

Гарри перевёл дыхание. В горле пересохло. Он вдруг остро, почти до тошноты, осознал, как легко всё может повториться. Как просто — взять в руки что-то безобидное, успокоиться, расслабиться — а потом очнуться на холодной земле с запёкшейся кровью на лице.

Он посмотрел на дневник. Тот лежал на столе — старый, потрёпанный, с виду самый обыкновенный. И от этого становилось ещё тревожнее.

Выходит, он никогда не может быть уверен наверняка. Никогда.

Он медленно, словно боясь спугнуть, раскрыл дневник, направил палочку в центр страницы и произнёс:

— Апарекиум!

На миг ему почудилось свечение — и в тот же миг сердце ухнуло в пятки. Это оказалось новым посланием от Риддла.

«Твоя осмотрительность, равно как и эрудированность, не перестают удивлять. Приятно, разумеется.

Однако сам понимаешь: я позаботился о защите — иначе моё творение скопировали бы или уничтожили.

Но подумай: зачем мне вредить тебе? Ты — мой первый собеседник за сорок семь лет.

Кстати, Гарри, если хочешь, могу научить тебя ещё нескольким распознающим чарам».

Гарри перечитал строки дважды, но отвечать не стал. Потёр переносицу, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть напряжение, захлопнул дневник и спрятал палочку.

В тот же миг за дверью послышались шаги. В комнату вошёл Седрик, снял метлу с креплений, достал полироль и уселся на кровати. Отчётливо запахло деревом, пчелиным воском и сладковатым составом.

Гарри скользнул взглядом по полке слева от Седрика, потом посмотрел на него самого.

— А ты всегда с родителями всюду ходишь? — спросил Гарри, вертя в пальцах перо.

Седрик поднял голову от метлы.

— Ну, не всегда. А что?

— Да так, — Гарри пожал плечами. — Просто думал… тебе же уже пятнадцать. Ну, почти. Мы могли бы и сами сходить.

Седрик почесал затылок.

— Не знаю… Надо у мамы спросить.

Гарри отложил перо и усмехнулся с лёгким превосходством.

— Меня вот с пяти лет одного в магазин отправляли. И ничего. А тебе пятнадцать — и ты всё… — он не закончил, махнул рукой и отвернулся.

Седрик на мгновение задержал взгляд на лице Гарри — со странной, почти взрослой серьёзностью, которую Гарри у него никогда не замечал.

— Ладно, умник, — сказал он наконец. — Спрошу. Если отпустят — пойдём вдвоём. Только ты под мою ответственность, — он слегка усмехнулся, уже отворачиваясь. — Смотри, не подведи.

Седрик вышел. Дверь за ним закрылась, и Гарри остался один.

«Что ж, — подумал он. Мысль эта была ровной, как затянутое ряской озеро. — До Лондона доберусь. А там… там и разберёмся, кто ты такой, Том Риддл».

Он снова взял перо, но писать не решился. Пусть Том пока подождёт. Прежде чем продолжать этот странный разговор, Гарри проверит каждое слово. А когда правда будет в его руках — тогда и решит: оставить дневник или уничтожить.

* * *

— Спейр! — рявкнул один из зрителей, не в силах сдержать азарт.

Высокий старик, которого здесь все называли Брайан, уже ставил обратно сбитые девять кеглей, когда второй товарищ его соперника — небритого, помятого мужика в застиранной футболке — назвал счёт. Старик оттянул шар на нитке — бум! — пять деревянных кеглей разлетелись веером, звякнув о стенку.

— Партия! — провозгласил комментатор с таким видом, будто сам сбил все кегли. — Сто пятьдесят шесть — сто шестьдесят.

Брайан усмехнулся в седые усы, ничуть не расстроившись. Он вообще проигрывал чаще, чем выигрывал, но приходил в этот паб каждую последнюю субботу месяца. Паб был одним из немногих искренних мест — здесь не смотрели на одежду, не оценивали толщину кошелька и не шептались за спиной. Здесь просто бросали деревянные шары в кегли и пили эль.

Мужик напротив — тот, что выиграл, — хлопнул себя по коленке, довольно крякнул и принялся наливать себе из запотевшей бутылки.

— Скажи, Брайан, — спросил он, запрокидывая голову и с наслаждением делая глоток, — а сколько тебе лет-то? Ты ж ещё при Эдуарде родился, поди?

Старик мягко улыбнулся, взял свою кружку — тёмное дерево, потемневшее от времени и десятков тысяч касаний.

— Сто десять, — ответил он просто, без рисовки, и сделал глоток.

Мужик поперхнулся. Поперхнулся так, что из носа потекло, закашлялся, замахал руками. Его приятель — тот самый, что считал очки, — ошарашенно уставился на Брайана, потом перевёл взгляд на соперника, будто проверяя, не ослышался ли.

— Чего?! — выдавил наконец мужик, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Сто десять? Ты, Брайан, случаем, не того? — он покрутил пальцем у виска. — Не из психушки сбежал?

Брайан негромко рассмеялся.

— Секрет долголетия прост, — сказал он, ставя кружку на стол. — Кружка хорошей медовухи или шенди по выходным. Побольше зелени. И поменьше жареного.

Мужик посмотрел на свою жирную рыбу с картошкой фри, потом на старика. Хмыкнул, покачал головой.

— Ну, — он махнул рукой, — лучше уж дожить до семидесяти, чем до ста десяти, питаясь последние шестьдесят лет одной травой.

— Семьдесят — это тоже неплохо, — согласился Брайан. — Главное, чтобы годы не прошли даром.

Он поднял кружку. Мужик, всё ещё с сомнением глядя на него, чокнулся.

* * *

Полчаса спустя, теребя в кармане набалдашник палочки и напевая знакомую с детства мелодию, бывший старик-магл, Альбус Вульфрик Персиваль Брайан Дамблдор, теперь уже в зелёной мантии с узорчатыми краями рукавов, шагал по району Камден к ближайшему пустырю.

— Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс, научи нас хоть чему-нибудь...

Он шёл и напевал, сам не замечая того. Слова гимна, которые он выучил ещё мальчишкой, в те далёкие годы, когда бороды ещё не было и в помине, а в висках не серебрилось ни волоска, лились сами собой.

— ... молодых и старых, лысых и косматых...

Голос, конечно, уже не тот — севший, с хрипотцой, но мелодия всё та же. Та, что звучала в Большом зале, когда он сидел за столом Гриффиндора, потом — за преподавательским. Та же, что распевала тысяча голосов — детских, юных, а потом, спустя годы, уже их детей.

Он свернул в переулок, заставленный мусорными баками. Над головой вздымались дома, сложенные из кирпича — тёмно-коричневого, терракотового, рыжего, цвета горчицы и запёкшейся глины. Стена пестрела, переливаясь оттенками, и казалась живой. Окна то и дело вспыхивали на солнце, отбрасывая на тротуар рваные золотые прямоугольники, которые тут же гасли.

— ... возраст ведь не важен...

Альбус Дамблдор остановился, поднял голову к тёмному лондонскому небу, где редкие звёзды проглядывали сквозь серое полотно. Внутри шевельнулось нечто — не боль, не вина, а так… давняя тяжесть. Та, что не проходит, а только глубже оседает с каждым годом, когда оглядываешься на прожитые победы и поражения — и уже не можешь сказать, что из них далось легче.

— ... а важна лишь суть...

Сколько их прошло перед ним? Тысячи учеников. Большинство остались в памяти лишь общим пёстрым пятном — всполохи мантий, обрывки смеха, шёпот в проходах. А вот тех, кого он не уберёг… помнил слишком хорошо. Даже лучше, чем своих первых учеников.

— Хогвартс, Хогвартс...

Почти век. Целая жизнь, и ещё одна, и ещё одна. А он всё здесь — шагает по магловскому району, где его вряд ли кто-то мог себе представить. И уже почти не помнит, каково это — просто быть. Без груза власти, без пророчеств, без чужих судеб, завязанных на одном его слове.

Он вздохнул, выпрямился, повернулся на месте — и мир вокруг сжался, потемнел, а через мгновение разжался уже в другом месте. У входа в «Клюв и Хохолок», где ветер нёс запах реки и хвои. Хогсмид ещё только просыпался.

Целое поколение. Дамблдор не раз возвращался к этой мысли за последние годы. Они упустили их — тех, кто рос в тридцатые и сороковые, слушая разговоры отцов о превосходстве магов над всеми остальными. Увлеклись войной с Гриндевальдом, потом — послевоенным устройством, страхом новой вспышки, а дети просто росли. И впитывали. А он, великий волшебник, кавалер ордена Мерлина, — он безмолвствовал. Думал, что всё образуется само собой, что дети не повторят ошибок отцов. Верил в лучшее. Осторожничал.

И ошибся. И тогда пришла расплата — не сразу, но неумолимо. Дети выросли. Стали теми, кого потом назовут Пожирателями Смерти. Их дети и внуки — те, кто сейчас сидит на слизеринских скамьях, — с пелёнок впитали ту же отраву. Потому что он, Альбус Дамблдор, победитель Гриндевальда, — промолчал, когда надо было кричать.

Он вспомнил тот разговор. Сорок третий год. Хагрида вот-вот исключат — безвинно, он знал это, — а Том Риддл, староста, любимец профессоров, сидит напротив него в пустом классе и смотрит своими тёмными, непроницаемыми глазами. Дамблдор тогда сказал: «Я знаю. Я не могу доказать, но я знаю». И пригрозил — если Том ещё хоть раз переступит черту, он обрушит на него всё, что сможет. Не потому, что был уверен в победе. Просто другого выхода не было.

А Том улыбнулся. Вежливо, спокойно, с тем безразличием к чужой жизни, от которого у Дамблдора до сих пор мороз шёл по коже. «Я не понимаю, о чём вы, профессор», — сказал он. И вышел.

У Дамблдора тогда не было власти, не было доказательств. Только предчувствие. И всё, что он сумел — отговорить Диппета от назначения Тома профессором.

А потом грянуло лето сорок пятого. Гриндевальд пал. Дамблдор, оглушённый собственной победой, вернулся в Британию только в ноябре. И узнал: одна старая волшебница мертва, а Том Риддл, работавший у неё, исчез. Уехал за границу — и никто не знал, куда именно.

И теперь, впервые за много месяцев, Дамблдор позволил себе задать вопрос, который он гнал от себя всё это время: а что, если Гарри — не второй шанс, а всего лишь повторение? Тот же факультет. Та же жажда признания. Те же глаза — другие по цвету, но так же быстро учатся скрывать то, что думают на самом деле.

Нет. Всё же не то. Он не мог объяснить этого даже себе, но в парке, в тот первый вечер, он не увидел в этих глазах холодной бездны. Там были боль, страх, недоверие — но не пустота. Том никогда не боялся. Не боялся никого и ничего, кроме потери контроля. Страх Гарри — странное дело — внушал надежду.

Но надежда порой слепа.

Дамблдор пытался следовать старому плану, лишь слегка подправляя его. А потом мальчик оказался совсем не таким, как он предполагал. Не таким, как его отец, который дружил с Блэком и оборотнем, никого не стесняясь. Не таким, как его мать, которая, вопреки всем предрассудкам, пять лет дружила со слизеринцем, пока сама не решила, что пора остановиться. Гарри вырос замкнутым, насторожённым, недоверчивым. И Дамблдор часто ловил себя на том, что не понимает — как он сам это упустил? А Арабелла?

Он перебирал в памяти их встречи. Сначала мальчик сжимался, но слушал. Потом отвечал, но не раскрывался. А к весне, как ему стало казаться, — начал бояться. Не Минерву, не Северуса. Его. Дамблдор помнил тот разговор после Хэллоуина, когда Гарри вдруг замер, побледнел, и его затрясло — тогда, в кабинете. Он подумал: просто устал, переволновался. Но мальчик смотрел на него с ужасом, а он не понял почему. Не понял, что уже в первый вечер, в парке, сам на миг потерял себя — эмоции тогда захлестнули его, страх, что он ошибся, что перед ним вовсе не Гарри, а тот, другой. Тот давний взгляд из кабинета трансфигурации — холодный, пустой — на секунду померещился ему в этих зелёных глазах. И его магия, подчиняясь этому страху, хлестнула по мальчику резкой волной. А потом он взял себя в руки, и Гарри перестал дрожать. И Дамблдор решил, что всё позади. Но теперь, оглядываясь, он видел: тот миг остался с мальчиком навсегда. Просто он не хотел себе в этом признаваться.

И всё же — при всех этих ошибках, при всей своей слепоте — было в Гарри одно качество, которое Дамблдор разглядел сразу и за которое ухватился как за нить, способную вытянуть его из любой тьмы. Гарри не принял идеологию чистокровности. Не потому что кто-то объяснил — он просто не умел делить мир на высших и низших. Для него Хагрид оставался Хагридом, Флитвик — Флитвиком. Без оговорок, без снисходительного «да, но…». В этом — в его дружбе с мисс Грейнджер и помощи мистеру Лонгботтому — было больше надежды, чем в любом пророчестве.

А потом что-то изменилось.

Дамблдор не мог сказать, когда именно. Между Хэллоуином и январём, в той тёмной щели, где заканчивается осень и начинается зима. Конфликт факультетов, травля, одиночество — и Гарри оказался между двух огней. Он сделал то, чего Дамблдор не ожидал: отстранился и закрылся ещё плотнее.

Испытания не закалили его. Они оставили трещины, которые с каждым разом становились глубже. Гарри перестал протягивать руку. Он принимал помощь, но не благодарил. Соглашался на разговоры, но не делился. Вежливость стала стеной. И Дамблдор, глядя на это, чувствовал, как внутри разрастается тяжёлое, липкое ощущение — что он снова ошибся.

История, которая начала было сворачивать с проторённой дорожки, снова покатилась по накатанной колее.

Как когда-то Том, Гарри потянулся к Слагхорну. Не за знаниями — те давались всем, — а за вниманием, за связями, за возможностью быть замеченным не как «Мальчик-Который-Выжил», а как… кто-то больший. Слагхорн, старый лис, почуял выгоду и с радостью открыл дверь.

И ещё одно совпадение: сближение с Теодором Ноттом. Сыном Таддеуса — того самого, кто учился с Томом, кто носил Метку и отделался лёгким испугом. Дамблдор не знал, случайно ли это. Но он видел, как мальчик, который прежде держался особняком, начал проводить время с Ноттом. Как они спорили о чём-то, как Нотт смотрел на Гарри с почтительным вниманием. И Дамблдор отгонял эту мысль — тщетно.

А ещё был парселтанг. Гарри не понимал, откуда у него этот дар, и мучился, перебирая книги, выспрашивая Слагхорна. Дамблдор видел это, но не вмешивался — боялся, что правда сделает только хуже. Потому что связь Гарри с Тёмным Лордом была глубже, чем шрам на лбу. Шрам — только метка. А парселтанг — это кусочек самого Тома, оставшийся внутри. Или то, что он, сам того не желая, передал ребёнку.

И Дамблдор боялся не самой правды. Он боялся, что Гарри, узнав её, примерит маску. А маски, как известно, срастаются с лицом.

Замок встречал его привычной тишиной. Утреннее солнце только начинало золотить верхушки башен, и длинные тени от деревьев Запретного леса ложились на траву чёткими, неподвижными полосами. Дамблдор прошёл через ворота, и тяжёлая магия школы — древняя, впитавшая в себя века — накрыла его с головой, как тёплое одеяло.

Дамблдор вздохнул, отгоняя мрачные мысли. Слишком часто он оглядывался назад — и это не приносило ничего, кроме глухой, ноющей боли. Этот урок он выучил давно, когда ещё верил, что можно всё исправить. Девяносто девятый — слишком давняя осень, чтобы помнить каждую деталь, но груз той потери он не забыл до сих пор. Прошлое, увы, не исправить. Никакой магией, никакой силой. Оно остаётся с тобой, как память о тех, кого уже не вернуть. Но жить в нём — значит проиграть будущее.

Вот что он уяснил тогда — и с тех пор не раз пытался забыть, но каждое новое потрясение возвращало эту тяжесть на место.

Мёртвые не возвращаются. Но живых ещё можно спасти.

Он ускорил шаг, вошёл в замок и поднялся в свой кабинет. Не тратя времени, взял несколько измерительных и маскирующих приборов и аппарировал к дому Диггори — на почтительное расстояние, позволяющее хозяевам заметить гостя без спешки.

Дверь отворилась, и ему навстречу зашагал Амос.

— Альбус, рад вас видеть. Я как раз стал задаваться вопросом, не отвлекли ли вас дела, — мужчина в фетровой шляпе неопределённо махнул рукой.

— Ничуть, Амос, — устало улыбнулся Дамблдор. — Боялся, что вы ещё не встали.

— Что вы, мы уже давно на ногах.

Из окна второго этажа за ними следили два мальчика: Гарри и Седрик. Заметив их, директор Хогвартса слегка кивнул.

«Но всё же, — подумал он, глядя на шрам Гарри, — сколько в тебе Тома, а сколько — Волдеморта? И хватит ли у меня сил, чтобы ты не стал ни тем, ни другим?»

— Так, давайте последний раз, — миссис Диггори приложила ладонь ко лбу и посмотрела в окно, будто перечитывала невидимый список.

Седрик выразительно вздохнул, закатил глаза к потолку.

— Деньги взяли?

— Да, — Седрик дёрнул плечом и тут же принялся негромко бренчать монетами в кармане, будто подтверждая: вот они, деньги, всё при мне, можно уже заканчивать.

— Сумки, рюкзаки?

— Да.

— Гарри, ты?

— Да, мэм.

Миссис Диггори направилась к комоду у выхода, выдвинула ящик, достала сумочку, пощёлкала замком.

— Так, Седрик, — она выудила несколько монет и протянула сыну. — Вот тебе ещё четыре сикля, если вдруг Дырявый котёл будет закрыт, чтобы вы могли добраться другим камином.

— Котёл закрыт только ночью, — с лёгким раздражением напомнил Седрик и бросил быстрый взгляд на Гарри.

— Пусть лучше будет, — она выпрямилась, окинула их взглядом и вдруг всплеснула руками. — А, кулоны! Кулоны проверьте.

Седрик вздохнул — протяжно, безнадёжно, как человек, который смирился с судьбой. Он перестал бренчать, высунул руку из правого кармана и сжал кулон в форме серебряного единорога на шее. В отличие от него Гарри не делал лишних движений. Едва миссис Диггори сказала «кулоны», он тут же коснулся своего — как солдат по команде. Женщина утвердительно кивнула.

— Мы же в Косой, а не в Лютный в конце концов, — буркнул Седрик, поворачиваясь к камину.

— Да, кстати, — миссис Диггори выпрямилась и подняла палец — точно так же, как и её муж, когда подчёркивал особо важное. — Если кто-то под любым предлогом поведёт вас в Лютный переулок…

— Ну мам! — воскликнул Седрик, оборачиваясь. Он прицокнул, поправил ремень сумки и добавил уже тише: — Нам же не пять лет, мы всё понимаем.

— Хорошо, я рада. Тогда, кажется, всё.

Седрик оживился, хлопнул Гарри по плечу.

— Пошли, — бросил он, зачерпнул летучий порох и шагнул к камину.

— Приглядывай за Гарри! А ты, Гарри, смотри, чтобы Седрик не слишком долго новым «Нимбусом» любовался. Жду вас к обеду! — миссис Диггори выдохнула. — Теперь точно всё. Удачи!

Седрик бросил порох в огонь. Пламя взметнулось, полыхнуло ярче и увлекло его. Гарри взял щепотку пороха, шагнул в камин, чётко произнёс «Косой переулок» — и мир свернулся в тугую воронку.

* * *

Гарри вывалился из камина, зацепился ногой за бортик и рухнул на колени. Монеты в кармане укоризненно звякнули, из-под мантии вылетела серая пыль. Седрик, уже стоявший у одного из треногих стульев возле стойки, отвернулся, пытаясь скрыть улыбку.

В «Дырявом Котле» было немноголюдно. За центральным столом сидела компания — четверо или пятеро, склонившись над газетами, и о чём-то негромко спорили. В углу, у закопчённого окна, устроилась ещё пара — постарше, с кружками, читали молча. Воздух, тёплый, застоявшийся, хранил привычный с прошлого лета пряный запах.

Стены, когда-то светлые, потемнели от копоти и времени. Бесчисленные картины в грубых рамах глядели со всех сторон — волшебники, пейзажи, тарелки с дичью. А деревянные столы пестрели глубокими царапинами и круглыми липкими пятнами.

Седрик толкнул дверь, вышел на улицу. Гарри — следом.

Юноша принялся постукивать палочкой по камням, отсчитывая удары. Гарри, прислонившись к каменной стене, оглядел узкий проулок. Некогда красный кирпич выцвел до блёклого серого оттенка, мусорные баки стояли переполненные. В воздухе висел тошнотворный табачный дух.

«Вот она, входная дверь Волшебной Британии», — подумал Гарри, смотря на возникающую арку.

Ясное утреннее небо слепило, точно фонари в вечерней темноте. По мостовой скользили блики от витрин. Не успела арка сомкнуться за их спинами, как Гарри заметил группу из нескольких мальчишек, столпившихся у магазина по правую руку от них.

Они были разного возраста — от восьми до двенадцати, наверное, — и все как один прилипли носом к витрине «Всё для квиддича». Их мантии, новенькие или бережно хранимые старшими родственниками, уже успели помяться в толпе.

Сквозь стекло доносился возбуждённый гул волшебников. Гарри никогда не был в метрополитене столицы, но именно так представлял себе его в час пик. Седрик, уже распахнувший дверь, остановился. Глаза его блестели.

— Ладно, ты иди. Я быстро, — сказал Гарри и кивнул куда-то влево.

Брови Седрика удивлённо приподнялись.

— Что значит «быстро»? Мы...

— Мне нужно на почту, — перебил его Гарри и высунул из кармана краешек письма.

— Письмо отправить? Давай потом. Сначала ненадолго зайдём сюда, — Седрик махнул рукой в сторону витрины. — Неужели тебе ни капельки не интересно? Это же новый «Нимбус»! Он разгоняется до ста тридцати пяти миль, а форма…

— Не. Не интересно.

Седрик на миг растерялся, будто его облили водой.

— Стой! — воскликнул он, едва Гарри шагнул. Гарри вздрогнул и попятился, будто его не окликнули, а ударили. — Мама сказала не разлучаться. Тебе что, прямо сейчас не терпится? Мы же ненадолго! Оглянуться не успеешь — и дальше пойдём. Кому хоть письмо?

— Какая разница? Это же всего через дорогу. Ты иди. Я через пять минут приду.

Гарри развернулся и зашагал.

Седрик остался стоять с открытым ртом. Проводил взглядом спину, чёрную взлохмаченную макушку, быстрый шаг, не зная как остановить.

— Только быстро! — крикнул он вдогонку, когда Гарри уже отсёк половину пути.

Он потоптался ещё у входа, перекатывая монеты в кармане, потом вздохнул и вошёл внутрь.

Во «Всё для квиддича» было не протолкнуться. Магазин, обычно просторный, сегодня напоминал потревоженный муравейник: родители с детьми, стайки мальчишек, толкотня у витрин и прилавков. Седрик протиснулся к стойке, где на пьедесталах замерли новинки.

Слева и справа на деревянных стендах расположились «Небесная коса 6» и «Комета 280». Тоже новые модели, но на них мало кто обращал внимание. По центру же, на отдельном пьедестале, парил «Нимбус 2001» — чёрное древко с серебряным отливом, длинные прутья с хищным изгибом. Он был чуть короче прошлогодней модели, но прутья — длиннее, тоньше. На утолщении древка красовался логотип — резкий, агрессивный, совсем иной, чем у «Нимбуса 2000». Стремена, большие, вращающиеся, сами подстраивались под ногу.

Под мётлами, чуть в стороне, мужчина средних лет пылко увещевал семейную пару. Их сын, чуть младше Седрика, стоял впереди, переминался с ноги на ногу и то и дело поправлял спадающие брюки. Консультант горячо жестикулировал, рассказывая о преимуществах новой модели перед прошлогодней, показывал на обтекатель и стремена. Цена на табличке — восемьдесят пять галлеонов — выскакивала и тут же скрывалась за чьим-то плечом, заставляя взрослых посетителей сомневаться.

Седрик не заметил, как пролетело время. Магазин гудел, толпа менялась — кто-то ушёл, кто-то пришёл. Он всё смотрел и пытался представить, каково это — лететь со скоростью сто тридцать пять миль в час.

Когда он наконец очнулся и оглянулся, Гарри нигде не было. Седрик вытянул шею, поднялся на цыпочки — только чужие макушки. Светлые, рыжие, каштановые, аккуратно причёсанные или спутанные, но ни одной чёрной, торчащей во все стороны, как у Гарри.

— Да где же ты? — пробормотал он, в третий раз оглядывая толпу.

Внутри шевельнулось что-то неопределённое — не злость, нет, скорее лёгкая горечь. Гарри, наверное, специально подбил его, чтобы они пошли без родителей. С ними он бы не улизнул. А Седрик повёлся. Чувство одураченности кольнуло под рёбрами.

Но вскоре его сменила тревога. А если с ним что-то случилось? Косой переулок, конечно, место безопасное, но мало ли. В его возрасте Седрику было ужасно интересно, что же там, в Лютном переулке. Или как живут маглы. Хотя в отличие от него, Гарри там наверняка сориентируется... А может, свернул не туда, потерялся? Или…

Он попытался представить, что именно могло случиться, но не мог зацепиться ни за одну мысль. Только сердце глупо и часто забилось в груди.

Седрик резко развернулся, уже собираясь пробиваться к выходу, как вдруг кто-то пихнул его в бок.

— Ну, — требовательно начал знакомый голос, — ты насмотрелся?

Седрик шумно, с облегчением выдохнул, пропустив мимо ушей колкость. Оглядел Гарри — и тут же заметил: волосы снова прилизаны гелем, как в школе, ни одного знакомого вихра.

— Ты меня обманул, — с упрёком сказал он.

Гарри мотнул головой, приставил ладонь к уху:

— Ничего не слышно. Здесь слишком шумно.

Седрик вздохнул и кивнул на дверь:

— Пошли на улицу.

Гарри кивнул, развернулся и зашагал к выходу.

Только они вышли из магазина, и на них упало несколько крупных капель. Седрик запрокинул голову — небо уже не было чистым: редкие серые тучи, словно клочья ваты, тянулись к солнцу, постепенно закрывая его.

— А ещё медленнее можешь? — с иронией бросил Гарри, сверля его взглядом. — У нас всего-то два часа!

Седрик хмуро посмотрел на Гарри, затем покачал головой, решив с ним поговорить в менее людном месте. Они зашагали вперёд, в сторону лавки Олливандера. Толпа редела, и разговоры затихали под усиливающуюся дробь дождя.

— Так, — начал Гарри знакомую песню, когда они остановились у деревянной вывески с облетевшей позолотой. — Ты иди, а я...

— Ну уж нет, — возразил Седрик. — Так не пойдёт! — он бесцеремонно схватил его за руку и, не обращая внимания на пылкие выкрики, втащил внутрь.

— Не трогай… не трогай меня! — вскинулся Гарри, вырываясь. Он мрачно уставился на фигуру Седрика, заслонившего выход. Прошло несколько мгновений, взгляд его смягчился, он вздохнул:

— Слушай, скоро будет дождь. Давай ты пока здесь всё купишь, а я…

Седрик отрицательно покачал головой и скрестил руки на груди.

— В прошлый раз ты обещал только на почту, а сам…

— Ничего я не обещал! Только сказал, что на пять минут. Кстати, я через пять минут уже вернулся, а вот ты!..

— Добрый день, — послышался тихий голос.

Ребята подпрыгнули от неожиданности, и перепалка прекратилась сама собой.

— Мистер Диггори, — обратился к Седрику мистер Олливандер. — Ясень, двенадцать с четвертью дюймов, шерсть единорога. Как поживает ваша палочка? Ухаживаете?

— Всё в порядке, сэр, — ответил Седрик, краем глаза следя за тем, как Гарри с упрямым видом забрался на треногий табурет. — Я… мы как раз хотели купить средство для полировки.

— Очень хорошо, — старичок медленно кивнул, наклонился, скрывшись из виду, и стал нашаривать что-то под прилавком. Наконец, он показался снова, опустил бутылёк на прилавок. — Десять сиклей.

Седрик принялся отсчитывать серебряные монеты. Олливандер перевёл взгляд на Гарри.

— А ваша красавица, мистер Поттер? Четырнадцать дюймов, ольха, рог василиска… Помню-помню, с вами пришлось повозиться, ох пришлось…

— С ней всё в порядке, сэр, — ответил Гарри. Его взгляд, прежде блуждавший по магазину, остановился на спине Седрика. Мальчик спрыгнул с табурета.

Седрик протянул монеты, и Олливандер уже собрался отойти, но Гарри вдруг спросил:

— Сэр, а можно владеть несколькими волшебными палочками?

— Можно, — неспешно ответил мастер, кивая. — Но обычно нет нужды. Зачем вам?

— Мало ли, — Гарри небрежно пожал плечами. — Сломается. Или кто-нибудь наступит нечаянно… переломит.

Олливандер помолчал, разглядывая его.

— Палочки фирмы «Олливандер», мистер Поттер, не так-то просто сломать, — сухо ответил он. — Это вам не хрупкие безделушки. Они служат десятилетиями, если с ними обращаться как следует. До тех пор, пока вы не направите взрывные чары в неё, палочка будет преданно служить вам.

Гарри опустил взгляд. Помялся, переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы.

— Простите, сэр, — сказал он тихо. — Я не хотел вас обидеть. Просто… задумался.

Олливандер чуть склонил голову, не говоря ни слова, развернулся и бесшумно скрылся в полумраке магазина.

Они вышли из магазина и замерли на крыльце. Дождь уже не капал — он моросил, оседая на волосах и плечах прохожих мелкой прохладной взвесью. Переулок стремительно пустел. Седрик кивнул в сторону синей вывески «Скриббулус», Гарри прищурился и вышел из-под навеса.

Магазин был небольшим, хоть и двухэтажным. Первый этаж был отведён под канцелярские принадлежности, а второй — заставлен шкафами с уценёнными книгами. Гарри отряхнул мантию, достал палочку и принялся водить ею над головой — вытягивая воду из волос и одежды.

— Ты что делаешь? — зашипел Седрик, покосившись на продавца.

— Косой переулок, — ответил Гарри с показным безразличием, не останавливаясь. — Здесь никто не засечёт.

Седрик с силой сжал челюсти, скользнул взглядом по светло-серой палочке в руке Гарри.

Та лежала в ладони так, что набалдашник приходился ниже запястья. Средний, безымянный и мизинец плотно обвивали древко, большой палец лёг наискось, а указательный возвышался над остальными и целил в свободный кончик. Неправильный хват, но поправлять его не хотелось.

Седрик покачал головой и стал подниматься по лестнице, а Гарри направился к прилавку, за которым продавец листал спортивный журнал. Без энтузиазма полистав первую попавшуюся книгу, Седрик захлопнул её, поставил на место и вдруг услышал звонкое хмыканье. Он перегнулся через перила и посмотрел вниз.

— В чём же, позволь узнать, твоя светлая голова решила замуровать его? В стене? Шкафу? Столе? — услышал он голос продавца.

— Нет, в тетрадке.

— В тетрадке? — мужчина фыркнул, потом задумчиво почесал щёку и наконец добавил уже без прежней насмешки: — Ладно, это не самая бредовая мысль.

— То есть это возможно? — спросил Гарри.

Продавец оторвался от журнала.

— А чёрт его знает, — пожал он плечами. — Шляпу же Основатели оживили. Возможно, наверное. Вот только что ты будешь делать, когда она кончится? И не замучишься ли писать постоянно?

Продавец помолчал секунду, разглядывая Гарри, потом снова уткнулся в журнал. Мальчик поджал губы, убрал пергаменты в сумку и перекинул лямку через плечо.

Он заметил, что Седрик, спускавшийся с лестницы, не сводит с него взгляда и с вызовом спросил:

— Что?!

— Да так, — Седрик склонил голову, остановился у выхода. — А что за вопрос? Может я знаю.

— Не важно, — Гарри поджал губы и покачал головой. — Да и ты вряд ли знаешь.

— Но может ты хотя бы...

— Нет, — отрезал Гарри. — Пошли во «Флориш и Блоттс».

Они вышли наружу, и Седрик поморщился — повсюду стояли лужи, мириады капель безостановочно били по их поверхности. Со сплошным, напряжённым гулом хлестал ливень.

— А зачем тебе? — перекрикивая дождь, спросил Седрик.

Гарри щурился, высматривая нужную витрину, и не отвечал.

— Ты что обиделся? — внезапно понял Седрик. — Из-за того, что случилось у магазина Олливандера? Ну, прости...

— Я не обиделся, — сквозь зубы сказал Гарри, перепрыгнул лужу, окружившую вход, и устремился вправо.

«Ну, точно», — с усмешкой подумал Седрик, с лёгкостью поспевая за ним.

В букинистической лавке юноша снова остался один — не сказав ни слова, Гарри пошёл к продавцу и стал с солидным видом что-то выспрашивать. Пытаясь преодолеть искушение рассмеяться, Седрик уткнулся взглядом в книжные полки. Но он не сдержал фырканья, когда увидел название первой же попавшейся книжонки. «Префекты, достигшие власти». Какое слизеринское название! Внутри были десятки страниц и тысячи строк — префекты Хогвартса за всю его историю и пара слов о карьере каждого. Он перелистал две страницы и почувствовал прилив гордости, заметив упоминание своих родителей. «Оделия Диггори (у. Трайп) — префект Рейвенкло, 1971-1974» и «Амос Диггори — префект Хаффлпаффа 1970-1973. Сотрудник бюро распределения домашних эльфов 1973-1978, глава бюро распределения домашних эльфов 1978-1985, заместитель главы отдела регулирования магических популяций и контроля над ними 1985 — наст.вр.».

— Что читаешь? — раздался сбоку голос. Седрик обернулся и заметил Гарри. Вид у того был довольный. — «Префекты Хогвартса и их дальнейший жизненный путь», — прочитал мальчик текст с задней обложки.

— Тут есть родители, — Седрик охотно наклонил книгу и указал сначала на одну строчку, затем на другую.

— Да, есть, — мрачно ответил Гарри, чьё внимание привлекла иная страница.

«Лили Поттер (у. Эванс) — префект Гриффиндора 1975-1977, префект Хогвартса 1977-1978», а чуть ниже вторая: «Джеймс Поттер — префект Хогвартса 1977-1978».

Седрик заметил, куда тот смотрел, и нервно потёр лоб. Внезапное чувство вины захлестнуло его.

— Я не… нет, я не это искал, — он нервно залистал книгу, остановился на 1940-х. — Просто хотел посмотреть, когда начали преподавать Спраут и МакГонагалл... Интересно, сколько им уже лет? — он замолчал, понимая, что звучит глупо. Но тут Гарри прошептал:

— Риддл.

— Что? — Седрик заскользил взглядом по странице и в самом деле отыскал это имя: «Том М. Риддл — префект Слизерина 1942-1944, префект Хогвартса 1944-1945». — Полукровка — префект на Слизерине? — пробормотал Седрик. — Сегодня такое трудно представить...

— С чего ты взял, что он полукровка?

— Риддл — не чистокровная фамилия, — пожал плечами Седрик, чувствовавший облегчение, от того, что сумел сменить тему.

— Да, возможно, — отрешённо пробормотал Гарри.

Седрик убрал книгу на полку и поинтересовался:

— Можем идти? Ты купил что хотел?

— Да. Пошли обратно, — всё тем же задумчивым тоном ответил Гарри.

* * *

Он парил высоко в небе. Над стадионом, над всеми — так высоко, что крики болельщиков и голос комментатора растворились в густых, резвых порывах ветра. Ещё чуть-чуть — и можно было бы достать рукой до облаков. Не хватало какого-то пустяка, одного движения.

Что-то золотое блеснуло слева, снизу. Он ринулся за ним, вытянул руку — и в тот же миг потерял равновесие. Метла ушла из-под ног, он полетел вниз, на миг небо и земля поменялись местами. Но вот мир выровнялся — зелёное марево травы надвигалось, заполняло всё вокруг, стремительно, неумолимо сближая с землёй…

Седрик резко проснулся. Вторую ночь подряд ему снились кошмары, и второе утро он просыпался разбитым.

Разбитым. Книжный оборот, который он прежде считал авторским преувеличением, красным словцом, оказался более чем подходящим под это состояние. Седрик чувствовал себя уставшим, ощущал странную тяжесть в плечах и никак не мог поверить, что проспал целую ночь — ведь перед сном он испытывал точно то же самое.

Седрик откинул одеяло и сел. Воздух в комнате будто набух и был неестественно тяжёлым. У другой стены знакомая до зубного скрежета картина: прямая спина Гарри, выстроенные будто по линейке учебники на полке и скрип пера. Усталость стала отступать, уступая место раздражению.

— Душно же, не чувствуешь что ли, — проворчал Седрик, направившись к окну. — Проветрил бы.

— Тебе надо ты и проветривай.

Седрик не ответил. Он подошёл к окну. То было приоткрыто — створка отведена на добрых пять пальцев. Он едва заметно нахмурился, рывком распахнул его ещё шире и повернулся к Гарри.

— Какой же ерундой ты занимаешься, — сказал Седрик, подходя. — Зачем ты это делаешь? Тебе ведь даже не нравится. Ты что, пытаешься казаться умным?

— С чего ты взял, что мне не нравится? — спокойно спросил Гарри.

— Я видел тех, кому нравится учиться. Ты не из них, — он глянул на пометки в задачнике. — Ты что же, ещё и подряд решаешь?

— А тебе-то какое дело? — чуть резче спросил Гарри. Он подавил зевок и потёр глаза.

— Что, даже повышенной сложности?

— Даже их.

Седрик, пропустив мимо ушей возмущённое «Эй!», взял книгу в руки и пролистал от начала до конца. В самом деле, чуть больше шестидесяти заданий подряд, начиная с самого первого, были обведены в кружочек.

— Ты решил номер с тремя звёздочками? Сам? — изумился он, читая условие сорок седьмой задачи.

— А кто по-твоему мог мне помочь? Ты что ли?!

— И ты справился?.. А Вектор говорила: одна звезда — для отличников, две — для профессоров, а три — лучше не трогать. Сказала: «Тронешь — убьёт».

— Тронешь — убьёт? — с сомнением повторил Гарри. — Профессор бы ни за что так не сказала.

— Ну, не хочешь, не верь, — усмехнулся Седрик, возвращая книгу.

— Тебе откуда вообще знать? Ты же арифмантику не брал.

— Слышал, — пожал плечами Седрик. — У меня, знаешь, много друзей.

По лицу Гарри скользнула тень обиды. Он дёрнул плечом и бросил:

— Тебе поэтому никто не пишет, да? И ты по магловской деревне слоняешься?

— Вообще-то мне вчера днём пришло письмо, — с самодовольной улыбкой поделился Седрик. — А вообще, знаешь...

Он замолчал на несколько мгновений — странное, смутное ощущение отвлекло его.

— Я бы понял, если бы ты чары так учил. Защиту, может. А арифмантика... бесполезно это как-то. Бесполезно и скучно.

Седрик вышел за дверь, не дожидаясь ответа.

К тому времени, когда он почистил зубы, завтрак уже был готов. В столовой его встретил запах кофе — крепкий, душистый, он занимал собой всё пространство. Отец шуршал газетой и негромко разговаривал с матерью.

Седрик сел напротив и вдруг, взглянув искоса на Гарри, почувствовал, как под ложечкой засосало: недавний разговор, его собственные грубые слова ворохнулись в памяти и принялись жечь, точно крапива. Чего это на него нашло? Но Гарри жевал неторопливо, спокойно, и лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни обиды. Седрик перевёл дыхание и принялся завтракать.

— Крауч его не поддержал? — услышал он тихий вопрос матери.

— Нет, — ответил мистер Диггори. — И Дамблдор с Боунс, как ни удивительно, тоже. Давненько эти трое не были согласны друг с другом.

— Летающий автомобиль... Подумать только! — покачала женщина головой.

— Странно, что Фадж вообще заинтересовался этим. В секторе Уизли едва ли дюжина сотрудников. Он, конечно, любит привлечь к себе внимание, продемонстрировать успехи, но...

— Мне кажется, ты предвзят к нему. Вот его заместительница показалась мне действительно неприятной. Вся такая жеманная и высокомерная.

Седрик подавил зевок и бросил взгляд на Гарри. Тот уже давно закончил завтракать и тоже читал газету — сложит, развернёт, перевернёт, снова сложит, — и Седрик искренне не понимал, что там такого интересного.

— Сэр, а пятьдесят галлеонов это много? — спросил Гарри, сморщив лоб. — Для главы сектора?

Седрик в замешательстве посмотрел сначала на него, затем на отца. К чему ему такие расспросы? Но Гарри смотрел на Амоса выжидающе, и Седрик решил не встревать.

— Всё зависит от отдела, — ответил отец. — Министерские служащие получают немало, однако... — он ненадолго замолчал. — Давай лучше на моём примере. Я получаю примерно четыреста пятьдесят галлеонов в год, а мой начальник — так уж получилось я знаю, — пятьсот.

— А мистер Уизли, сэр? — осторожно спросил Гарри.

— Не знаю, Гарри.

— Но меньше?

— Меньше, — подтвердил Амос Диггори.

Гарри некоторое время сидел неподвижно, опустив глаза в тарелку. Потом медленно поднял их и посмотрел на мистера Диггори. Видно было, что у него на языке вертится ещё один вопрос, но он лишь вздохнул и принялся теребить пальцами край газеты.

— Спрашивай, Гарри, не бойся, — подбодрил мужчина.

— Сэр, а почему Люциус Малфой не в тюрьме? — спросил мальчик, окончательно сбив с толку Седрика. При чём тут вообще это? — Он тут даёт интервью, его даже слушают... Но ведь все говорят, что он прислуживал Волде... — все трое Диггори вздрогнули, и Гарри поправился. — Тёмному Лорду.

— Видишь ли, Гарри, — помедлил отец семейства. Он потёр лоб, поправил очки и продолжил. — Люди много что говорят. В наше с Оделией время, например, ходил слух, что профессор МакГонагалл тайно обвенчана с директором Дамблдором. Теперь поговаривают, будто профессор Снейп — вампир, — мужчина выдавил усмешку, но тут же продолжил серьёзным тоном. — После войны Люциус Малфой утверждал, что был заколдован Тем-Кого-Нельзя-Называть. Кстати, впредь попрошу тебя называть его только так. Так вот, доказательств того, что он лжёт найдено не было. В дальнейшем распространились... слухи, о его сознательном участии. Но подтвердить их не удаётся. Хотя Скримджер, конечно, очень усердствует, — закончил он гораздо тише.

— Почему не удаётся? Разве нельзя просто заставить его выпить сыворотку правды? — недоумевал Гарри.

— Сыворотка правды погружает человека в бессознательное состояние, — нахмурился мистер Диггори. — В таком человеке раскрывается всё, что у него на уме — включая и то, что касается государственных тайн, и то, что касается секретов его семьи. Поэтому её применение строго контролируется. Даже мракоборцы не имеют права пускать её в ход без особого разрешения.

— То есть существуют законы, которые ограничивают допрос с ней? — уточнил Гарри.

— Да, — коротко ответил Амос.

— Но почему бы их не изменить? На время войны, например? — Гарри подался вперёд.

— Люди бы не поддержали, — сказал Амос, и в голосе его прозвучала усталость.

— А какая разница, что подумали бы люди? Законы принимает Визенгамот. А там всего двадцать семь постоянных членов и дюжина ситуативных. Им просто нужно принять новый, — он пожал плечами.

Амос Диггори сложил газету пополам и отложил в сторону. Он посмотрел на Гарри — не строго, но от этого знакомого взгляда Седрику всегда было не по себе.

— В силу возраста ты многого не понимаешь, Гарри. Не все вопросы решаются простым голосованием. Законы всегда так или иначе опираются на доверие и поддержку общества.

Гарри чуть склонил голову, и его правый глаз почти скрылся за чёлкой. Он открыл было рот, но мать Седрика мягко перебила:

— Завтра утром зайдёт профессор Дамблдор. Может, если у него будет время, он объяснит тебе всё понятным языком.

Мальчик кивнул. Помолчал секунду, глядя куда-то в сторону.

— Да, мэм, — выговорил он наконец. — Спасибо.

Седрик смотрел на его застывшее лицо, на сжатые губы и вдруг ясно, без всякой мысли, понял: Гарри не станет ни о чём спрашивать Дамблдора. Даже если тот сам заведёт разговор.

* * *

Субботнее утро выдалось пасмурным. Низкие облака ползли над садом, и свет был ровный, без теней. Гарри и Седрик стояли у окна и смотрели, как на дорожке, ведущей к крыльцу, профессор Дамблдор, в длинной зелёной мантии, беседовал с мистером Диггори. Тот слушал почтительно, время от времени поправлял очки и окидывал взглядом дом.

Директор поднял глаза, увидел мальчиков, кивнул. Ребята кивнули в ответ. Дамблдор ещё несколько секунд смотрел на них, потом перевёл взгляд на собеседника.

— Как думаешь, зачем он пришёл? — спросил Седрик.

— Ты вообще не слушаешь родителей? — съязвил Гарри, затем нехотя ответил: — Он пришёл добавить защиту. На дом.

— Лишь бы он не задерживался, — пробормотал Седрик. — Если он останется на обед... Это будет неловко.

Гарри не мог не согласиться, хотя присутствие директора школы вызывало у него совсем иные чувства.

Дамблдор достал что-то из кармана — маленькое, тёмное, — опустил на землю, вынул палочку и легонько коснулся ею предмета. В тот же миг воздух задрожал, пошёл мелкими кругами, словно невидимая гладь воды встревожилась от брошенного камня.

Седрик тихо присвистнул.

— У него, должно быть, самая длинная палочка из всех, какие мне доводилось видеть, — проговорил он вполголоса.

Гарри приподнял бровь, и щёки Седрика отчего-то залила краска.

Директор выпрямился, взмахнул палочкой. В тот же миг волосы на голове Гарри поднялись дыбом, а по затылку побежали холодные мурашки. Он сильнее сжал пальцами край подоконника.

— Ты… ты почувствовал? — выдохнул он.

Голос его, против воли, дрожал — не то от страха, не то от благоговения.

Седрик пожал плечами. Движение вышло какое-то неловкое, будто он сам не верил в то, что собирался сказать.

— Ну, вроде да, — сказал он без малейшего восторга.

Гарри уставился на него, не веря ушам.

— Вроде? — переспросил он. — Какое ещё «вроде»? Это же… салазаровы...

Он запнулся, не в силах подобрать слова.

Седрик переступил с ноги на ногу, бросил на Гарри быстрый взгляд — в котором смешались и зависть, и какая-то неловкая гордость — и ответил:

— Ты просто к магии чувствительнее. Я давно заметил. Мама у нас вообще никакая. А отец рассказывал: как-то в атриуме Грюм с Краучем спорили. Говорит, волны от них шли — хоть прикасайся, — он развёл руками. — Каждому своё.

Седрик вскоре заскучал, зевнул, потянулся и ушёл — куда-то вглубь дома, предоставив Гарри самому себе. А Гарри остался стоять у окна. Почему — он и сам не мог бы объяснить. Какая-то странная, тягучая неохота двигаться, что-то менять.

Он не притрагивался к арифмантике со вчерашнего утра. Не писал в дневнике с понедельника. Продавцы в Косом переулке, книжка со старостами — всё это почти заставило его поверить, что тревога была напрасна. Но она не проходила. Сидела где-то глубоко, подобно занозе. И вчерашний разговор с Седриком задел другую струну. «Бесполезно и скучно» — эти слова не шли из головы. И в самом деле, какой толк от всей этой арифмантики? Всё равно он никогда не догонит тех, кому она даётся легко. Всё равно любую сложную задачу ему придётся выклянчивать у Тома. Или пропускать. Ту, с тремя звёздочками, он теперь мысленно считал списанной. И это чувство — быть обманщиком, списывать — жгло, выворачивало наизнанку.

Гарри ничего не хотел. Ни заниматься, ни читать, ни говорить. И в то же время было скучно — до тошноты, до зевоты. Странное, мучительное состояние, когда и делать нечего, и безделье тоже не в радость.

Он не заметил, как пролетело время. Голос миссис Диггори позвал обедать. Гарри заставил себя отлепиться от окна, спустился по лестнице — и замер на последней ступеньке.

На кухне за овальным столом уже сидели профессор Дамблдор, Седрик и Амос. Пустовали лишь два места — оба по соседству с директором. Гарри спустился по лестнице, и с каждым шагом ноги его точно деревенели, теряли чувство. Он опустился на стул справа от Дамблдора.

Мистер Диггори и директор о чём-то говорили, но Гарри не вникал. Мысли его были далеко, и только одно слово — «Гендель» — прозвучавшее четырежды, каким-то чудом зацепилось в сознании.

Наступила пауза. Миссис Диггори возилась у плиты, что-то булькало, шипело.

— Профессор, — спросил Седрик нерешительно, — а вы уже нашли преподавателя на Защиту?

— Мистер Локхарт, — ответил Дамблдор. — С ним почти всё согласовано. А профессор Снейп вернётся к зельям.

— Гилдерой Локхарт? — Седрик вытаращил глаза. — Вы шутите? Он же… — он обвёл взглядом остальных в поисках поддержки, — писатель. При всём уважении, сэр.

— У мистера Локхарта есть таланты и помимо писательских, — мягко возразил Дамблдор. — Так что я не шучу. А впрочем… этим летом я услышал один анекдот, — он сделал паузу и улыбнулся почти заговорщически: — Заходят, значит, тролль, ведьма и лепрекон в бар. Бармен, не отрываясь от протирания стакана, спрашивает: «Что закажете?»

Тролль опёрся на дубину и прогудел: «Большую кружку эля и мясной пирог. И, будьте любезны, проверьте, чтобы пирог не был оживлён заклятием — в прошлый раз он отрастил ножки и удрал за одним гоблином. Я до сих пор не уверен, кто кого съел».

Ведьма, поправляя поля остроконечной шляпы: «Мне огневиски, пожалуйста, но без огня — просто виски комнатной температуры, в чистом бокале. И салат из свежих водорослей. Только, умоляю, никаких ингредиентов, которые шевелятся: после того случая с зельем болтливости мой желудок уже полгода принимает самостоятельные решения и крайне нервно относится к шевелению в тарелке».

Лепрекон, взгромоздясь на табурет и свесив ножки в блестящих башмачках: «А мне, если можно, стакан воды и суп дня».

Бармен, поднимая глаза к потолку: «Суп у нас луковый, с гренками и сыром. Вода — исключительно из Темзы».

«В таком случае суп не нужен, — отвечает лепрекон. — Просто принесите воду и, если вас не затруднит, чайную ложку — откушаю похлёбки».

Мистер Диггори и Седрик рассмеялись. Гарри, к собственному изумлению, тоже издал короткий смешок. Миссис Диггори сдержанно, чуть торжественно опустила тарелки на стол.

— Премного благодарен, — проговорил старый волшебник, и Гарри, бросив взгляд на хозяйку дома, заметил её лёгкую улыбку — значит, и она слушала анекдот, не подавая виду.

Дамблдор снял очки и неторопливо убрал их во внутренний карман мантии. На некоторое время воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим позвякиванием столовых приборов.

Гарри вдруг подумал: не играет ли Дамблдор роль? Не притворяется ли он нарочно чудаковатым, чуть тронувшимся стариком? Всегда ли он был таким? Или этот образ сложился недавно? А может, его однокурсники правы, и директор в самом деле уже не в здравом уме?

Седрик же в это время не сводил заворожённого взгляда с золотых очков директора, на дужках которых переливались крошечные звёздные вкрапления.

— Профессор, они что, из чистого золота? — спросил он, когда закончил есть.

— Седрик! — с укоризной произнесла мать.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Дамблдор. — Ваш сын далеко не первый, кто меня об этом спрашивает. Раньше, знаете ли, они то и дело выскальзывали из рук — а однажды, стыдно сознаться, я на них сел. Когда они упали в одиннадцатый раз, я обратился к одному знакомому мастеру в Праге. Золото, как известно, хранит магию дольше всего. Так вот эти очки уже двадцать пять лет служат мне.

Гарри открыл было рот, но слова застряли в горле. Он сглотнул — отчего же так мучительно, так нестерпимо трудно говорить, когда на тебя устремлён этот немой, всевидящий взгляд голубых глаз?

— Они… заколдованы на неразбиваемость, сэр? — выдавил он.

— Не только, — загадочно, почти шёпотом ответил Дамблдор.

Гарри нервно кивнул. В тот же миг вспомнился недавний случай: директор застал его под дверью, и от одного этого воспоминания стало душно. А потом он подумал: какие полезные могли бы быть такие очки! Зачаровать их на неразбиваемость. Чтобы видеть сквозь мантии-невидимки. Сквозь двери. Распознавать магию.

— Не беспокоило ли вас что-нибудь, пока я ставил защиту? — спросил профессор после паузы.

— А что случилось? — испуганно спросила миссис Диггори.

— Пустяки, меры предосторожности, — ответил Дамблдор и резко обернулся к Гарри. Его кустистые брови сошлись к переносице. — А тебя, Гарри?

Мальчик помотал головой. Кажется, шрам кольнуло. Или показалось.

— А ваш друг… — Гарри замялся, — он всем делает такие очки или только вам?

— А что, мой мальчик, у тебя проблемы со зрением? — спросил Дамблдор, и в голосе его послышалось что-то, отчего Гарри внутренне напрягся.

Он заметил, как обеспокоенно сощурилась миссис Диггори, и поспешно, почти испуганно мотнул головой.

— В любом случае, тебе это не пригодится, — вздохнул Дамблдор. — Он умер несколько лет назад.

— О, мне жаль, сэр, — ответил Гарри ровно, без особого чувства.

Дамблдор кивнул и отвернулся. Гарри подумал: ему ведь больше ста лет, а он до сих пор так магически силён. И желание увидеть Дамблдора прежним — тем, кто победил Гриндевальда, — снова проснулось в нём.

Обед кончился. Дамблдор говорил старшим Диггори, что ему осталось работать чуть больше часа, когда Гарри уже поднимался по лестнице в свою комнату.

Он подошёл к столу, достал из стопки загадочный дневник, раскрыв его, обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Том, помнишь, ты говорил, что можешь показывать воспоминания?»

Сердце гулко стучало, пока страницы дневника, словно подхваченные ветром, стремительно перелистывались одна за одной. В левом верхнем углу каждой новой проступили число и месяц, выведенные уже знакомым почерком, но от волнительного восторга сосредоточиться на них не удавалось.

Наконец, страницы замерли. Рядом с подписью «27 декабря» возникла точка и сразу же стала расширяться. Всего через несколько мгновений лист представлял собой паспарту с неровным, будто истлевшим по краям отверстием. Пергамент потерял чёткость, дрогнув, пошёл рябью, и вот Гарри уже летел куда-то вниз сквозь водоворот теней и красок.

Ноги стукнулись о твёрдую поверхность, тряхнуло, но он устоял. Размытые очертания окружающего стали отчётливы, а лицо обдуло морозным воздухом. Гарри поёжился и огляделся.

Он сразу же узнал это место. Из ланцетовидных окон на каменный пол ложились причудливые тени — лунный свет дробился о стрельчатые переплёты, и узкие полосы мрака тянулись через весь коридор пятого этажа, цепляясь за каждую неровность плит. У ближайшего окна спиной к нему стоял высокий черноволосый юноша; больше поблизости никого не было.

— Риддл? — негромко окликнул он, приближаясь. Тот не шелохнулся и продолжил смотреть в окно.

Вид из этой части замка выходил на Чёрное озеро. Тёмно-синей глади, провожавшей его чуть больше недели назад, не было. Толща льда сковывала озеро от берега до берега, покрытое белёсой изморозью, — ни обитателей, ни водорослей не разглядеть, лишь бледное сияние пробегало по поверхности слабым, размытым блеском. Он повернулся и без толики смущения стал разглядывать своего нового знакомого.

Том был высок. Гораздо выше Гарри — пожалуй, он уступал в росте лишь Дамблдору, и то не намного. Второй по высоте человек, которого мальчик когда-либо встречал. Волосы — чёрные, блестящие, но зачёсаны иначе, не как у него. А лицо... Гарри ощутил укол зависти: Том был красив. Не по-мальчишески смазлив, как Седрик, нет. Его красота казалась взрослой, не по годам зрелой — будто он родился с этим невозмутимым превосходством.

Гарри стиснул зубы. Казалось, всё вокруг стремилось напомнить ему о его собственном невысоком росте. За последний год он вырос едва ли на пару дюймов и оказался одним из — если не самым — низких на своём курсе.

Внезапно Том зашевелился. С едва уловимым неудовольствием он взял с подоконника фонарь и направился в противоположную от Гарри сторону. В серебристом свете сверкнул значок старосты на его мантии.

— Риддл? — позвал он снова. — Том...

И тут же прикусил язык. Это ведь воспоминание, а значит, он — не более чем фантом. Гарри поспешил за юношей из прошлого. Том шагал так быстро, что поспевать за ним было ничуть не проще, чем за Хагридом годом ранее.

Они шли по коридору — шаги юноши негромко отдавались от каменных плит, ровные, размеренные, словно он повторял этот путь сотни раз и мог бы пройти его с закрытыми глазами.

Гарри оглядывался по сторонам и с каждой знакомой деталью в груди разрасталась тяжёлая, сладкая горечь. Он покинул Хогвартс чуть больше недели назад, а казалось — прошла вечность. Здесь, в этом застывшем декабрьском слепке, школа выглядела почти как в его время. Те же переходы, доспехи, статуи. Почти ничего не изменилось. И от этого становилось одновременно легче и тоскливее.

Легче — потому что он чувствовал себя почти дома. А тоскливее, потому что он уже скучал по той свободе, которую дарила школа: бродить по коридорам после занятий; просто сидеть в библиотеке, когда захочется, а не когда заставят; пропускать завтрак, если не хочется есть.

На одном из перекрёстков Гарри покосился в боковой коридор и замер. Далёкий поворот, видный из-за угла, казался не резким, а размытым, как на старой фотографии.

Гарри моргнул, думая, что это снова его подводит зрение. Но нет — чёткость не вернулась. Только когда они прошли дальше, и коридор с размытым концом остался позади, он понял: дело не в глазах. Это воспоминание. Том Риддл не обращал внимания на эти части замка, и они остались в памяти лишь смутными образами.

Мальчик проверил догадку у следующего окна. За стрельчатым проёмом должен был открываться вид на внутренний двор, но вместо чётких башен и заснеженных деревьев он увидел лишь бледно-серое, лишённое деталей полотно, на котором угадывались очертания — не более. Он вздохнул. Воспоминание оказалось не всесильным. Оно давало ровно столько, сколько запомнил Том, быть может, чуть больше того, но побродить по всему замку не выйдет.

Они спустились по нескольким лестницам и свернули налево, в более широкий коридор. Острые арки уходили в темноту, и только редкие факелы освещали пространство вокруг.

Впереди показался человек. В его неспешной, чуть вальяжной походке было что-то знакомое, и когда Гарри наконец разглядел его лицо, то невольно вздёрнул брови. Им навстречу шёл профессор Слагхорн — но узнать его было непросто. Вместо привычных бликов на лысине, которые Гарри так часто видел на занятиях, у него были густые, блестящие соломенные волосы. Усы преподавателя, теперь такие пышные и серебристые, тогда отливали светлой рыжиной и выглядели куда скромнее. Сам он был гораздо менее округлым, чем полвека спустя, — хотя в Средние века его назвали бы человеком хорошего достатка.

Гарри не вслушивался в беседу Риддла с профессором. Ему было всё равно, о чём они говорили — о пустяках или, может быть, об успехах учеников, которых он никогда не знал. Он поймал себя на том, что смотрит на молодого Слагхорна и пытается представить, как из этого бодрого, ещё не обрюзгшего мужчины получился тот грузный, лысеющий профессор.

Гарри никогда не считал Слагхорна мрачным — на фоне вечно недовольного Снейпа тот казался воплощением добродушия, — но сейчас разница была разительной. И дело не в возрасте. Живой, энергичный, с блестящими соломенными волосами и лёгкой улыбкой — и тот, другой, медлительный, прячущийся за благодушием, словно за щитом. Что случилось за эти полвека? Почему он остался на каникулах в сорок втором? Слагхорн как-то обмолвился, что терпеть не может оставаться в школе ещё и на каникулах.

Риддл, закончив беседу, направился дальше, и Гарри, очнувшись от мыслей, поспешил за ним.

Они вышли на каменный мост, переброшенный между двумя башнями. Здесь ветер дул сильнее. Мальчик поёжился — в лицо ударил морозный воздух. Он взглянул на Риддла. Тот шагал, не сбавляя шага, и, казалось, совсем не замечал холода. Согревающие чары, наверное. Интересно, этот глупый запрет на магию в коридорах действовал и в его время?

Тем временем они остановились у парапета, и Риддл устремил взгляд вперёд, на поле перед Запретным лесом. Гарри подошёл ближе. Снега было гораздо больше, чем в их последнюю зиму. Не та жалкая полоска, что покрывала землю в январе девяносто первого, — нет: сугробы по пояс, нетронутые, искрящиеся в лунном свете. Деревья гнулись под тяжестью снежных шапок, а ворота загонов, которые в его время стояли совсем в другом месте, торчали из сугробов едва наполовину. Зима сорок второго оказалась суровее, чем любая из тех, что помнил Гарри.

В один миг словно запотело стекло: очертания потеряли свою определённость и поплыли. Гарри подхватило не то вверх, не то вниз; Риддл истончился, превратился в тень и исчез. Мальчик шлёпнулся на стул в своей комнате. Открытый дневник Риддла как ни в чём не бывало покоился на столе.

Гарри не находил ответа: почему именно этот бессодержательный вечер? Зачем Риддл показал это? Но прежде чем он успел раздражённо спросить, на странице проступили строчки:

«Ночной Хогвартс всегда казался мне безмерно красивым. Поэтому мне захотелось поделиться этим с тобой. Надеюсь, ты не нашёл это утомительным».

«Нет, — написал Гарри. Раздражение, которое ещё секунду назад кипело в нём, вдруг схлынуло. Он добавил, подумав: — А кто это был? С рыжими усами».

«А, это наш профессор зельеварения и по совместительству декан — Гораций Слагхорн. Но почему-то мне кажется, что ты и так это знал».

Мальчик на миг растерялся от того, что Том так легко его разоблачил, но тут же взял себя в руки:

«Прошло пятьдесят лет. Я не был уверен».

«Значит, Слагхорн всё ещё преподаёт?»

«Да. То есть нет. Он вернулся на год в прошлом году. Теперь снова ушёл».

Гарри нахмурился, размышляя над своим ответом. Он выглядел неуверенным, каким-то корявым и слишком коротким. Казалось бы, четыре предложения, но все они вместе едва ли равны по длине одному у Тома, из-за чего выглядело, будто ему нечего написать. Или того хуже, что он словно пятилетний ребёнок не способен изъясняться.

«А поподробнее?» — выдержав паузу, спросил Риддл.

Гарри вздохнул и потянулся к чернильнице.

«Он ушёл на пенсию в 80-м или 81-м, но в этом году вернулся, потому что у нас в ноябре заболел профессор ЗОТИ, — мальчик тихонько застонал, потому что теперь всё стало ещё более запутанным. — В общем, из-за того, что Квиррелл ушёл, Дамблдору пришлось искать нового профессора защиты, но без опыта преподавания он не мог нанять никого сам, ему пришлось бы обращаться к попечителям. А это долго. В общем, он поставил Снейпа (он наш декан и зельевар) на ЗОТИ, а на зелья позвал Слагхорна. Вот».

«Спасибо за столь подробный рассказ, Гарри. Но ты, кажется, волнуешься, будто сдаёшь экзамен. Напрасно. Расслабься.

Когда ты писал о Дамблдоре, ты упомянул, что он нанимает учителей. Значит, он стал директором школы, или Диппет передал ему ещё больше своих обязанностей?»

О предыдущем директоре Гарри знал немногое и гораздо больше интересовался продолжительностью жизни Диппета, чем тем, как он управлял школой. Как человек, родившийся почти триста лет назад, мог ещё быть жив? Он не преминул спросить об этом у Тома, должен же и тот иногда отвечать на вопросы.

«Диппет действительно очень стар, но он скорее исключение из правил. Обычно волшебники живут до ста — ста двадцати лет, немногие перешагивают за полтора века. Считается, что чем сильнее волшебник, тем дольше он проживёт. Хотя я бы сказал: чем он сильнее, осторожнее и удачливее».

Гарри явственно ощущал, что Том намеревался написать ещё пару строчек, а может, и больше, но ему не удалось побороть любопытство:

«А ты можешь показать его? Диппета то есть. И Дамблдора тоже? Он ведь тогда тоже три должности занимал, да? Декан, профессор трансфигурации и заместитель директора?

На распределении, например. Или просто какое-нибудь воспоминание, когда они там оба будут».

Было необыкновенно любопытно, как выглядит трёхсотлетний старик. И всегда ли у Дамблдора была такая длинная борода?

«Как-нибудь в другой раз. Слишком много воспоминаний вымотают тебя. Что ты скажешь своим родителям, если они заглянут к тебе и увидят, что ты бледный, в поту, склонился над дневником?

Прежде чем ты меня перебил, я хотел спросить о Дамблдоре. Совмещу с ответом на твой вопрос. Да, это так. Он всё так же ведёт трансфигурацию и остаётся деканом, даже будучи директором? Неужели за пятьдесят лет так мало изменилось?

Или ты имел в виду нечто другое, когда писал «тоже три должности»?»

Гарри поморщился от огорчения. Он ведь ни капельки не устал от первого воспоминания, ведь так? С другой стороны, как скромно напоминает ему подсознание, он очень плохо знает меру в магии. Ему уже приходилось совершенно случайно упускать из виду такие сигналы о крайней усталости, как пот или лёгкую дрожь. Но разочарование никуда не исчезло.

«Нет, теперь декан и профессор вместо него Минерва МакГонагалл. Может, ты с ней учился. А он директор Хогвартса, Президент МКМ, Великий волшебник, Верховный чародей, Кавалер ордена Мерлина и бла-бла-бла».

Прошло некоторое время, прежде чем Том ответил:

«Ты пишешь о нём с такой иронией, Гарри. У меня такое ощущение, что ты не очень жалуешь Дамблдора. Он чем-то тебя обидел?»

«Как же, обидел. Он меня недолюбливает, и хватит об этом, — поставленная им точка напоминала скорее кляксу, — тебе-то что? Он что, твой любимый учитель, что ли?»

Гарри кожей почувствовал, как Том, там, в дневнике, усмехнулся. Он понял, что далёк от истины, и у Риддла с Дамблдором явно были свои счёты. Но он же не упрекал Тома, когда тот заговорил о его погибших родителях.

«Вряд ли ты в этом возрасте поймёшь, но когда тебя «недолюбливает» такой человек, как Дамблдор, это плохо кончается. Он и в моё время был фигурой, к чьему мнению прислушивались. А в твоём — если министр не совмещает все мыслимые должности, Дамблдор самый могущественный».

«Почему? — написал Гарри, и чернила брызнули из-под пера. — Что в нём такого особенного?»

Возможно, ему следовало выразиться понятнее, уточнить свой вопрос, это порывистое восклицание. Но он никак не мог взять в толк, отчего куда бы он ни подался — всюду чувствовал незримое присутствие директора. Что в нём такого? Понятно, сейчас, но почему и тогда, пятьдесят лет назад, люди прислушивались к Дамблдору, а не Слагхорну? Тот ведь тоже был деканом и профессором!

«Ты спрашиваешь, что в нём особенного? Видишь ли, у него абсолютная память, Гарри. Он помнит каждое твоё слово, каждый взгляд, каждое движение. И он легилимент — умеет читать разум, если не умеешь защищаться.

Дамблдор не просто мастер трансфигурации и Защиты от Тёмных искусств, как думает недалёкое большинство. Он знает такие разделы магии, о которых большинство даже не слышало. Магия души, алхимия, древние обряды. Он ученик самого Фламеля — человека, заставшего Столетнюю войну и падение Константинополя.

Но опаснее всего, Гарри, не это. Дамблдор никогда не показывает и не говорит, что у него на душе, что он на самом деле думает о тебе. Он улыбается, он спокоен, он терпелив и при этом непредсказуем. Он может годами ждать, не выдавая себя, и нанести сокрушительный удар тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

А ты говоришь, что он тебя недолюбливает. Знаешь, что это значит? Если ты, с твоей неопытностью, вообще смог это заметить — значит, на самом деле он чувствует нечто куда более сильное. Я бы сказал: он едва сдерживается. Он запоминает каждую твою ошибку. Он ждёт. Вопрос только — почему? Что ты такого успел сделать за какие-то двенадцать лет? И когда он решит, что пора?»

Гарри почувствовал, как воздух в комнате потяжелел, а во рту пересохло. Том ведь врёт? Или ошибается, верно?

Последний месяц он старался думать о Дамблдоре если не как о друге, то хотя бы как о защитнике. Но никак не бояться директора. Потому что… ну, потому что бояться его должны преступники. Различные тёмные личности, Пожиратели Смерти. Может, сам Волдеморт. Но точно не он, Гарри Поттер.

«Откуда ты это знаешь? Мы точно о Дамблдоре? Не о Бонде или агенте МИ-6?!»

«Так уж вышло, что Дамблдор «недолюбливает» очень многих слизеринцев, — ответил Риддл. — Это не секрет. И я видел, к каким последствиям это приводило. А если тебе кажется, что я преувеличиваю, то подумай: бывало ли у тебя такое чувство, будто он знает, о чём ты думаешь? Будто читает твои мысли? И вспомни: смотрел ли ты ему в глаза за секунду до этого?»

Теперь Гарри стало по-настоящему жутко. Он не слышал такого слова — «легилименция», но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулась нехорошая догадка. Он постоянно смотрел прямо в глаза Дамблдору. Потому что если ты избегаешь чьего-либо взгляда, — ты трус. А трусов он презирал.

Неужели все эти разы тот читал его мысли?

Гарри прикусил щёку, тряхнул головой, пытаясь отогнать панику.

«Что нужно делать, чтобы он не мог читать мои мысли? И сколько это займёт времени?»

«Окклюменция. Думаю, ты не слышал и этого слова. Это защита от легилименции. Этому учатся годами, и некоторые так и вовсе не способны закрыться даже от слабого легилимента».

Гарри внутренне передёрнуло. «Некоторые не способны» — это, конечно, про него. Он и сам знал: куда ему тягаться с теми, кто умеет держать лицо в любой ситуации.

«Как понять, что ты способен?»

«В твоём возрасте — никак, — тут же ответил Том, словно только и ждал этого вопроса. — Любые серьёзные тренировки до тринадцати лет только навредят. Разум ещё не окреп, Гарри. Ты просто сломаешь себя, даже не начав».

«Конечно, — подумал Гарри с горечью. — Всегда так. Слишком маленький, слишком низкий, слишком хлипкий… слишком… слишком…»

Но Риддл, не дожидаясь ответа, продолжал:

«Но я не думаю, что это твой случай. У тебя очень большой потенциал, поверь мне, и я многому могу тебя научить.

Кое-что ты можешь сделать уже сейчас — научиться замечать легилимента. Для этого нужно развивать наблюдательность — обращать внимание на любые мелочи: окружающий мир, звуки, запахи, магические колебания, свои мысли. Со временем ты научишься отличать обычный магический фон от тех колебаний, возникающих, когда кто-то пытается проникнуть в твой разум.

И это, пожалуй, самое трудное. Ведь в отличие от обычных заклинаний, легилимент редко наводит на тебя палочку. В лучшем случае ты просто не увидишь её, а в худшем — враг может обойтись и без неё».

Гарри вдруг стало легче. Как-то само собой, без особой причины, часть его тревог и сомнений исчезла.

«Но как я пойму, что делаю всё правильно?»

«Для этого у тебя теперь есть я», — заверил его Риддл, и Гарри ощутил, как напряжение окончательно уступает решимости.

* * *

Решимость была приятной, но хрупкой. Легко сказать «будь внимателен». Попробуй удержать в голове всё сразу: звуки, запахи, мысли. Гарри закрыл глаза и попытался.

Часы на стене отбивали секунды ровно, бесстрастно. Запахов он не различал — или их не было, или он свыкся. Где-то внизу, на кухне, негромко играло радио; сквозь половицы пробивалась тягучая мелодия, и женский голос выводил:

«Мне нужна твоя любовь, пусть магия скорей пошлёт твою любовь ко мне…»

Гарри вдруг поймал себя на том, что вместо того чтобы сосредоточиться, он вслушивается в песню. И не просто вслушивается, а ждёт, когда певица в который раз дотянет последний слог в слове «любо-о-овь», будто это было самое важное слово на свете.

Кажется, это была девятая секунда его попытки.

«Какой вообще смысл, — морщась, думал он, — уметь замечать врага? Почему нельзя всегда поддерживать защиту?»

У Риддла — к этому, кажется, пора было привыкнуть — нашёлся ответ и на этот вопрос, и на диво исчерпывающий: невозможно отразить нападение, если не заметить его. А поддерживать постоянную защиту — во-первых, изнурительно, а во-вторых, учиться этому на порядок дольше.

Гарри некоторое время погрыз кончик пера, обдумывая, как бы поточнее сформулировать то, что не давало покоя. Потом вывел:

«Откуда ты всё-таки знаешь, что у Дамблдора абсолютная память?

И легилименция — это ведь наверняка запрещено. Не думаю, что он действительно ею пользуется».

«В моё время это было широко известно, — тут же начал возникать ответ. — Благодаря своей памяти он свободно говорил на шести языках, даже вёл переговоры с русалками и гоблинами — а последние, как ты знаешь, не прощают ошибок.

Что до легилименции… она не запрещена, Гарри. Её использование без согласия — вот что осуждается. Но Дамблдор всегда умел представить свои действия как необходимую меру предосторожности. И кто станет спорить с ним, когда он так могущественен и убедителен? К тому же заметить его вторжение почти невозможно — один необученный маг на тысячу, не больше. Остальные даже не почувствуют.

Так что наивно полагать, будто Дамблдор отказывается от такого инструмента. Но ты, кажется, начинаешь это понимать. И это похвально».

Гарри незаметно для себя вернулся мыслями к тому, что сказал Седрик. «Полукровка», — прозвучало в памяти, и следом — рассказы Слагхорна о сиротах, которых оставила война с Гриндевальдом. Мальчик вдруг поймал себя на том, что ему хочется, чтобы Риддл оказался одним из них. Зачем? Он и сам бы не сказал. Но от мысли, что Том тоже полукровка, становилось отрадно.

«Ты полукровка», — он не поставил ни точки, ни вопросительного знака и невольно задержал дыхание, пока внутренний голос в очередной раз изгалялся над его «тактичностью».

Спустя несколько томительных секунд в центре страницы возникло одно-единственное слово:

«Да».

Гарри замер над тетрадкой, но новых строчек не появлялось. С пера скатилась капля и оставила на странице небольшую кляксу. И в следующую же секунду негромко хлопнула дверь. Он спешно закрыл дневник, убрал его и опустил перо в чернильницу.

— Дамблдор ушёл, — раздался голос Седрика, остановившегося посередине комнаты и задержавшего взгляд на задёрнутых занавесках.

Гарри только пожал плечами. Он надеялся, что Седрик уйдёт как можно скорее.

— Ты уже бывал где-нибудь в округе? — задумчиво спросил юноша.

— Не думаю, что здесь есть на что посмотреть, — Гарри закатил глаза. В конце концов он более чем имел представление о том, как выглядит поселение маглов.

— Не скажи, — Седрик довольно улыбнулся. — Здесь есть долина холмов, река совсем неподалёку. Деревня опять же. Ты ведь умеешь плавать?

— Нет.

— Что? — изумился Седрик. Он широко распахнул глаза и уставился на мальчика. — Ты обязательно должен научиться! Я помогу тебе, — решительно сказал юноша и кивнул сам себе. — Завтра прямо с утра и пойдём. Отец вообще считает, что если ты не умеешь плавать, то ты не настоящий британец, — все возражения Гарри застряли где-то в горле.

После короткой паузы Седрик продолжил:

— И что бы ты ни говорил, в деревне действительно много чего интересного. Здесь есть поле для крикета...

— Терпеть не могу крикет, — проворчал Гарри.

— …гольфа и тенниса, общественный бассейн, библиотеки, аркадный зал, — как ни в чём не бывало продолжил Седрик. — Магазин с видеопрокатом, аллеи... Я мог бы весь день перечислять!

Гарри приподнял бровь.

— Видеопрокат?

Седрик ничуть не смутился, словно и не признавался, что он, чистокровный в десятом поколении, водит дружбу с маглом.

— Да, это почти как омнинокли, только м-м-м… немного другое, — он помолчал, потом добавил уже с искренней досадой: — Вы, слизеринцы, часто думаете, будто маглы до сих пор живут в каменном веке и помои на улицу выливают. А они, между прочим, уже лет сто как пользуются электричеством.

Гарри хотел огрызнуться, но Седрик не дал.

— Давай поспорим, — сказал он примирительно. — Я покажу тебе, как у нас тут всё. Увидишь своими глазами — может, и не таким уж скучным покажется. Я ничего не навязываю. Просто пройдёмся.

Гарри покосился на стопку учебников, под которой лежал дневник.

— На что спорим? — спросил он с вызовом.

Седрик удивлённо вскинул брови — для него это было лишь фигурой речи.

— Если тебе так важно — скажем, я угощаю тебя мороженым. Идёт?

Гарри почувствовал, что отступать нельзя. Откажись он сейчас — и Седрик, чего доброго, решит, что он такой же, как узколобые слизеринцы, что плюются на всё магловское. А он, Гарри, в этом мире вырос и не испытывает к нему симпатий по совершенно другим причинам. Но не скажешь же об этом Седрику? Придётся доказывать правоту на деле.

— Ладно, — буркнул он, направляясь к шкафу. — Поглядим.

* * *

На улице было тепло и тихо. Лёгкий ветерок, почти незаметный, пробегал по листве клёнов и доносил с окрестных лугов запах свежескошенной травы. Солнце клонилось к вечеру, тени вытягивались, делались длиннее.

Гарри шёл неторопливо, оглядываясь. Всё здесь было ухоженно, опрятно, но не походило на однообразную скуку Литтл Уингинга.

— Здесь ещё кто-то живёт из магов? — спросил он без особого интереса.

— Да, Фоссеты, например, Уизли, Лавгуды, — с живостью подхватил Седрик, явно радуясь поводу нарушить молчание. — Уоррингтонов тоже где-то здесь видели, но я не встречал, — он почесал затылок. — Местечко это довольно большое. Гораздо больше, чем Годрикова Впадина или Хогсмид. Но волшебников, конечно, поменьше.

Гарри кивнул, а сам попытался собрать разбегающиеся мысли, удержать в памяти всё вокруг: шелест листьев, лёгкое дуновение ветра, длинные тени, бесконечные ряды домов и машин.

Улица пошла под уклон. Впереди, за поворотом, открылась широкая парковка, заставленная десятками автомобилей, и здание с огромной вывеской, на которой было всего четыре буквы: «кооп». Напротив же, вдоль дороги, сплошной чередой тянулись двухквартирные дома, отличавшиеся друг от друга лишь расположением телевизионных антенн.

Седрик задержался у бронзового «Остина», окинул его задумчивым взглядом.

— А почему они, собственно, перестали ездить на повозках? — негромко промолвил он. — В них же куда удобнее и просторнее.

— Так гораздо быстрее, — ответил Гарри, представляя, как странно сегодня бы смотрелись джентльмены в костюмах и цилиндрах в повозке среди множества машин.

Вдруг Седрик ускорил шаг; Гарри поспешил за ним. Они миновали два кирпичных дома — один с вывеской зубного врача, а в витрине другого теснились старые телевизоры. Перейдя через дорогу, они замедлились у стеклянной двери.

— Я сейчас, — сказал Седрик с лёгким оживлением, — кое с кем поздороваюсь.

Навстречу им шли двое. Один — мальчик ростом с Гарри, в полосатой оранжево-белой футболке и простых шортах; другой — постарше, в белой рубашке-поло и джинсах.

Гарри пожал плечами и поднял голову. На вывеске значилось: «Запретная планета».

Мальчик в оранжево-белой полосатой футболке отделился от своего спутника, сделал несколько шагов к Гарри и, слегка склонив голову набок, спросил без тени смущения:

— Ты, значит, Седрика кузен?

— Да, — сказал Гарри.

— Я Сэм, — мальчик подал руку, быстро пожал, отдёрнул. — Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— И мне, — Сэм подёргал штанину. — В апреле исполнилось.

Он помолчал, почесал нос, потом уставился в витрину и небрежно бросил:

— «Игл» читаешь? Ну знаешь, про Дэна Дейра, космос и вообще. Не?

— Нет, — сказал Гарри.

Сэм обернулся, засунул руки в карманы.

— А «Звёздный путь»? — Гарри молча покачал головой. — Марвел? Человек-паук? Люди Икс? — опять нет. Сэм усмехнулся. — Вот тёмный… Ладно, пошли внутрь, покажу тебе всё. Брат только из Кардиффа вернулся — они всё равно надолго, — он мотнул головой вправо.

Гарри бросил короткий взгляд в сторону Седрика. Тот, увлечённый разговором, стоял к ним спиной и даже не обернулся. Тогда Гарри пожал плечами и, подчиняясь нетерпеливому жесту Сэма, толкнул дверь.

Внутри оказалось неожиданно просторно — целый мир, спрятанный за неприметной витриной. Магазин, наполненный запахом свежей бумаги и краски, жил своей обычной, неторопливой жизнью. На стеллажах, уходящих к потолку, теснились разноцветные коробки, мягкие игрушки и хрупкие фигурки незнакомых Гарри существ. С потолка свисали яркие афиши, зазывая в далёкие миры. Сэм, не теряя времени, заспешил в глубь магазина, к лестнице, уходившей вниз. Гарри, помедлив, последовал за ним.

Внизу, в просторном полуподвальном зале, их встретил настоящий лабиринт из стеллажей, ломящихся от книг и журналов. Сэм уверенно вёл Гарри сквозь эти дебри, пока они не оказались у широкого стенда, заставленного глянцевыми журналами. Он выбрал номер и протянул Гарри.

— Это тот самый «Игл», — произнёс он, указывая на стилизованное изображение орла в левом верхнем углу обложки.

Гарри принялся листать журнал. Он кое-что слышал о комиксах — мальчишки в школе, бывало, обсуждали их, — но самому держать их в руках ему не приходилось. Дадли читать не любил, и у Дурслей таких вещей, разумеется, не было.

История, на которую он наткнулся, показалась ему какой-то несвязной. Картинки были красивые, но события прыгали, герои говорили странно или Гарри просто ждал от них чего-то другого. И вскоре ему стало скучно. Он не смог бы сказать, почему, но комикс ему не понравился. Он положил его обратно на стенд.

Сэм, углубившись в какой-то другой журнал, даже не поднял головы. Гарри сделал шаг назад, огляделся и приметил на нижней полке стопку плотных глянцевых книг. Он опустился на корточки и вытащил одну.

Обложка была совсем не такой, как в том журнале. Слева, на жёлтом фоне, стоял человек в длинном красном облачении, с плащом, окутывавшим его почти целиком. Справа, в зелёной форме и фуражке, застыл другой — суровый, с жёсткими чертами лица. А посередине, занимая почти половину обложки, возвышался третий — высокий, неподвижный, весь в чёрном. Лицо его скрывал хищно изогнутый шлем, на груди располагалась какая-то сложная конструкция, а в руках он сжимал длинное светящееся оружие. Быть может, у Гарри разыгралось воображение, но этот незнакомец казался ему зловеще завораживающим.

— А, это «Возвращение джедая», — произнёс вдруг Сэм с лёгкой небрежностью. И в самом деле сверху журнал был подписан и носил сто пятьдесят первый номер. — «Звёздные войны» ты хоть смотрел-то? Они лет десять назад вышли.

Он посмотрел на Гарри и что-то в его лице дало Сэму очередной отрицательный ответ.

— Ну ты даёшь... — прошептал он, не сводя с Гарри глаз. — Это вот, — он ткнул пальцем в чёрную фигуру, — Дарт Вейдер. Он Тёмный Лорд и вообще самый крутой злодей в галактике. Другие два я, честное слово, не помню, но... Чёрт возьми, поверить не могу, что ты о Нём ни разу не слышал! Я тебе сейчас всё расскажу!..

* * *

Седрик перевёл дыхание и продолжил рассказывать Дину о последнем квиддичном матче — локализованном, разумеется, под магловский мир, но тем не менее. До чего же на улице было хорошо: солнце светило ровно, ветерок шевелил листву, и ни о чём серьёзном не хотелось думать. Как не по себе, как неуютно было последние полдня взаперти дома. Седрик списывал всё на пресловутый подростковый возраст, который прежде, как он искренне полагал, не давал о себе знать, и на преследовавшее его подсознание, что в любую секунду его могут привлечь к семейно значимым делам в гараже. Наконец, мысль-воспоминание иссякла, а все новые отбраковывались как недостаточно интересные или нарушающие Статут, и юноша огляделся.

— А где мелкий? — спросил он. — Вернее, мелкие.

— В магазине, где же ещё, — пожал плечами Дин.

Они прошли внутрь и, не теряя времени, спустились в подвал — именно там располагались отделы не самых популярных «Игл», «Звёздного пути» и просто коробки со старыми изданиями — и обнаружили мальчишек. Сэм что-то тараторил, активно размахивая руками — никак пытаясь подкрепить свой рассказ образами, — а Гарри слушал. У него были широко раскрытые глаза, брови подняты, рот приоткрыт. Седрик никогда не видел у него такого выражения лица — почти восторженного. Сэм, заметив их, тут же замолчал на полуслове, и мальчишки почти синхронно обернулись.

Гарри посмотрел на Седрика; губы его беззвучно шевельнулись. Он переступил с ноги на ногу, слегка покачиваясь, и вдруг выпалил:

— У тебя не будет шести фунтов? У меня с собой нет столько.

Седрик почувствовал, как расплывается в улыбке, и всё нутро его ликовало: Гарри, этот вечный недотрога, который вечно молчал и отказывался, — сам захотел. Захотел, понимаешь! Его что-то зацепило, да ещё и попросил — попросил, сам, совершенно не по-слизерински. Вот где победа, и не одна!

— Не-а, прости, — ответил Седрик, с трудом сдерживая радостную дрожь в голосе. — Давай после прогулки зайдём домой. Магазин всё равно до семи работает.

Он едва заметно качнул головой на молчаливое предложение Дина. Купи они книгу, комикс или журнал — не важно! — сейчас, и о прогулке уже не будет идти никакой речи.

— Ладно, — сердито-огорчённо пробормотал Гарри.

Домой во второй раз они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату, и тени домов, длинные и косые, пересекали дорогу. Гарри шёл молча, почти не глядя по сторонам; мысли его были поглощены одной-единственной вещью — тяжёлым томом в рюкзаке.

В комнате он первым делом вытащил из рюкзака книгу. Она была необыкновенно хороша — тяжёлая, плотная, с чёрной обложкой, на которой красными и белыми буквами было выведено: «Звёздные войны. Трилогия». Он перелистнул страницы — четыреста семьдесят одна. Целое море, в которое хотелось погрузиться с головой. Он провёл ладонью по корешку, на душе стало тепло и спокойно. Он заметил краешек дневника Риддла, выглядывающий из стопки. Забыл. И об окклюменции забыл. Гарри помедлил секунду, потом отодвинул дневник подальше. Один день ничего не решит. Этот вечер будет принадлежать только им двоим — ему и новой книге.

Когда-то у Гарри была мечта. Не то чтобы совсем давно, — всего лет пять, может, шесть назад — он мечтал стать моряком. Ему казалось, что где-то там, за линией горизонта, на синих морях и бескрайних океанах, его ждёт жизнь, полная приключений и героических сражений. Что однажды ранним утром он будет стоять на палубе исполинского линейного крейсера или даже авианосца, чьи орудия будут сверкать в лучах солнца, а ветер — развевать белый энсин.

Он не мог бы сказать точно, откуда взялась эта мечта. Может, всё началось с того дня, когда он увидел Брайтон-бич из окна гостиничного номера и сине-зелёную гладь Английского канала, уходившую за край земли. А может дело было в картинке в старой книге, где горящие испанские галеоны разламывались надвое от британских снарядов.

Чуть погодя мечта — как и у всех — сменилась на более приземлённую. Он хотел переехать или просто очутиться одним чудесным утром как можно дальше от Лондона и Литтл Уингинга и устроил бы его даже остров Святой Елены. Тем не менее, он пообещал себе, что однажды непременно увидит настоящие боевые корабли и морское сражение — хотя бы на старой видеокассете.

И когда Сэм, захлёбываясь от восторга, описывал ему битвы за Галактику, он, сам того не ведая, задел самое важное для Гарри. Космические корабли, лазерные пушки, дредноуты, идущие на таран. Всё, как в его старой мечте, только вместо моря — космос.

А потому каждая страница, на которой Гарри не находил описания ни одной даже самой маленькой баталии, лишь распаляла его. Ровно до пикировки Дарта Вейдера с командующим Тагге и внезапного приступа удушья последнего. С этого момента сражения больше не имели значения.

Существует ли любовь с первого взгляда? На сей философский вопрос у Гарри было своё собственное мнение, и даже сотни книг или мелодрам, описывающих это чувство, не смогли бы убедить его в обратном. Однако же как иначе было назвать ощущение, когда он понял, что именно Дарт Вейдер одной лишь силой мысли заставил замолчать зарвавшегося офицера? И не просто замолчать — Вейдер едва не задушил его!

Всякие мысли, любые ожидания космического сражения, тут же покинули Гарри. Не помня себя, он перечитывал фрагмент, представляя себе эту сцену с тем лишь отличием, что на месте Вейдера, безмолвно заставившего замолчать комнату, полную командиров, был он сам.

Когда он почувствовал, что страница вот-вот задымится от его взгляда, Гарри настигло непреодолимое желание перечитать все, все до единой сцены с участием так называемого ситха. И вскоре он нашёл это:

«Его пальцы сомкнулись на шее пленного, после чего он без особых усилий приподнял человека над палубой».

Гарри почувствовал, как перехватило дыхание. Он пропустил это? Как он мог пропустить это?! Вейдер одной рукой поднял человека. Одной! И швырнул его с такой лёгкостью, словно законы гравитации для него не писаны!

Как по-детски, как жалко и непростительно глупо вела себя на его фоне эта сенаторша Лея Органа. Дерзкий. Она назвала его дерзким?! После того как застрелила солдата, оскорбила и — полный нонсенс! — плюнула в Дарта Вейдера.

И с какой же невозмутимой решительностью и без единой заминки тот раздавал приказы!

Вечер закончился быстро — возмутительно быстро! Казалось, Гарри только-только обзавёлся любимым героем в этой истории, точно назло исчезнувшим на следующие десятки страниц из повествования, как уже пришла миссис Диггори и наказала спать.

* * *

Утро пришло в комнату вместе с золотистыми полосами света, просочившимися сквозь неплотно сдвинутые шторы. Гарри захлопнул книгу, бесшумно спустился вниз и, как обычно, присоединился к миссис Диггори на кухне.

Когда он вернулся в комнату, Седрик уже сидел на постели. Солнечный свет падал на его спутанные волосы и хмурое лицо, и нельзя было сказать, что он только что проснулся: скорее уж он вообще не ложился.

За завтраком Седрик молчал, но мало-помалу его лицо теряло свою угрюмость; к тому времени, как они вышли из дома, он уже почти пришёл в себя и лишь изредка шелест травы под ногами ребят нарушался его зевотой.

Они вышли к реке. Шириной та была футов двадцать, но Гарри казалось, что до противоположного берега — пропасть. Берег с их стороны круто обрывался, и на последнем ярде земля уходила вниз почти отвесно. Гарри замедлил шаг, потом остановился. Тёмная, спокойная вода отделяла их от плотной зелёной стены кустарников, неподвижно застывшей в утреннем воздухе.

Сбросив обувь и стянув майки, они подошли к воде. Гарри сел на самый край, свесил ноги и коснулся воды пальцами — но не спешил спускаться дальше.

Седрик опустился рядом, мельком заметив тонкие бледные линии, проступавшие на спине Гарри. Они напоминали следы, остававшиеся на его собственном теле после долгого сна.

Развиться эта мысль не успела. Гарри резко повернулся корпусом, скрестил руки на груди, чуть отодвинулся и застыл, глядя на Седрика. Тот поднял глаза и увидел: на лице Гарри застыли вызов, неуверенность и страх.

Откуда-то донёсся птичий крик. Седрик подобрал небольшой камень, метнул его в реку — плюх! — и, не поворачиваясь, спросил:

— Ты слышал, что отец говорил утром?

Гарри чуть заметно нахмурился:

— О чём именно?

Седрик продолжил, всё ещё глядя на воду:

— Да статья Скитер в «Пророке». Та, что про обыски в Министерстве. Врёт, наверное. Если б Скримджер правда хотел обыски устроить, то не стали бы заранее в газете писать. А то «произвол и насаждение хаоса». — Он изобразил пальцами кавычки. — Сама выдумала.

— Нет, не врёт, — убеждённо сказал Гарри, потом помедлил и, словно нехотя, добавил: — И твой отец раньше что-то такое говорил... Но она всё равно дура. Обыски хотели из-за машины Уизли. Он глава сектора по борьбе с использованием магловских вещей, а сам-то — автомобиль заколдовал! — Мальчик усмехнулся краешком губ так, будто давно перестал удивляться глупости этого мира. — Но это не Скримджер. Нет. Точно не он...

Голос его зазвучал тихо, так словно он разговаривал более не с Седриком, а с самим собой:

— Это Малфой, наверняка... Он и интервью дал в той газете с машиной, и тут упоминался...

Юноша безучастно кивнул. Отец сегодня утром говорил то же самое — почти слово в слово, а Гарри просто повторял. И звучал при этом столь надменно, будто... — впрочем, так разговаривали все на зелёно-серебряном факультете, и Седрик был уверен, что скоро он отвыкнет. Он и спросил лишь для того, чтобы вселить в Гарри уверенность — не потому что ему было дело до очередных фальшивых сенсаций Скитер.

— Ясно, ну, пошли! — выдохнул Седрик и осторожно — река была неглубокой, всего пять футов — прыгнул в воду.

Вынырнул, выплюнул воду, откинул мокрые волосы и увидел, что Гарри не шелохнулся. Он снова сел рядом и, дёргая за ухо, спросил:

— Ну, ты идёшь или как?

— Да, сейчас… — напряжённо отозвался Гарри. — Просто кое-что пришло в голову.

Седрик оглянулся, заглянул за плечо Гарри и увидел: на уровне его груди парил высохший стебель травинки.

— О, я тоже раньше так мог.

Он посмотрел на землю, прищурился — и похожая травинка оторвалась, взлетела, но вскоре дрогнула и упала.

— Э-эх! — с сожалением воскликнул он и махнул рукой. — А вот в детстве я мог левитировать полную чернильницу!

Гарри нахмурил лоб, почти комично поджал губы:

— Я не левитировать пытаюсь, а переломить, — пробормотал он. — Или согнуть хотя бы. — Его заключительный шёпот был едва слышен.

— О? Никогда не слышал, что без палочки такое возможно.

На лице Гарри выступили желваки. Полминуты спустя раздался негромкий треск — две половинки бывшей травинки упали в воду и поплыли по течению. Гарри повернул голову, широко ухмыльнулся и сказал, определённо подражая кому-то:

— Твоё недоверие удручает меня.

Седрик приоткрыл рот, фыркнул, качнул головой — и с силой столкнул его в воду.

Раздался громкий всплеск — речка взметнулась вверх белыми брызгами. Гарри ушёл под воду с головой, вынырнул растерянно, закашлялся и принялся молотить руками по воде — совершенно беспорядочно, без всякой надежды продвинуться в каком-либо направлении. Он ругался, не выбирая выражений, так что Седрик, который не понаслышке знал, сколь нетерпим отец к обсценной лексике, мысленно порадовался, что старика здесь нет.

— Ногами! — крикнул Седрик сквозь смех. — Ногами тоже греби, не только руками!

Гарри попытался, но его движения оставались настолько неуклюжими, что он скорее стоял на месте, чем плыл. Наконец он добрался до берега — Седрик так и не понял как, — вскарабкался, встал на четвереньки, откашлялся и отряхнулся, будто пёс после купания.

Седрик смотрел на него и чувствовал, как смех душит его, вырываясь наружу.

— О как низко пал факультет Слизерин, — выговорил Седрик, утирая слёзы. — Факультет высоких нравов и чопорных слов. Слушай, у вас есть какой-то факультатив, где учат так отборно ругаться?

Гарри поднял на него мокрое лицо, выдохнул с такой искренней злостью, на какую только был способен, и, не опуская руки, показал ему два пальца:

— Да пошёл ты!

Седрик отсмеялся, вытер глаза и, всё ещё улыбаясь, сказал:

— Ладно, давай ещё раз. Только не так, как ты делал, а иначе. Увидишь сейчас в общем.

Он зашёл в воду и показал, как надо работать корпусом, как держать и поворачивать голову, как дышать, не захлёбываясь, как двигать ногами.

Но Гарри, как ни старался, не мог повторить эти движения. Он шлёпал по воде, как топор, барахтался, ноги раз за разом подобно стальному якорю тянули на дно, и он сам почти не двигался.

В какой-то момент он поймал себя на мысли: вот ведь было бы удобно, если бы существовало что-нибудь эдакое — глотнул зелья или взмахнул палочкой, и ты уже не то что плаваешь, а на Чёрном озере чайку обгоняешь. Чтобы все эти мучительные мокрые часы и речная вода в лёгких оказались просто глупой тратой времени. Чтобы проблема решалась одним движением, одним глотком, одним намерением — и никаких усилий. Но Седрик такого заклинания не знал. Да и, по правде говоря, если бы оно существовало, в мире волшебников вообще бы никто не учился плавать.

Так что Гарри оставалось одно: настойчиво и неутомимо пытаться, прогоняя прочь нарастающую уверенность в собственной бездарности.

Но вот не прошло и двух часов с тех пор, как они пришли, и начал крепнуть ветер. Посеревшее небо над головой сгустилось, и первые редкие капли упали на воду, оставляя на её поверхности быстрые круги. Ребята переглянулись, и без слов поняли друг друга: пора было возвращаться. Накинув на плечи полотенца, они, не сговариваясь, зашагали обратно по размокающей тропе, пока дождь не разошёлся по-настоящему.

Дождь быстро перестал быть мелким и редким. Он хлестал теперь вовсю и по листьям кустарников, и по поверхности земли застучало так часто, что шум воды смешался с шумом ветра.

Гарри, щурясь от летящих в лицо капель, крикнул:

— Неужели нет какого-нибудь заклинания? От дождя?

Седрик тоже крикнул в ответ, перекрывая шум:

— Должно быть, есть! Но я его не знаю!

Он согнулся под новым порывом ветра, промокший насквозь, и добавил:

— Да даже если б и знал, палочка осталась дома.

Гарри посмотрел на него и спросил с почти ледяной злостью:

— А что ты вообще тогда знаешь?

Седрик сверкнул глазами:

— А сам-то?

Гарри прикусил губу и промолчал. Мысль о дневнике пришла почти сразу — он заметил, что в последние дни его взгляд словно притягивает к этой потёртой обложке. Том обещал научить его всему, что знал сам. Тогда, в прошлый раз, Гарри не слишком поверил. Но после обеда он спросил про заклинание от дождя — и Риддл ответил, что знает его и готов обучить хоть сейчас. И Гарри не стал отказываться.

* * *

Наступил июль. За последние три дня июня они с Седриком ещё дважды ходили на реку, но прогресс Гарри оставался едва заметным: он научился держаться на воде, но двигался вперёд с таким трудом, что казалось, будто река нехотя отпускает его, дюйм за дюймом. И Седрик, глядя на его руки и ноги, что жили отдельной жизнью друг от друга, лишь вздыхал и показывал снова.

Место, к облегчению Гарри, было глухим — кроме Седрика, свидетелей его бесславных попыток не было. Лишь однажды они встретили знакомых Седрика — те возвращались с более широкого русла и уныло тащили лопнувший матрас.

В среду утром Седрик проснулся в дурном расположении духа. Он коротко обронил, что не собирается сегодня возиться с Гарри, и сразу после завтрака исчез. Гарри, оставшись один, только пожал плечами и погрузился в чтение.

В первой трети книги он так и не встретил ни одного стоящего космического сражения. Вместо этого на страницах кипела иная жизнь: солдаты и офицеры, перестрелки и взрывы. Была ещё принцесса Органа — капризная, заносчивая и совершенно не способная держать язык за зубами, но Гарри старался не обращать на неё внимания. Он читал и читал, но мысли его, подобно реке, текущей в сторону от основного русла, уходили всё дальше.

А где, собственно, в Магической Британии такая армия? Где их лорд Китченер и Джон Булль, сурово и укоризненно зазывающие на службу Её Величеству? Кто защищает волшебные земли и моря и отвечает за гражданскую оборону? Кто сражался в пресловутых войнах с Гриндевальдом и Волдемортом? Кто поддерживает порядок в колониях — если они, конечно, вообще есть у магов? Или волшебникам, в отличие от Тэтчер, нет никакого дела до Фолклендских островов? А элитные полицейские? Разведчики и шпионы? Неужели всем этим занимаются мракоборцы? Всем-всем? Их что — сотни? Но ведь Гарри слышал, что в академию к ним попадают единицы.

Он почти рассмеялся, представив, как вываливает этот ворох вопросов на мистера Диггори — человека, который работает с домовиками и животными. Тот бы только глаза выпучил. Но смех застрял где-то в горле. Возможно, думал он, отец Терри знал ответы на все эти вопросы. Вот только ни Терри, ни Тео не писали ему, и даже на письма из Косого переулка не ответили.

Гарри отложил книгу и уставился в одну точку. А что если?.. Ему, конечно, всего шестнадцать, но он учился в Хогвартсе, когда шла война с Гриндевальдом. И Том был полукровкой, как и Гарри. Он бы наверняка понял.

«Том, почему у Британии нет армии?»

«И тебе здравствуй, Гарри

Знаешь, я был бы благодарен, если бы ты писал дату. Так наше общение будет более конструктивным.

Означает ли этот вопрос, что твоё увлечение арифмантикой и желание изучить окклюменцию иссякли?»

Гарри тут же вывел:

«1 июля

Я просто забыл про окклюменцию. А арифмантика ну, мне не хотелось и»

Он зачеркнул букву «и», разозлившись на себя за то, что стал оправдываться, и требовательно написал:

«Если не знаешь, мог бы так и сказать»

Строчки Тома невозмутимо, не спеша, одна за одной проступили на странице:

«Спасибо

Не злись, Гарри, и прости, если моё любопытство показалось тебе неуместным. Так уж и быть мы можем вернуться к этой теме позднее.

Возвращаясь к твоему вопросу: что ты имел в виду? Почему у Британии нет армии, наподобие гоблинских формирований в Средние Века? Или ты подразумевал нечто другое?»

«Другое... Ну, армия — как у маглов на воде или земле.

Кто-то же сражался с Гриндевальдом, верно?»

«Ах, вот ты про что.»

Почерк был аккуратным, слегка размашистым — Риддл писал так всегда. Но в этот раз Гарри показалось, что слова звучат покровительственно.

«Видишь ли, в волшебном мире просто не было нужды в регулярной армии, как у маглов. Римская армия, с её профессиональными легионами и долгим сроком службы, стала прообразом современных вооружённых сил. Но после падения Рима в Европе почти на тысячу лет восторжествовала иная система: феодальные ополчения и отряды наёмников.

Маглы пошли по пути создания массовых армий, когда огнестрельное оружие сделало любого обученного крестьянина опасным для закованного в латы рыцаря. Им нужно было количество.

У нас, магов, иной путь. Мы никогда не полагались на толпу. Ни сейчас, ни две тысячи лет назад. Качество всегда побеждало количество. Один обученный боевой маг стоит сотен, а иногда и тысяч. Поэтому и нужды в огромных армиях не было. Были отряды профессионалов — дружины при знатных домах, стражи королей, наёмники.

Следишь за мыслью?

И до Статута Секретности такие маги часто служили при дворах магловских королей и знатных лордов. Их нанимали как элитных воинов — за хорошую плату.

Но затем приняли Статут — и магам запретили вмешиваться в дела маглов. А войны между магическими государствами случались гораздо реже, чем между магловскими. Спрос на боевых магов упал, и отряды переформировали в мракоборцев.

Однако в их обязанностях — по крайней мере до конца моего пятого курса — оставался пункт по обеспечению государственной безопасности при необходимости. И если говорить о Гриндевальде, то именно в противостоянии с ним был задействован этот пункт, насколько мне известно, в последний раз: в 1927 году целый корпус британских мракоборцев был отправлен в Париж для ареста Гриндевальда. Впрочем, они потерпели неудачу.»

«Что с ними стало?»

«Из трёх дюжин выжило лишь четверо.»

О. Чёрт возьми... Мерлиновы панталоны, кальсоны, подтяжки и прочие предметы одежды...

Если каждый мракоборец стоит сотни обычных магов, то Гриндевальд... А Дамблдор, Мерлин упокой его душу поскорее, одолел Гриндевальда... Мысль его так до конца и не оформилась.

Гарри обмакнул перо в чернильницу и принялся писать, лишь бы направить поток сознания в прежнее русло:

«А сколько мракоборцев всего?»

«Я бы сказал, что около сотни».

«В твоё время или моё?»

«В твоё. Магический мир меняется очень неспешно и неохотно — люди цепляются за то, что знают, даже если это не работает. И того, что ты мне рассказал, достаточно, чтобы убедиться, что эта динамика сохранилась.»

Гарри на мгновение задержал взгляд на строчках. Дамблдор говорил нечто похожее — о том, что люди не хотят меняться, потому что боятся неопределённости, боятся потерять своё положение. И в то же самое время они с Риддлом имели в виду что-то совершенно разное.

«А сколько мракоборцев было раньше?» — упорствовал Гарри.

«Порядка восьмидесяти, и потеря трети из них послужила одной из главных причин, по которой в дальнейшем Британия не вмешивалась в дела на континенте.»

«Что?»

Гарри охватило недоумение, смешанное с праведной яростью, от которой задрожали плечи.

«Подожди, подожди, подожди!

Британцы просто отсиделись?!»

«Да», — последовал неутешительный ответ.

Это было неправильно.

Совершенно неправильно, в корне. Это было несправедливо, нелепо, трусливо и чёрт знает сколько ещё наречий пронеслось в голове у Гарри, прежде чем он перевёл дыхание.

За чужими спинами прятались ирландцы, в чьём языке слово «честь» пылится на страницах толковых словарей. Это французы складывают оружие и размахивают белым флагом после первых неудач, а потом и вовсе сотрудничают с врагом.

Британцы сражаются. Сражаются всегда, сражаются до последнего. Невзирая на кровь, пот и слёзы. Сражаются любой ценой. Везде. На морях и в воздухе, на пляжах и полях, на улицах и в горах.

«Почему их было так мало?» — спросил Гарри, изо всех сил пытаясь скрыть, сколь сильно была уязвлена его национальная гордость парой фраз.

«О? И сколько же их должно быть по-твоему мнению?»

«Ну, если всего в Британии примерно 15.000 магов, — вывел Гарри; перо задумчиво застыло в воздухе. — Может, 750?»

«750, — повторил Том, и хотя это было всего лишь число, Гарри почувствовал, как Риддл развеселился. — Мой дорогой Гарри, скажи, ты что-нибудь знаешь об устройстве Пруссии за несколько десятков лет до принятия Статута?»

Гарри скривился, выводя короткое «Нет».

«Жаль. Хотя мне бесконечно импонирует образ твоего мышления — у тебя врождённое чувство того, что делает общество стабильным, — увы, содержать такое количество мракоборцев не выйдет никак.

Но давай теперь вернёмся к арифмантике и окклюменции. Расскажи поподробнее, что ты имел в виду».

Это была не та тема, на которую Гарри хотел вести беседу. Ему и говорить-то особо было нечего. Арифмантика? Вот уже неделю он не прикасался к этому предмету без особой на то причины. Окклюменция... стоило ему узнать, как Риддл собирается проверять его — желание пропало. Даже мысль о том, что легилимент всегда отличит правду от лжи — и что это едва ли не самый базовый навык в науке чтения разума, — не добавила энтузиазма.

Описывать Риддлу буквально каждый мордредов день на протяжении нескольких лет? Ну уж нет! Этого Гарри совсем не хотелось. И кроме практических проблем — как к примеру иссякаемость чернил — Гарри было невмоготу от того, насколько лучше Том владел словом. Вот если бы существовал другой способ...

Вопрос уже вертелся на языке, но Гарри не решался его написать. И тогда Риддл, словно зная о его колебаниях, взял инициативу в свои руки:

«Не обязательно писать, Гарри. Ты можешь показать.»

Не раздумывая, Гарри уточнил:

«Как ты, да?»

«Почти. Как я у тебя пока не выйдет.»

Это было бы здорово, думал Гарри. В один миг все препятствия и трудности исчезли, но...

«В чём подвох?» — спросил он.

«Я бы не назвал это подвохом. Скорее небольшими помехами.

Во-первых, тебе нужно чутко следить за самочувствием, чтобы не переусердствовать.

А во-вторых, необходима абсолютная концентрация на том, что именно ты хочешь показать.»

«Как это сделать?» — нетерпеливо спросил Гарри.

«Тебе нужно сосредоточиться на нужном воспоминании. Вспомнить все его мельчайшие подробности.

Может помочь концентрация на эмоциях, если они, разумеется, имели место. Счастье, печаль, гнев, удивление.»

Невидимое перо остановилось. Гарри уже выпрямился, собирая в целое разрозненный клубок из образов того дня, когда на странице проступила ещё одна фраза:

«Или, быть может, страх»

Страницы дневника без предупреждения дрогнули. Они замелькали так быстро, что слились в сплошное тёмно-коричневое пятно, и мир вокруг поплыл. В глазах резко потемнело, закружилась голова. Гарри прижал ладонь ко лбу, пытаясь удержать равновесие, откинулся на спинку стула — и не встретил её.

Вместо этого он обнаружил, что стоит, слегка покачиваясь, в до боли знакомом песочном коридоре у развилки, что одной дорогой вела в совмещённую кухню с гостиной, а другой — лестницей — на второй этаж, куда Гарри было запрещено подниматься в одиночку под страхом вылетевших от визга тётки барабанных перепонок.

— ПОТТЕР! — послышался яростный вопль Вернона Дурсля, и Гарри инстинктивно попятился. — Да как ты посмел, дармоед проклятый!

Послышались тяжёлые шаги, Гарри сглотнул и бросил быстрый взгляд на дверь чулана, где, как он помнил, он был в тот день и в тот миг.

— Нет, нет, нет-нет-нет! — запричитал он, больше жизни желая обратить время вспять.

Он узнал этот день сразу — по тому, как Вернон выкрикнул его фамилию, по тому, как внутри всё оборвалось. Он помнил его до мельчайших подробностей, потому что такие дни не забываются.

Была весна восемьдесят восьмого, ранняя, но уже мягкая. Такая, что можно было не смотреть ежесекундно под ноги, опасаясь гололёдицы и ушибов от последующего падения. И в один из таких дней, а именно в понедельник, ознаменовавший начало новой учебной недели, мистер и миссис Дурсль впервые позволили своему чаду поехать в школу на двухколёсном велосипеде, подаренном на Рождество.

В тот день шайка Дадли, кажется, задирала Гарри сильнее обычного. А может и не задирала вовсе, и Гарри сделал — ну, то, что он сделал, — по совершенно иной причине, не имевшей точек соприкосновения со здравым смыслом. А решился он на, пожалуй, самый дерзкий поступок за все свои десять лет у Дурслей — угнал велосипед Дадли.

Всё же, положа руку на сердце, Гарри не мог не признать, что часть его славы в Литтл Уингинге была вполне заслуженной. Даже у Ночи Гая Фокса есть своя первая искра. Причина таких искр была довольно прозаичной — досуг Гарри был невероятно бедным.

Дурсли не покупали ему игрушек, книг, комиксов или сладкого. Не записывали на секции, не позволяли смотреть телевизор и играть в видеоигры. И тем более не водили его в парки, походы и прочие места, куда водят желанных детей. Увы, первые семь лет — быть может, шесть, Гарри уже не помнил этого точно, — у Дурслей у него было четыре занятия: учёба в школе, выполнение домашних заданий, помощь тётке по хозяйству и бесцельное блуждание по опостылевшим улицам пригорода столицы. Притом последнее имело место лишь в тёплое время года, поскольку на большее доставшейся от Дадли олимпийки хватало очень недолго.

Иными словами, слово «скука» Гарри знал сызмальства, и, может быть, дядя Вернон его бы понял, и дело закончилось бы жалкой поркой... Однако кататься на велосипеде Гарри не умел, и если ускоряться оказалось легко, то вот тормозить и сносно управлять — отнюдь. Развязкой этой истории стало столкновение со столбом: в то время как сам Гарри вполне благополучно вылетел из седла и улетел в кусты, велосипеду посчастливилось куда меньше.

Наблюдая за тем, как Вернон Дурсль подходит к чулану и, едва не срывая с петель, распахивает дверь, Гарри вспомнил, как был уверен, что дядя его прикончит. Он никогда не боялся так сильно — ни до, ни после. И с нарастающей паникой понял, что не знает, как остановить это воспоминание. Он не хотел переживать всё во второй раз, не хотел! Но собственная память не слушалась, и что хуже всего...

— Признаюсь, — послышался ясный и довольно высокий голос, — я в смятении, Гарри. — Том Риддл, а это был именно он, стоял сразу за спиной мальчика, будто нависая над ним. Взгляд его, однако, нисколько не соответствовал словам. Его тёмные, бездонные глаза с жадностью обшаривали каждый закоулок дома на Тисовой улице.

Щёки Гарри покраснели от злости, и губы скривились в гримасе:

— Это ты сделал, да? Ты специально написал про страх... Ты солгал мне, солгал!

Риддл стал обходить его, совершенно не впечатлённый этой вспышкой:

— Разве, Гарри? Я объяснил тебе, что необходимо сделать, — мягко произнёс он. — Была ли твоя концентрация абсолютной?

Риддл замер напротив пока ещё запертой двери в чулан. Тяжёлые шаги стали совсем близко. Гарри сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь унять дрожь во всём теле от смеси ужаса и гнева.

— Нет! Я тебе не позволю! Никому... не позволю... — Гарри схватился за голову. — Выпусти меня! СЕЙЧАС ЖЕ! — закричал он.

Голова его словно налилась свинцом, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим, равномерным толчком. Особенно мучило ощущение тисков — будто кто-то невидимый сжал его череп в железных пальцах и с каждым мгновением сжимал их всё плотнее, плотнее, пока в ушах не начинал пульсировать глухой, металлический звон, а под веками не вспыхивали белые искры. Гарри хотел закричать снова, но язык не слушался — только сухой, рваный выдох, и перед глазами поплыли красные круги, переплетаясь с серой мутью.

Он проваливался в эту муть, теряя опору. Потолок коридора, песочные стены, лицо Риддла — всё смешалось, поплыло, перестало существовать. Только падение в пустоту, где не было ни звука, ни света, ни дна.

И вдруг, без предупреждения, всё оборвалось. Точно кто-то изо всей силы толкнул его в грудь; Гарри отшатнулся назад, потерял равновесие и рухнул на пол, ударившись затылком о стену.

— Кажется, — прорезал зловещую тишину негромкий голос. Некто размеренно продолжил: — Мы только что убедились, что у тебя есть способности к окклюменции.

Гарри поднялся, пошатнувшись, и уставился на говорившего. Лицо Тома Риддла застыло, а ноздри раздувались. Юноша резко отвернулся.

— Даже более того, у тебя есть задатки легилимента — иначе ты бы не смог так настойчиво пытаться проникнуть в мою память. — Он встретился глазами с мальчиком и снисходительно улыбнулся. — Не желаешь насладиться результатами своих трудов?

Гарри не понял, что он имеет в виду. И тогда Риддл обвёл рукой пространство вокруг себя.

Они стояли посреди небольшого, голого дворика с пожухлой травой. Ржаво скрипнула чугунная калитка слева, справа же возвышалось высокое серо-коричневое здание, которое Гарри сначала принял за фабрику, но затем увидел металлическую табличку и резко выдохнул.

— Это приют Вула. Мой приют, — бесстрастно произнёс Том, проследив за его взглядом. — Пойдём.

Гарри оцепенел. Внутри него всё смешалось в один тугой, горячий ком, в котором невозможно было разобрать, где начинается одно чувство и кончается другое. Риддл вырос в приюте?.. Но это значило, что он магловоспитанный. Совсем как он сам.

Им навстречу распахнулась огромная входная дверь из тёмного дерева. За ней — снова тишина. Том уверенно пересёк прихожую с полом, выложенным чёрной и белой плиткой, и стал подниматься по закруглённой лестнице. Железные перегородки на окне, выходившем во двор, усиливали ощущение мрачной безысходности. Они очутились на втором этаже, миновали коридор и остановились у деревянной двери, ничем не отличавшейся от дюжины соседствующих. Повсюду было безукоризненно чисто и тихо. И в голову впервые закралась мысль, что в приютах не настолько ужасно, как рисовало ему воображение.

— А это моя комната. Входи, — Риддл отворил дверь и властным жестом поманил за собой.

Комната была небольшой — вдвое, а то и втрое меньше факультетской спальни, она, тем не менее, была приличной высоты, и потолок не спадал к изножью кровати, как это было в его чулане. В то время как у Гарри в собственности была одна деревянная полочка, в приютской спальне имелся платяной шкаф и стул, а подоконник, если судить по лежавшим на нём книгах, заменял собой письменный стол. Кровать — не голый матрас — застеленная серым одеялом без единой дырки пустовала. В комнате никого, кроме них двоих, не было.

Глаза Риддла с любопытством сверлили Гарри, вынуждая его замереть. До него вдруг дошло с какой целью они здесь — не нужно обладать сверхъестественной проницательностью, чтобы связать окрик «Поттер!», чулан и магловский дом воедино. Он ждал, что почувствует облегчение — или хотя бы неловкое родство. Вместо этого его разъедала злость на самого себя и зависть. Злился, что не смог вытолкнуть Риддла быстрее, что позволил ему увидеть чулан — заглянуть в самый тёмный угол своей жизни. Завидовал же он тому, что у Риддла было своё место. Пусть казённое и пустое, но своё. Комната. Шкаф. Кровать.

— У тебя даже окно было, — глухо выдавил Гарри и не узнал собственный голос.

— Ты мне завидуешь, — с изумлением отметил Риддл. Лицо его потеряло всякую статичность, глаза скользили по лицу Гарри, а брови живо изгибались. — Хотя учитывая характер твоих взаимоотношений с...

— Всё могло быть хуже, — монотонно перебил Гарри, будто читал вслух эссе по истории магии. Удивительно, что всего четыре года назад он думал иначе. — Гораздо хуже. Они не убили меня и не... — он замотал головой, отмахиваясь от всплывших передовиц про Дорин Мейсон и Кливлендский скандал. — Детей должно быть видно, но не слышно. — Он замолчал, дёрнул плечом.

— Это... Это были мои родственники. Дурсли. Знаешь, как я к ним попал? Я знаю. Подслушал, когда мне было лет шесть или семь. Меня подброси... — Он метнул быстрый взгляд на внимательно слушавшего Риддла и поправился. — Меня отдали им в год с четвертью. Когда родители умерли. Без магловских документов, одежды там. Просто в одном одеяльце. Они всё сами купили, всё сделали. И я вот думаю: а почему они не избавились от меня просто? Сели в машину, поехали к реке. Документов на Гарри Поттера ведь нет. Вот и... Почему они так не сделали? Это ведь проще.

— Ты в самом деле размышляешь над этим? — негромко спросил Том, рассматривая так, словно впервые увидел. Взгляд этот был тяжёлым, и Гарри сразу захотелось отвернуться. — И не догадываешься отчего они так не поступили?

— Ну... да. — Пожал плечами Гарри.

Он не знал, что ещё сказать. Тишина затягивалась, и Гарри чувствовал, как она давит, как Риддл продолжает смотреть на него — уже не с любопытством, а с чем-то другим, чему Гарри не мог дать имени.

Он подошёл к окну и, глядя на серое небо за мутноватым стеклом, спросил то, что не давало ему покоя уже некоторое время:

— Что происходит, когда дневник закрыт? С тобой.

Риддл вмиг помрачнел, и тон его стал прохладным:

— Это не должно тебя заботить. Можешь считать, что я засыпаю.

— Ладно, — протянул Гарри. Он, казалось, понял, почему Том так хотел научить его арифмантике, окклюменции или чему угодно. Но сочувствия в себе не обнаружил. — Значит, ты здесь вырос... И пошёл в Хогвартс в... тридцать восьмом, верно?

Он внезапно совершенно ясно понял, что Том жил во время, которое в учебниках по истории занимает, наверняка, не одну сотню страниц. Каким тогда был Лондон? Видел ли Том Черчилля вживую? А...

— А про Мосли, это правда? — выпалил он вместо этого.

Риддл чуть склонил голову, рассматривая Гарри с выражением, которое невозможно было назвать ни насмешкой, ни сочувствием. Стало ясно, что резкая смена темы не укрылась от него.

— Это твой первый вопрос? — спросил он. — Не о том, каково это — жить в приюте, не о войне, а о Мосли?

Гарри почувствовал, как щёки начинают гореть, и тупо уставился в стену.

— Так или иначе, — мягче продолжил Риддл, — чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно знать больше о твоём времени, а тебе стоит отдохнуть. Мы можем обсудить это и твою неудачу с концентрацией позднее.

Верно. Гарри уже почти и забыл, с чего всё началось. И прежде, чем он успел возразить, комната закружилась у него перед глазами, и тут же упала тьма. Гарри куда-то провалился, и его рывком вытолкнуло на стул в их с Седриком комнате.

Гарри не считал себя злым человеком. Он даже не был особенно мстительным — по крайней мере, так думал о себе. Но в глубине души, в той её части, которую он старался никому никогда не показывать, он знал, что у него дурная, тяжёлая память на обиды. Он не мог, как другие, отмахнуться от несправедливости, не мог сделать вид, что её не было, и не мог заставить себя забыть то, что его задело. И теперь он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, ворочается что-то холодное и цепкое, когда он думал о Риддле и том, как тот ловко обошёл его, ни слова не сказав о том, что именно Риддл управляет их погружением в воспоминания и выходом из них. Гарри не мог простить этой скрытности, и даже более того — не раз и не два ему приходила в голову идея закопать дневник так глубоко, чтобы тот до скончания веков прозябал в своём лживом одиночестве, забытый всеми, кроме самой земли. Впрочем, всерьёз он её не рассматривал — после откровения Риддла о магловском детстве количество вопросов, которые Гарри хотел задать, росло с каждым часом, и он лишь ждал, когда останется один в комнате.

Стояло погожее летнее утро — ясное, безветренное, и в тишине было слышно, как щебечут даже самые робкие птицы. На своей кровати лежал Седрик, закинув одну руку за голову; другой он лениво подбрасывал тренировочный снитч, и лицо его было нарочито серьёзным, почти строгим.

— У тебя день рождения тридцать первого, верно? — внезапно спросил он.

— Да. А что?

— Выходит, ровно через четыре недели нас атакует целая орава сов. — Седрик убрал снитч в шкатулку с барсучьим гербом на крышке, встал, подошёл к окну.

— С чего ты это взял? — Гарри нахмурился.

— Что значит «с чего»? У тебя ведь будет день рождения. Вся Британия захочет тебя поздравить!

— Не захочет.

— Конечно захочет! Может даже из Европы что придёт. — Седрик мечтательно потянулся. — Ты ведь мне покажешь, да?

На душе у Гарри сделалось совсем скверно, а Седрик продолжал о чём-то разглагольствовать, словно в насмешку над действительностью. За всю свою жизнь мальчик получил лишь два письма: первое — о зачислении в Хогвартс, второе — от лесничего Хагрида.

«Но как же это так? — спрашивал он себя. — Если я так знаменит, как считают все, то отчего никто ни разу мне не написал? Что уж говорить об открытках или тем более подарках. Или мне писали, но письма не дошли? Совы летели-летели да выронили поклажу. Все до единой. Вряд ли».

Возможно, всё было иначе: совы таки отнесли посылки, но вот незадача — местом назначения было не жилище Гарри, а какое-то специальное хранилище. Точно — Гринготтс, например! И тут же мальчик оборвал эту мысль — даже самый последний дурак не доверил бы это гоблинам. Эти жадные существа просто бы сожгли всю корреспонденцию, а остальное оставили себе или продали, и попробуй потом докажи, что хоть что-то вообще приходило. Но если не к гоблинам, то куда?

Гарри не знал ответа. Седрик тем временем продолжал говорить...

И как все дороги вели в Рим, так и мысли Гарри постоянно упирались в одного и того же старого волшебника. Однако он не ощутил ни горечи, ни злости, поскольку на ум ему тут же пришли события первого квиддичного матча и прошлого Хэллоуина. Несомненно, у Мальчика-Который-Выжил было огромное множество недоброжелателей, и пусть лучше ему не достанется ничего, чем попадётся очередная проклятая тряпка.

«Но если и так, — рассуждал Гарри. — Как Хагрид отправил мне письмо? Неужели для каждого волшебника нужно специальное заклинание, позволяющее тому писать мне?..»

Но тут рассказ Седрика вновь привлек его внимание:

— Ты писал мне? В самом деле? — спросил Гарри, оборачиваясь.

— Пф! Да когда это было-то! — Седрик отмахнулся, ни капельки не смущённый. — Мне лет пять тогда было. Ну, может шесть. Я тебе и в следующем году писал — в последний раз. Спрашивал, кажется, не осталось ли у тебя зубов Лохнесского чудовища. — Он рассмеялся, глядя на обескураженное лицо Гарри. — Ты что, совсем ничего не знаешь о собственных подвигах? «Гарри Поттер и Радиевый Камень», «Гарри Поттер и Тайны Атлантиды», «Гарри Поттер и Лохнесская Пленница»... — Седрик принялся загибать пальцы.

— Радиевый? — переспросил Гарри. На лбу его залегла складка. — Что это?

— Мифический элемент, способный излечить любую болезнь, — ответил Седрик и вернулся к прежнему занятию: — «Гарри Поттер и Котёл Брана», «Гарри Поттер и Наследие Тамплиеров»...

— Ты, я посмотрю, мой самый преданный поклонник, — прервал его Гарри, не сдержавшись.

— Классику нужно знать, — проговорил Седрик, и по его тону Гарри так и не понял, шутит он или говорит серьёзно.

Седрик замолчал и уставился в окно, прищурившись. Солнечный свет падал ему на лицо, но он не отводил взгляда от чего-то за стеклом.

— Посмотри, — позвал он. — Вон туда. Ты это видишь?

Гарри подошёл к нему и тоже прищурился.

— Вижу. Это называется «кусты». Растение без ствола...

— Да нет же! — сказал Седрик раздражённо. — Во-он, за забором...

Голос его оборвался так же внезапно, как и начался. Он прижал палец к стеклу, всмотрелся, потом выдохнул и махнул рукой:

— Шуруй отсюда, умник!

— Да пожалуйста, — пробубнил Гарри, плюхнулся на стул и потянулся за книгой.

За его спиной возник Седрик:

— Ты уже дочитал до того момента?

— Какого такого момента?

— Ну, того самого.

Гарри нахмурился и принялся перебирать все хоть сколько-нибудь интересные сцены Трилогии.

— Значит не дочитал, — подытожил Седрик. Плутовская улыбка показалась на его лице и всё более расширялась. Он хлопнул Гарри по плечу и направился к двери.

* * *

Чаяниям Гарри, однако, не суждено было сбыться — Седрик вернулся уже через несколько минут и ещё больше омрачил своё появление известием, что миссис Диггори ждёт их обоих в гараже.

Гараж, как выяснилось, не был ни гаражом, ни сараем. По крайней мере, не тем, который Гарри запомнил.

Вместо него перед ним открылось пространство, вытянувшееся вглубь, вширь и ввысь, словно кто-то раздвинул стены невидимыми руками. Маскировочные чары, которые скрывали настоящие размеры помещения, были сняты. И сняты не случайно — их обнаружила миссис Диггори. Гарри видел по её лицу, по тому, как она стояла, сжав губы так, что они почти побелели, — она потратила на это немало времени. От неё исходили волны праведной ярости.

— Бар-р-р-дак! — прошипела она. — Настоящий бардак! Ох, ну пусть только вернется! Я ему устрою и «чистоту», и «порядок»! Внезапная проверка Амбридж патокой покажется!

Вдоль стен выстроились полдюжины высоких стеллажей. Они уходили под самый потолок, и, чтобы достать до верхних полок, пришлось бы вставать на цыпочки даже Седрику. И их деревянные полки, потемневшие от времени, хранили вещи, которых Гарри никогда раньше не видел.

Странные металлические предметы с причудливыми изгибами, стеклянный шар на изогнутой подставке, внутри которого медленно кружилась мутная жидкость, похожая на запертый туман, сумки и перчатки из кожи, покрытой мельчайшей чешуёй, весы с несколькими чашами, флаконы из тёмного стекла, оплетённые серебряной проволокой, ступки с истёртыми краями, наушники, обитые чем-то мягким, колода выцветших карт, телескопы с потускневшими линзами, клетки из потемневшего металла, горшки с остатками засохшей земли и ещё множество вещей, чьё назначение Гарри не мог угадать, чьё состояние нельзя было определить: выглядели ли они рабочими или бесполезными, требовали ли починки или были в полном порядке. И всё это лежало в беспорядке, безо всякой системы, вперемешку, так что невозможно было понять, сломаны ли эти вещи, исправны ли, нужны ли они ещё кому-то или уже давно забыты.

Миссис Диггори упёрла руки в бока, и вид у неё был, будто она собиралась не на уборку, а на бой.

Она отошла в угол, взяла старую метлу, которая выглядела так, будто пережила как минимум три столетия. Покрутила её в руках — и стукнула черенком об пол.

— Значит так, Седрик, — скомандовала она. — Вы с Гарри берёте те два стеллажа. — Она махнула влево. — Всё перебрать. Отсортировать. И... Пока хватит.

Она помолчала, снова ударила метлой.

— То, что сломано, порвано, разбито — складывайте на кровать. Школьные принадлежности — к школьным принадлежностям, одежду — к одежде, предметы неизвестного назначения — к таким же. Пора навести здесь порядок!

И она ударила метлой в третий раз — так, что с верхних полок посыпалась пыль, и в воздухе повисло серое облако.

— Почему накосячил папа, а отдуваться нам с Гарри? — возмутился Седрик.

— Ты мне зубы не заговаривай! Ноги в руки и вперёд работать, пока поровну обязанности не разделила! — миссис Диггори угрожающе кивнула головой в сторону третьего стеллажа.

— Ладно-ладно, — пробормотал Седрик и поплёлся, куда было велено.

Задание это заняло у них по меньшей мере час. Гарри работал с тем привычным сосредоточенным, почти механическим усердием, которое напоминало ему канувшее в Лету уборку во второй комнате Дадли с тётей Петунией. Разница была лишь в том, что теперь его компаньон тоже не отличался осведомлённостью — и две трети вопросов «Что это?» и «Как понять, что это сломано?» Седрик перенаправлял миссис Диггори.

К тому моменту, как они наконец закончили, попутно сложив по меньшей мере треть вещей в кучу, которую про себя окрестили «остальное», Гарри понял главное: здесь хранилось всё подряд. Вещи Седрика, его кузин, родителей, их кузенов — и, кажется, ещё пары поколений сверх того. И все они, судя по всему, в разное время изучали все предметы Хогвартса и имели собственные, совершенно неповторимые увлечения — без системы, без какой-либо предрасположенности. Кто-то брался за прорицания, кто-то увлекался рунами, кто-то покупал учебники по магловедению — но Хогвартс заканчивался, жизнь уходила вперёд, и все принадлежности оставались здесь.

Пока миссис Диггори внимательно оглядывала их работу, изредка одобрительно кивая, Седрик, пользуясь моментом, отпросился попить воды — и бесцеремонно утащил за собой Гарри.

— Если бы я знал, что нам предстоит расчищать всю клоаку, ни за что бы не сунулся! Чувствую себя домовиком, — негодовал Седрик, уже пересекая порог кухни и направляясь к входной двери. Однако, оказавшись на улице, он решительно зашагал в сторону, прямо противоположную гаражу.

— Куда ты идешь? — вопрошал Гарри, догоняя его. — Нам же попадёт!

— За что? — хитро улыбнулся Седрик. — Мы ведь всё сделали, верно? Мама больше ничего не просила. — Он поднял палец, не позволив себя перебить. — Да, домашние дела никогда не заканчиваются, но хитрость в том, чтобы вернуться позже отца.

— Мы пропустим обед, — слегка растерянно напомнил Гарри.

— Это приемлемые потери, — пожал плечами Седрик, сворачивая на тропу, что вела в знакомый подлесок. — Такое не первый раз случается, — продолжил юноша, снизойдя до пояснений. — Вот увидишь, половину из того, что мы к хламу причислили, отец на место вернёт, а не выкинет. И чары снова наложит. Затем за следующий год насобирает новой рухляди, и в один прекрасный день, следующим летом, мама вновь устроит уборку. И так до бесконечности.

Впереди стоял стеной орешник. Не густой непролазной чащей, но и не редкой порослью — ровно настолько плотной, чтобы скрыть то, что за ней. Стволы, покрытые гладкой серой корой с редкими тёмными чечевичками, тянулись вверх, переплетаясь ветвями, и лишь кое-где между ними проглядывали другие стволы — тёмные, колючие, с корой, иссечённой продольными трещинами. Это были боярышник и тёрн, вековые соседи орешника в девонских живых изгородях. Ветви их, в отличие от гладких ореховых прутьев, несли острые шипы, а листья — более тёмные, плотные — висели ниже, почти касаясь земли. Кое-где из-под них пробивался падуб — его жёсткие, блестящие листья с волнистыми краями и острыми колючками, казалось, не желали уступать пространство никому. У самого основания кустов, там, куда почти не проникал свет, земля была покрыта мхом — подушками ярко-зелёного, почти жёлтого цвета, и лишь изредка из-под них проглядывали бледные, тонкие стебли.

Седрик остановился у одного из старых, корявых стволов и прислушался. Тишина стояла такая, что даже собственное дыхание казалось громким. Он подождал ещё немного, потом повернулся к Гарри.

— Помню, пару лет назад, где-то в середине августа, — начал он негромко, таинственно, — мы бродили тут по округе с Дином. Уже темнело, и ветер стих так же, как сейчас. И вдруг, откуда-то из глубины леса, донёсся вой. Один, второй, третий. Такой протяжный, звериный, что у меня мурашки побежали по спине.

Он помолчал, давая картине дорисоваться в сознании Гарри.

— В тот вечер я вдруг понял, что луна была полной. И что воздух стал тяжёлым — таким же тяжёлым, как сейчас. И что в этой тишине мне вспомнились все те рассказы про оборотней, которые я когда-либо слышал. Я ведь знаю, что их в Британии — не больше пятидесяти, ну, может, сотни. И что стаи всегда селятся рядом с магическими или хотя бы смешанными поселениями. Тогда, в темноте, под той луной, я почему-то подумал: Оттери-Сент-Кэчпоул — она же смешанная. Волшебники и маглы рядом. И если где-то здесь и могут быть оборотни, то именно здесь.

Он нахмурился, будто всё ещё спорил с самим собой.

— Но с другой стороны, Британия большая. Огромная. С чего вдруг какой-нибудь стае селиться именно здесь? Отчего не там, где никто не ходит, где никто не ищет? А потом снова думаю, а что, если?.. И вдруг слышу: снова вой. Так близко, что, казалось, доносился из-за ближайшего куста. Сердце в пятки, я наутёк, Дин за мной.

Гарри поёжился. Если бы Седрик не упомянул оборотней, он бы только насмешливо фыркнул, поскольку в Британии не было волков. Он и теперь был уверен, что Седрик в лучшем случае его запугивает, а в худшем — обманывает, но маленький, противный червячок сомнений грыз его:

— А это были оборотни?

— Не знаю, — ответил Седрик. — Может быть оборотни... а может что и похуже, — зловеще закончил он.

Оставшееся время, что они блуждали по зарослям, Гарри с трудом мог сосредоточиться на том, что Седрик рассказывал — каждый шорох, каждый хруст ветки под ногами против воли заставлял его настороженно осматриваться. Даже птичий крик, прежде казавшийся безобидным, теперь звучал иначе, словно кто-то подавал знак из глубины леса. Седрик, заметив его напряжение, лишь усмехнулся, но больше не подшучивал — видимо, решил, что достаточно на сегодня.

Уставшие, они вернулись домой, сделав изрядный крюк через общественный парк, примыкавший к полю для гольфа. Солнце уже клонилось к закату, и горизонт начал розоветь, когда они наконец вышли на знакомую тропу. Гарри почувствовал, как напряжение начинает отпускать — дом был уже близко, и этот зелёный сумрак, полный шорохов и теней, оставался позади.

— Стой! — раздался шёпот Седрика над самым его ухом, когда до калитки оставалось не больше тридцати ярдов.

Гарри замер, проследил за его взглядом. И в самом деле: в небольшом промежутке соседского металлического забора, покрытого густой живой изгородью, мелькнуло что-то большое, круглое и зелёное — более тёмного оттенка, нежели листва, и, кажется, слегка покачивающееся.

— Ты тоже это видишь? — еле слышно и растерянно спросил Седрик.

Гарри передёрнул плечами, пробормотал:

— К чёрту.

И пошёл дальше, ускорив шаг, и стараясь не оглядываться. Он не знал, что это было. И знать не хотел. До самой калитки Гарри мерещилось, что чей-то тяжёлый взгляд прилип к его спине. Лишь подходя к порогу, он позволил себе выдохнуть.

Едва они открыли дверь, то сразу же услышали голоса, доносившиеся из кухни. Мальчики, застыв в коридоре, невольно прислушались.

— ... а кому это мешает? Кому? — пылко возражал мистер Диггори. — Ни ты, ни дети там практически не бываете! К тому же я бы понял, чем ты так недовольна, если бы я магловские сотейники складировал. Но чем тебе не угодили, скажем, те шары для прорицаний?! Вот Гарри выберет прорицания, а у нас уже всё есть. И нам не придётся лишний раз тратиться.

— Дело не в том, что мне это мешает! — отрывисто оборвала его Оделия. — Порядок должен быть везде! Дома. В гараже. На работе. — Она сделала паузу и рубящей интонацией добавила: — И в голове!

Гарри услышал, как что-то со звоном опустилось на стол — должно быть, одна из тех самых вещей, о которых шёл спор.

— Шары для прорицаний! — она всплеснула руками. — Они ещё твоих прародителей застали! Треть вещей — поломанный хлам! Половину — включая твои шары! — давно пора выкинуть. Мне стыдно, что такое у меня дома хранится. Не то что детям в школу давать.

Они с Седриком молчаливо переглянулись, пересекли порог, тихонько закрыли дверь и на цыпочках направились к лестнице, надеясь проскользнуть незамеченными.

— ... так что давай, раз у тебя послезавтра выходной, то ты хорошенько его распланируй, да так, чтобы мы успели там всё перебрать, чтобы ты мне всё показал, и там осталось только то, что нам действительно нужно! — говорила она с той интонацией, что не оставляет места для возражений.

Вопреки убеждённости Седрика в том, что гнев миссис Диггори обрушится исключительно на Диггори-старшего, судьба распорядилась иначе.

— Ах, вот и вы! — обернулась женщина как раз тогда, когда они пытались проскользнуть мимо проёма в кухню. Она упёрла руки в бока и грозно сверкнула глазами. — Ну-ка, идите сюда — сейчас и вам достанется!

И как же долго она их отчитывала! Она поставила им в укор и отлынивание от работы, и бегство без предупреждения, и то, что они не оставили даже записки о том, когда вернутся и куда пойдут, и то, что они пропустили обед, заставив её невероятно переживать. Но в её повышенном тоне звучала не злость, а скорее усталое облегчение.

— Вы меня очень разочаровали, оба! — сказала она в конце. — Я ожидала от тебя большей рассудительности, Гарри. С тобой же, Седрик, у нас сейчас будет отдельный разговор.

Она, не глядя, махнула рукой в сторону лестницы.

— Ступай-ступай, Гарри. Переоденься пока.

Гарри не заставил себя просить дважды. Он метнулся к лестнице, и не подумав подслушивать. Получить два неизвестных наказания за день — в то, что всё ограничится отповедью он не верил — было уже слишком.

* * *

К крайнему изумлению Гарри, ни вечером, ни утром следующего дня наказания ему не последовало. Вместо этого как зачинщик был на целую неделю наказан Седрик — тот, впрочем, выглядел так, словно на это и рассчитывал, и теперь постоянно лежал на кровати, читая что-то и периодически посмеиваясь. Тем же делом был занят и Гарри, но мальчик реже весело фыркал и гораздо чаще презрительно кривил губы.

Имелось у Гарри правило: он всегда доводил начатое до конца, не останавливался на полпути и не опускал руки при первых же неудачах. Потому книги, а именно то скудное количество произведений, побывавших в его руках, были прочитаны им от корки до корки, некоторые ещё и по нескольку раз. И теперь эту его черту характера испытывали на прочность — гораздо чаще, чем ему бы хотелось, но всё же несколько реже, чем он мог выдержать, — авторы галактической саги.

И дело было не в том, что за один десяток страниц могло не произойти ничего, а за другой — две баталии и три побега. И не в том, что его вкусы не совпадали с авторскими, — иначе как объяснить, что два робота с серийными номерами вместо имён встречались чаще, чем Дарт Вейдер? И даже не в том, что иногда повествование казалось ему донельзя рваным по сравнению с привычной прозой. Хотя, возможно, всё это тоже внесло свою лепту.

Невыносимее всего было то, сколь часто и тривиально авторы повторяли одну и ту же мысль на протяжении всей трилогии:

«Империя — абсолютное зло. Она бесчеловечна, жестока и всеми ненавидима».

И всякий раз, натыкаясь на неё, лицо Гарри искажала гримаса отвращения. Во-первых, он давно выбрал себе любимого героя и подсознательно, во что бы то ни стало, был на его стороне — и, по крайней мере в рамках выдуманной реальности, разделял его взгляды. А во-вторых, он никак не мог найти ответа: на кого были направлены эти не слишком тщательно замаскированные нападки? На кого в этот раз катили бочку янки — на них, британцев, или же на русских? И да — Гарри довольно быстро определил национальность авторов, всего за пару десятков страниц, и гордился своей проницательностью. Уж слишком мягкотелыми были большинство персонажей и чересчур часто вели разговоры о свободе и демократии. В свои почти двенадцать лет Гарри уже впитал от государственных СМИ и отчасти от дяди Вернона, что эти заокеанские выскочки мнили всех остальных ниже себя, будь то сама королева или обычный плотник, и, хотя сами являли собой персон изнеженных и крайне недалёких, считали себя вправе учить всех остальных, как жить.

Поэтому Гарри продвигался со скрипом от страницы к странице и очень хотел прочесть хоть одну сцену от лица имперского офицера или даже Дарта Вейдера, которые взглядов повстанцев уж точно не разделяли.

— Маглы что тоже важные вещи кровью подписывают? — в очередной раз бесцеремонно сбил его с мысли Седрик.

Он вообще последнее время задавал странные вопросы. Сначала оказалось, что он не знает, что такое «вздуть кого-то» — и всё пытался приплести к этому лизание. Потом спрашивал про розги: что это за долг такой — бить ими детей? Сегодня вот — про индейцев, буйволов, клещей... И про всё остальное, будто Гарри толковым словарём заделался. Или справочной!

Он отложил книгу, обернулся и долго-долго смотрел Седрику в глаза.

— Том Сойер, да? — спросил он. Расфокусированным взглядом Гарри обвёл комнату. Он наконец нашёл объяснение странному поведению Седрика. Кивнув самому себе, он ответил: — Нет. Для них не важно кровью или чернилами. Не будет разницы.

— Да? — удивился Седрик. — Но они ведь... Неужели совсем не будет различий? С кровью ведь нужно быть очень осторожным.

— Не маглам, — произнёс Гарри и отвернулся.

На чём он остановился? Ах, да. Контрабандист поцеловал принцессу, а та призналась ему в любви. Гарри передёрнуло. Сюжетный ход прямиком из детских сказок. Или мелодрамы. Он уже собирался перелистнуть страницу, когда в голову полезла посторонняя мысль: а сохраняют ли члены благородных семей титулы, если их владения уничтожены? Дилемма, впрочем, так и осталась неразрешённой — Гарри наткнулся на слова, которые заставили его забыть и о титулах, и о принцессе:

«Нет. Я твой отец».

«Не может быть, — подумал Гарри. — Нет, нет, нет».

У Дарта Вейдера не могло быть сына. По крайней мере не такого. Не этого наивного, плаксивого мальчишки, грезившего приключениями. Не того, кто сделал один удачный выстрел с помощью какой-то альтернативной магии и тут же возомнил себя героем. Это была какая-то изощрённая ловушка. Тёмный Лорд убил его отца. Он пытался убить этого Люка. Он отрубил ему руку.

Но Вейдер был серьёзен. Он предложил обучение, он предложил ему всю галактику! И просто потому, что он был... мог быть его отцом.

— А вот телеграф, что это такое? Гарри. Эй, Гарри!

Но Гарри не слышал.

В голову его закралась страшная, отвратительная и неправильная во всех отношениях мысль. Сначала — как тень, как случайный шум. Потом — как голос, который он пытался заглушить. И наконец — как удар под дых.

Как там говорил Снейп? Воспалённый от самолюбования мозг? Гарри попытался усмехнуться, но ничего не вышло. Да. Только в такую голову могло прийти подобное. Только человек, который слишком много о себе думает, мог предположить, мог углядеть здесь мнимую параллель. Что его шрам, его дар, его жизнь — всё это часть страшной, невыносимой правды.

Парселтанг давно не давал ему покоя. Он говорил на языке змей, и Дамблдор почти год назад сказал, что он единственный такой в Британии. Гарри тогда не придал этому значения — он был слишком занят тем, что его приняли, что у него есть будущее. Да и в сущности, дар этот прежде казался ему довольно бесполезным. И потому месяц спустя он оставил без внимания и тот факт, что Волдеморт тоже говорил на парселтанге. Тогда это казалось просто случайностью. Странной, но неважной.

Затем в конце года была лекция Дамблдора о тёмных искусствах. Директор читал ему нотации, что это аморально, противозаконно, что от них сходят с ума, но Гарри слушал вполуха. Он ведь не знал, что это была тёмная магия. Если бы знал — он бы не притронулся к этим заклинаниям. Ни за что. Абсолютно точно.

Закончил свои нравоучения Дамблдор тоже классически. У всех учителей есть такие истории — про ученика, который плохо учился, никого не слушался и закончил так плохо, как позволяет фантазия рассказчика. Вот и у директора она была.

Теперь же Гарри видел иное. Дамблдор сравнивал его. С Волдемортом. С сумасшедшим маньяком, который убил всю его семью. Который был... который мог быть...

Он почувствовал, как его захлестывает. Холод — словно ледяные цепи стягивали тело. Отвращение — такое сильное, что к горлу подступила тошнота. Обида — за то, что такое сравнение вообще имело место быть. Он резко вскочил, едва не опрокинув стул, и выбежал из комнаты.

В туалете его вырвало. Он подождал, пока перестанут дрожать руки, и поднял взгляд.

«Это просто книга, — подумал он, глядя на своё бледное лицо в отражении. — Просто дурацкая выдумка. Это не имеет ко мне никакого отношения».

Но убедительности ему явно недоставало. Он подавил горькие, злые порывы, как гасят угли, и вернулся в комнату.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Седрик, выглядел он при этом так, словно увидел ожившего мертвеца. — Ты ужасно выглядишь. Ты... что случилось?

— Всё нормально, — Гарри вымученно улыбнулся, но Седрика это встревожило только сильнее.

— Если тебе нехорошо, лучше полежать. Скоро с рынка вернётся мама...

Гарри рассеянно кивнул и перестал его слушать. Он выдернул из стопки книг дневник Риддла, достал из ящика авторучку и забрался на кровать.

«Возможно ли такое, что в семье», — начал писать он, но был перебит.

«Дата, Гарри. Это ведь не так сложно».

«Если ты хочешь, чтобы я тебе писал, то не перебивай!» — гневно ответил Гарри, который забыл, как именно собирался задать столь щепетильный вопрос.

«О, неужели это шантаж?»

«Тебе виднее», — огрызнулся мальчик.

Некоторое время Риддл молчал, и Гарри ощутил укол сожаления — не стоит грубить тому, чья помощь тебе нужна прямо сейчас.

«Буду иметь это в виду», — вывел Том, не оставив ни намёка на своё расположение духа.

«Так вот

Возможно ли такое, что в семье никогда не было магического дара, но у ребёнка он появился?

Ни у родителей, ни у прародителей, ни у... ни у кого»

«На этот вопрос не выйдет дать однозначный ответ.

Одни скажут — да, а представители старых семей, как например твоя, убеждены, что магия не берётся из ниоткуда, и их ответ противоположный.

И хотя статистика склоняет чашу весов в сторону последних, многое зависит от того, о каком конкретно даре мы ведём речь».

Гарри предпочёл бы обойтись общими словами, оставив этот свой талант в тайне. Он был убеждён — а теперь ещё и неимоверно надеялся, — что Волдеморт примерно одного возраста с кем-то вроде Слагхорна, а значит, о его ужасной славе мог знать и Риддл. Потому-то не решался спрашивать прямо.

«Для того чтобы получить ответ, нужно правильно поставить вопрос, Гарри», — наседал собеседник.

Мальчика посетила идея назвать метаморфизм — тоже очень редкий дар, которым обладали лишь два волшебника в Британии, — но он отверг её. Это было бы ложью, а ложь не даст ему ответа. Он смотрел на чистую страницу, чувствуя, как внутри всё застывает. Ему казалось, что если он напишет это слово, то сделает свой страх реальным. Но если он не напишет, то никогда не узнает правды.

«Парселтанг»

Он почувствовал — или ему показалось, — как от дневника исходит настороженность. Будто Риддл замер, обдумывая ответ.

«И с чем же связан такой вопрос?»

«Это не относится к нашей беседе», — решительно ответил Гарри, стараясь быть вежливым.

«Отнюдь. Это может оказаться его сутью»

«Я уверен, что это не так»

Дневник долго молчал. Гарри надеялся, что Риддл оставит эту тему. Он смотрел на страницу и молился, чтобы тот просто сказал «возможно». Чтобы развеял его страхи, испарил треволнения. Но Том не отступал:

«Твоё недоверие огорчает, Гарри.

Возможно стоит напомнить тебе, что я не только пообещал хранить твои секреты, но и никак не смогу их раскрыть, пока дневник у тебя.

Если же дело в том, что это чересчур запутанное отступление, помни, мы можем общаться иначе».

И Гарри помнил. Той далёкой частью сознания, в которой не пульсировало чудовищно страшное подозрение собственного происхождения. Но ему стало не по себе — не от того, что он не знал, как это работает, а от того, что он мог показать на сей раз.

Он перебирал другие варианты, у кого ещё он мог бы спросить, и они один за другим отбрасывались, проваливались в пустоту. Одни бы ушли от ответа, даже если бы знали его, другие — и это страшило больше всего — пришли бы к тем же выводам, к тем же сомнениям. Остался только Риддл. Только тот, кто не сможет никому рассказать.

И Гарри осознавал, что не может оставить вопрос без ответа — иначе никогда не сможет жить спокойно. Никогда не будет в ладах с самим собой.

«Да, — вывел он наконец. Но мальчик понимал, что погружаться в дневник при Седрике затея крайне опрометчивая, и быстро добавил: — Хорошо. Только позже. Я напишу, когда буду готов».

Он захлопнул дневник, сунул его за пояс, натянул поло, чтобы скрыть его, и спустился с кровати.

Седрик поднял голову, и в его взгляде мелькнула тревога.

— Ты куда?

— Подышу, — бросил Гарри через плечо. Он уже шагнул к двери, когда услышал за спиной движение — Седрик встал.

— Гарри, погоди, я с тобой, — настойчиво произнёс он.

— Не стоит.

— Нет, стоит, — сказал Седрик, качнув головой. — Тебя только что стошнило, и ты бледный как смерть. Я не знаю, что случилось, но ты не можешь просто так уйти.

— Могу, — ответил Гарри. — Я просто хочу побыть один.

Седрик нерешительно шагнул вперёд.

— Гарри. Если что-то не так...

— Всё нормально, — перебил его тот. Голос Гарри дрогнул, и он почувствовал, как внутри всё сжимается.

В тоне Седрика послышалась неуверенность:

— Я не могу оставить тебя одного, когда ты...

— Можешь. Пожалуйста, — с несвойственной ему мольбой произнёс Гарри. — Просто... оставь меня. Ненадолго.

Тело Седрика слегка раскачивалось из стороны в сторону, точно в такт его собственным колебаниям.

— Ладно, — сказал Седрик, и в голосе его послышалось что-то похожее на беспомощную горечь. — Но если ты не вернёшься через четверть часа, я пойду искать. Я серьёзно, Гарри.

Тот ничего не ответил и просто закрыл за собой дверь.