Чертоги Тайн (джен)

Утро разгоралось по-летнему неторопливо, когда даже солнце, кажется, ленится подниматься выше крыш. В комнату сквозь неплотно задёрнутые занавески проникали солнечные лучи и ложились на пол золотистыми полосами, в которых плясали бесчисленные пылинки. Где-то внизу на кухне уже мягко позвякивала посуда — мама, верно, ставила чайник, — но звуки эти были приглушёнными, словно доносились из другого, более хлопотливого мира.

Из открытого на ширину ладони окна тянуло утренней прохладой — воздух ещё не прогрелся, но уже потерял ночную сырость. Лёгкий поток воздуха шевелил край занавески, и та, словно живая, то надувалась пузырём, то опадала, бесшумно скользя по подоконнику. Вместе с ним в комнату вплывали и звуки: где-то в кроне старой яблони заливалась птица, и её щебетание, переливчатое, чуть хрипловатое на высоких нотах, казалось голосом самого лета.

Юноша лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Потолок был белый, с едва заметной трещиной, похожей на карту реки. Она тянулась от люстры к углу — он знал её с детства. Тогда, мальчишкой, он не раз задавался вопросом, откуда она взялась. Теперь же он просто смотрел, ни о чём не думая, и наслаждался этим утром — тёплым, неторопливым, обещавшим длинное-длинное лето, в котором никто не ждёт и не требует.

Он потянулся — сладко, с хрустом в плечах и ступнях, — и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть.

Седрик сел, свесил ноги с кровати и некоторое время сидел так, щурясь на свет. Спать больше не хотелось. Мысли были лёгкими, пустыми, как облака за окном. Там, за стеклом, расстилался сад, уже по-июньски буйный, с кустами крыжовника, которые отец собирался подстричь ещё на Пасху, да всё никак. Птица на соседской яблоне умолкла на мгновение, будто перевела дух, а потом залилась с новой силой.

Снизу, с кухни, потянуло запахом жареного бекона. А вскоре к нему прибавился аромат блинов. Седрик на миг прикрыл глаза и с наслаждением втянул носом воздух. Затем открыл их, и его взгляд упал на полку у изголовья, где теснились квиддичные журналы — отец вечно называл их бесполезным чтивом и ворчал: «Лучше бы матери помог». Юноша хмыкнул и посмотрел на противоположный угол комнаты.

Гарри уже сидел за своим столом. Он был в том же свитере, что и вчера, — светло-зелёном, с закатанными до локтей рукавами, — а волосы торчали в разные стороны, как всегда по утрам. Только обычно он после пробуждения спешил в ванную решать эту «проблему». Теперь почему-то не стал.

— Доброе утро, — сказал Седрик, снова потягиваясь.

— Доброе, — бросил Гарри, не оборачиваясь. Только перестал вертеть перо.

Седрик сунул ноги в тапки, поднялся и, шаркая, направился к комоду. И тут до него донёсся этот звук. Тихий, почти неразличимый среди птичьего щебета, но, уловив его, он уже не мог отвлечься. Скрип пера — сухой, чуть скрежещущий, каким бывает очин по шершавой бумаге.

Он быстро натянул рубашку и штаны, затем приблизился к столу.

Гарри стремительно выводил какие-то закорючки — почерк у него был неразборчивый. Седрику вдруг вспомнился Тесей, чьи эссе всегда писались в последний день и выглядели ничуть не лучше.

— Домашка? — спросил Седрик, хотя уже знал ответ. Всё равно до последнего надеялся, что Гарри занят чем-то более привлекательным. Сидеть взаперти в такую погоду — кощунство.

— Что-то вроде того, — ответил Гарри, не оборачиваясь.

Седрик вздохнул. Он тоже хотел пораньше разделаться с эссе, но не в первый же день.

— Мы же только вчера приехали. Отдохнул бы.

— Мне было нечего делать.

Из груди Седрика вырвался короткий смешок — удивлённый, почти невольный. Гарри обернулся. Зелёные глаза блеснули в утреннем свете.

— Твоя мама сказала, что не нуждается в моей помощи, — недовольно сказал Гарри. — Завтрак через двадцать минут, — он отвернулся и снова принялся строчить.

Слово «твоя» кольнуло — конечно, Седрик ни на секунду не забывал, что у них с Гарри разные родители, разные фамилии. И вообще всё родство сводится к общей прабабушке — Софии Диггори, в замужестве Поттер. Но эта мысль оставалась где-то на периферии. Она даже грела — тем странным, почти детским теплом, когда воображаешь себя старшим братом, а Гарри — младшим. Того нужно опекать, тому можно помочь советом, перед ним не стыдно показать, что ты чего-то достиг. Теперь же иллюзия разбилась об осязаемую, почти колючую мысль, а в груди отчего-то возникло жжение.

— Ладно, спасибо, — сказал он. Хотел добавить ещё что-то, но организм напомнил о себе, и он поспешил в уборную.

В коридоре было свежо и прохладно. Снизу доносились голоса родителей и шипение масла на сковороде. Запах жареного бекона стал ещё гуще, а к нему примешался сладковатый дух ванили — блины, значит, уже переворачивали.

«Двадцать минут», — вспомнил он слова Гарри и невольно улыбнулся.

Седрик шагнул в ванную. Перед тем как закрыть дверь, он услышал пение птиц за окном. Они заливались с новой силой — беззаботно, звонко, как и бывает в разгар лета.

* * *

Дверь за Седриком закрылась, и Гарри остался один. Перед ним на столе лежал раскрытый дневник — предпоследний, исписанный почти до конца, — и все мысли его были посвящены задаче по арифмантике. Не домашнее задание — с ним он разделался ещё в школе, почти две недели назад. Это была арифмантика, предмет третьего курса, который он начал изучать в апреле, просто чтобы занять голову.

С окончанием темы пятиугольных звёзд и переходом к огромному разделу «Треугольник» задачи ни на йоту не стали легче — они словно издевались, становясь с каждым параграфом всё заковыристее. И сейчас он ломал голову над номером сорок семь, а конкретно пунктом «б».

Условие, как и во всех сложных задачах, было издевательски коротким — пара строк, от которых голова шла кругом. Взяли правильный треугольник, сложили его так, чтобы третья вершина попала на противоположную сторону. И просили две вещи: доказать подобие двух крайних треугольников в получившейся фигуре и найти все возможные коэффициенты подобия.

Пункт «а» он решил бы и без бумажки. Но второй… второй одним своим существованием заставлял сердце ёкать. «Все возможные» — это означало бесконечность. Не просто числа и дроби, а все мыслимые и немыслимые значения, о которых он понятия ещё не имел. Однако Гарри был не из тех, кто сдаётся. Он упрямо штурмовал задачу, перепробовал кучу подходов — и в конце концов добрался до системы из двух уравнений. Та, к его отчаянию, содержала четыре неизвестных и никак отчего-то не желала решаться. Он потёр переносицу, прикрыл глаза на секунду — картинка не прояснилась.

Как назло, он сломал уже одно перо, от последней страницы дневника осталась едва ли четверть, а конца-края решению не было видно. Придётся браться за последний чистый — тот, что он раздобыл в Волшебной комнате, ведь все пергаменты они с Терри тоже исписали.

Гарри вздохнул, отложил перо и поднялся. Стул громко скрипнул по полу — Гарри даже не заметил этого. Потянулся к полке над столом — туда, где теснились дневники, один за другим, исписанные почти до последней строчки, и учебники. Пальцы скользнули по обложкам, нащупали последний — самый старый из всех.

— Начнём сначала, — вздохнул он.

Дневник был чист, как и в тот день, когда он нашёл его, но в левом верхнем углу на внутренней стороне обложки обнаружилась подпись: «Т.М. Риддл». Почерк был не то чтобы каллиграфическим, но, сравнивая со своим собственным, Гарри чувствовал зависть — и хотел верить, что сорок девять лет назад письму просто обучали как-то иначе.

Вещей с чужими пометками за свою короткую жизнь он повидал немало — его не так просто было смутить чужой подписью на том, что теперь принадлежало ему. Чаще всего это оказывались «Дадли», «Д. В. Дурсль» или «Даддерс» — на этикетках одежды. Но иногда попадались и более осязаемые следы — например, от зубов на украденной ручке.

Он принялся выводить слово «Собственность», как вдруг замер от доселе неизвестного чувства. Будто сам дневник тянулся к нему, нашёптывая о чём-то очень старом, забытом — о лучшем периоде жизни, которого у Гарри никогда не было. О том, что заставляет безудержно улыбаться, погружаясь в ностальгию, и напрочь выметает все прежние мысли из головы.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это необычно. Мелькнула и тут же погасла. Он тряхнул головой и снова склонился над дневником.

«Собственность Гарри Д. Поттера. Дневник №8» — старательно вывел мальчик.

Он перечертил треугольник, переписал систему и, задумчиво покусывая перо, принялся думать.

И вдруг чернила исчезли — все до последней буквы, всё, что он только что вывел: и «Собственность», и треугольник, и уравнения. Будто их и не было. А через миг они вытекли обратно, складываясь в слова, которых Гарри никогда не писал.

«Привет, Гарри Поттер. Меня зовут Том Риддл.

Непростая задача. Ты третьекурсник? Хочешь, я тебе помогу?»

Гарри уставился на строчки, чувствуя, как тело начинает мелко дрожать. Мысли стали сменять друг друга в десять раз быстрее обыденного. Первая: кто это? Вторая: откуда он знал его имя? Третья была самой неприятной: он видел всё, что мальчик написал. Он машинально прикрыл ладонью бумагу, испугавшись, что этот кто-то видит не только написанное, но и сквозь бумагу, и тут же заставил себя вернуть руку на место — прятаться было уже поздно.

В голове лихорадочно закрутились обрывки знаний. Он вспомнил о протеевых чарах из инструкции Селвина, изучавшихся на старших курсах. Но те лишь позволяли повторять написанное на страницах собеседника. Этот же дневник словно отвечал сам, используя его же чернила. И Гарри ничего не знал о такой магии.

Дрожащей рукой, стараясь, чтобы строчка не съезжала, он вывел:

«Кто ты? Или что? Ты видишь всё, что я пишу? Что ещё ты видишь?»

Слова исчезли, и через несколько секунд на чистом листе проступили новые — ровные, спокойные, без единой помарки:

«Меня зовут Том Риддл, можешь называть меня просто Том. Я учился в Хогвартсе, на Слизерине.

Этот дневник — моя старая работа. Я создал его в школьные годы, чтобы помогать другим ученикам. Он отвечает сам — потому что я вложил в него часть себя.

А вижу я только то, что ты пишешь. Не мысли, не то, что тебя окружает. Только слова на бумаге. И да, каждое твоё слово. Это свойство дневника, Гарри. Ничего личного. Кстати, какой сейчас год?»

Гарри перечитал ответ дважды. Слизеринец создал дневник, чтобы помогать другим. Звучало не слишком правдоподобно. Он вывел, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы:

«Почему ты мне помогаешь? Что тебе с этого?»

Ответ пришёл не сразу — будто Том обдумывал, стоит ли вообще удостаивать Гарри объяснением. А когда строчки проступили, они выглядели чуть иначе: более выверенными.

«Тоже слизеринец? — спросил дневник. — А что до твоего вопроса… Скучно, Гарри. Невыносимо скучно. Ты вряд ли поймёшь, что значит сидеть в полной темноте годами, не имея ни голоса, ни собеседника, только свои собственные мысли, которые ходят по кругу. Помогать — это хоть какое-то занятие. Весь мой досуг, если можно так выразиться. Кстати, может, всё-таки скажешь, какое сегодня число?»

Гарри замер. «Ты вряд ли поймёшь» — эти слова кольнули его сильнее, чем он ожидал. Потому что он как раз понимал. Одиночество, темнота чулана, мысли, замыкающиеся в себе, — всё это было, как бы он ни пытался забыть. Но, разумеется, делиться этим он не собирался. Вместо этого он размышлял, стоит ли отвечать на последний вопрос. Год и курс — не такая уж тайна.

«1992, — вывел он после недолгой паузы. — 22 июня. Я закончил первый курс. Слизерин».

«Вот как, — буквы на секунду замерли, словно Том переваривал услышанное. — Последний раз я говорил с живым волшебником в 1945-м. Сорок семь лет. Долгий срок.

Но не будем об этом.

Арифмантика в моё время начиналась с третьего курса. Ты любишь забегать вперёд или программа изменилась?»

Гарри чуть дольше обычного поводил пером над страницей, прежде чем начать писать. Вопрос был простым, но ему почему-то захотелось не просто ответить «да» или «нет», а добавить что-то ещё — совсем чуть-чуть, чтобы стало ясно: это его собственный выбор. Он вывел, стараясь, чтобы буквы не выдали этого неуместного желания:

«Программа не изменилась. Я просто забегаю вперёд».

«Необычно, — заметил дневник. — Для первокурсника. Что скажешь на моё предложение помочь?»

Гарри не ответил сразу. Он смотрел на строчки, и в голове снова зароились сомнения. С чего он вообще верит этому Тому? Гарри вдруг вспомнил странное, приятное ощущение, когда он впервые написал в этом дневнике. И теперь оно казалось едва ли не зловещим.

И всё же задача не решалась. Совсем. И потом, что он терял? Если с Томом что-то не так, он всегда успеет выбросить дневник. А если нет…

«Давай, — вывел он после недолгого колебания. — Помоги».

Строчки исчезли. А через секунду выступили снова — чуть быстрее, чем прежде:

«Хорошо. Ты очень быстро соображаешь, Гарри. Не каждый первокурсник додумался бы до системы, которую ты вывел. Ты сам до этого дошёл?»

Гарри почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не от гордости, нет, а от неожиданности. Похвала пришла оттуда, откуда он её не ждал, и это сбивало с толку.

«Сам», — написал он коротко.

«Впечатляет, — ответил дневник. — Такое встречается нечасто. Ладно, напомни, что тебе нужно найти в этой задаче».

«Коэффициент подобия».

«Хорошо, — буквы на секунду замерли. — Представь, что у тебя уже есть все значения. Все длины, все стороны. Тебе их скажут потом, когда останется только подставить. Сможешь вывести формулу, чтобы дойти до этого момента?»

Гарри нахмурился. Обычно помощь выглядела иначе — ему просто давали ответ или подробную инструкцию. Но этот… этот подталкивал, заставлял думать самому. Внутри шевельнулось что-то похожее на любопытство, смешанное с осторожностью.

«Попробую».

И Гарри попробовал. Пока Том не отвечал, дневник, к его облегчению, оставался просто дневником, и чернила не исчезали. Он сделал всё согласно совету, но получившееся равенство, на взгляд Гарри, нисколько не упрощало ситуацию:

y⋅(2k-1)=z⋅(k²-k+1)

Том направил его и здесь: правая часть положительная, а значит, и левая должна быть такой.

«…значит, коэффициент больше, чем одна вторая», — вывел Гарри внизу страницы.

«Теперь ты можешь выразить иначе или…»

«Зачем? — написал Гарри торопливо, но ответ Тома уже унёс его собственные, предыдущие строки. Те самые выкладки, которые он только что вывел, — всё, до последней буквы, исчезло, вытесненное новыми словами дневника. Он раздражённо выдохнул: — Я уже решал похожее. Тут просто симметрия».

«Верно. Быстро схватываешь», — снова похвалил Том.

Гарри аккуратно отметил пункт в задачнике как решённый и откинулся на спинку стула. Внутри разливалось странное тепло — не то удовлетворение от завершённой работы, не то что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Но почти сразу же это тепло рассекло иное чувство: что-то внутри жалобно скрежетнуло, будто несмазанный механизм, пытающийся провернуться вхолостую.

«Том, — впервые обратился он по имени. — Как ты создал этот дневник? Как он вообще работает? Нельзя же просто заставить его заучить ответ на любой вопрос».

Строчки исчезли на несколько секунд — дольше, чем обычно. Гарри уже подумал, что дневник замолчал, но потом буквы проступили снова, чуть более мелкие, будто Том старался уместить в одной фразе то, что требовало целой лекции.

«Я не заучивал ответы, Гарри. Это было бы бесполезно — вопросы никогда не повторяются. Я — слепок. Отпечаток того, кем я был, когда создавал этот артефакт. Когда ты пишешь, я вижу твои слова и отвечаю так, как ответил бы я сам, будь я рядом. Понимаешь?»

Гарри понимал и не понимал одновременно. Отпечатками ушедших душ были привидения. Волшебные картины. Даже полтергейсты, в некотором смысле. Но дневник... он был чем-то иным.

«То есть ты… ненастоящий? — написал он осторожно. — Не человек? Как картина или призрак?»

Чернила впитались в страницу. Пауза затягивалась. Гарри уже начал жалеть, что спросил, но потом буквы проступили снова.

«Нет, Гарри. Я — не картина и не призрак. Я — это я, только без тела. И знаешь, что самое важное? Этот дневник теперь твой. Только твой. Я не хочу, чтобы кто-то ещё узнал о нас. Не потому, что боюсь. Просто если о нас узнают, дневник изымут — такие ценные артефакты не оставляют детям. Их отправляют на изучение. И тогда я больше ничем не смогу тебе помочь. А мне бы этого не хотелось. Надеюсь, тебе — тоже. Понимаешь?»

Гарри представил, как дневник забирают. И почему-то эта мысль была невыносима.

«Понимаю».

«Хорошо. Я рад, что ты понимаешь. Тогда продолжу. Я сохранил не просто облик или несколько заученных фраз как привидения. Я сохранил себя — ум, воспоминания, способность думать. И я могу не только хранить, но и делиться. Например, показать тебе тайны Хогвартса, которые я обнаружил за пять лет. Или просто — как выглядела школа пятьдесят лет назад. Если ты, разумеется, захочешь».

Гарри почувствовал, как жар подступил к лицу, а во рту пересохло.

«Как ты можешь их показать? Ты же просто дневник».

«Наполненный воспоминаниями, Гарри. И я могу поделиться с тобой ими. Не словами — образами, звуками, даже запахами. Ты увидишь то, что видел я. Услышишь то, что слышал. Как если бы ты сам там был. Это гораздо лучше, чем любые книги. И никто об этом не узнает, потому что это будет только между нами. Но решать, конечно, тебе».

От открывшихся возможностей у мальчика голова пошла кругом. И вдруг на него, точно ушат холодной воды, обрушился голос миссис Диггори.

— Гарри, завтрак!

Он судорожно захлопнул дневник и вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Он сунул дневник между учебниками, одёрнул свитер и, уже на ходу поправляя воротник, поспешил на кухню.

За завтраком Гарри никак не мог отделаться от мысли о предложении дневника посмотреть воспоминания. Он никогда не слышал, чтобы артефакт позволял погрузиться в чужую память, и даже не предполагал, что такое возможно.

Он сидел, механически жуя тост, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение. Горячий чай, запах омлета, разговор родителей Седрика — всё это вернуло его в мир, где дневнику, который говорил с ним человеческим голосом и обещал показать воспоминания, не было места.

А потом Гарри подумал: а что, если Том врёт? Что, если всё это — хитросплетённая ловушка?

Он с горечью осознал, что должен был проверить дневник ещё на восьмом этаже Хогвартса. Или хотя бы после встречи с Люциусом Малфоем. Или...

— Гарри? Ты не хочешь со мной? — вывел его из забытья вопрос миссис Диггори.

Мальчик встрепенулся, перевёл взгляд.

— Куда, мэм?

— Я говорила, — она слегка поджала губы прежде, чем ответить, — что после обеда иду на рынок.

— Повнимательнее, сынок, — рассеянно произнёс мистер Диггори, читавший газету.

Миссис Диггори бросила на мужа взгляд, слегка вздохнула и закончила:

— Не хочешь со мной?

— Нет, мэм. Сегодня мне что-то не хочется, простите, — ответил Гарри.

— Ничего страшного.

Мальчик встал и направился к раковине.

— Мам! — воскликнул Седрик. — А мы можем сегодня в Косой переулок сходить? Ну, или завтра?

— Можем, конечно, — начала она. — А что? Тебе что-то нужно?

— Ну так, — пожал плечами юноша. — Сегодня «Нимбус 2001» в продажу вышел.

Мистер Диггори оторвался от газеты, вздохнул, но Седрик тут же зачастил, не дав ему сказать ни слова:

— И у меня средство для чистки палочки кончилось. А у Гарри пергаменты. Ему не на чем эссе писать.

Все взгляды скрестились на Гарри, и он едва не оступился. Он не ожидал, что Седрик заметит это.

— Гарри, а что же ты не сказал? — спросила миссис Диггори.

— Я просто… ну… — замялся он. — У меня ещё дневники были.

— Но ты же не можешь сдать профессорам их, — резонно заметил мистер Диггори. Он встретился взглядом с женой и спустя несколько секунд кивнул. — Давайте тогда завтра. Сегодня мы с матерью хотели в сарае прибраться, от лишнего избавиться. Если вы, конечно, не хотите нам помочь.

— Завтра так завтра, — тут же отозвался Седрик, с энтузиазмом принимаясь за вторую половину омлета.

Гарри кивнул и направился к себе в комнату. Войдя, он плотно притворил дверь и поспешил к столу. Взял со стола дневник Риддла, покрутил его в руках и вдруг понял, отчего внутри всё так тревожно скреблось: он не чувствовал магии, исходящей от предмета. Ни капельки, ни проблеска. И это не встревожило его раньше.

Он вытащил из кармана палочку, нацелил её, взмахнул и прошептал:

— Malum Revelio!

Ничего не случилось.

— Specialis Revelio! — и вновь безрезультатно.

Гарри прикусил губу и попробовал снова:

— Inspicio! — он замер, вслушиваясь. Тишина. — Specularum! — снова ничего.

С каждым опробованным заклинанием морщинка меж бровей становилась всё заметнее, а в груди разрастался холод. Он применил даже чары поиска ядов, но и они не дали ответа.

Осознание собственной беспомощности пришло не сразу. А когда это случилось — Гарри почувствовал, как заледенели кончики пальцев. Если этот дневник не поддался проверке, значит, и другие вещи могут быть не тем, чем кажутся. Книги, полученные от Снейпа. Мантия от Дамблдора. Тот томик Гриндевальда. Или безвредная на вид красная лента, что едва не стоила ему жизни в Запретном лесу.

Он тогда тоже ничего не почувствовал. Ни магии, ни опасности. Только когда стало поздно.

Гарри перевёл дыхание. В горле пересохло. Он вдруг остро, почти до тошноты, осознал, как легко всё может повториться. Как просто — взять в руки что-то безобидное, успокоиться, расслабиться — а потом очнуться на холодной земле с запёкшейся кровью на лице.

Он посмотрел на дневник. Тот лежал на столе — старый, потрёпанный, с виду самый обыкновенный. И от этого становилось ещё тревожнее.

Выходит, он никогда не может быть уверен наверняка. Никогда.

Он медленно, словно боясь спугнуть, раскрыл дневник, направил палочку в центр страницы и произнёс:

— Aparecium!

На миг ему почудилось свечение — и в тот же миг сердце ухнуло в пятки. Это оказалось новым посланием от Риддла.

«Твоя осмотрительность, равно как и эрудированность, не перестают удивлять. Приятно, разумеется.

Однако сам понимаешь: я позаботился о защите — иначе моё творение скопировали бы или уничтожили.

Но подумай: зачем мне вредить тебе? Ты — мой первый собеседник за сорок семь лет.

Кстати, Гарри, если хочешь, могу научить тебя ещё нескольким распознающим чарам».

Гарри перечитал строки дважды, но отвечать не стал. Потёр переносицу, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть напряжение, захлопнул дневник и спрятал палочку.

В тот же миг за дверью послышались шаги. В комнату вошёл Седрик, снял метлу с креплений, достал полироль и уселся на кровати. Отчётливо запахло деревом, пчелиным воском и сладковатым составом.

Гарри скользнул взглядом по полке слева от Седрика, потом посмотрел на него самого.

— А ты всегда с родителями всюду ходишь? — спросил Гарри, вертя в пальцах перо.

Седрик поднял голову от метлы.

— Ну, не всегда. А что?

— Да так, — Гарри пожал плечами. — Просто думал… тебе же уже пятнадцать. Ну, почти. Мы могли бы и сами сходить.

Седрик почесал затылок.

— Не знаю… Надо у мамы спросить.

Гарри отложил перо и усмехнулся с лёгким превосходством.

— Меня вот с пяти лет одного в магазин отправляли. И ничего. А тебе пятнадцать — и ты всё… — он не закончил, махнул рукой и отвернулся.

Седрик на мгновение задержал взгляд на лице Гарри — со странной, почти взрослой серьёзностью, которую Гарри у него никогда не замечал.

— Ладно, умник, — сказал он наконец. — Спрошу. Если отпустят — пойдём вдвоём. Только ты под мою ответственность, — он слегка усмехнулся, уже отворачиваясь. — Смотри, не подведи.

Седрик вышел. Дверь за ним закрылась, и Гарри остался один.

«Что ж, — подумал он. Мысль эта была ровной, как затянутое ряской озеро. — До Лондона доберусь. А там… там и разберёмся, кто ты такой, Том Риддл».

Он снова взял перо, но писать не решился. Пусть Том пока подождёт. Прежде чем продолжать этот странный разговор, Гарри проверит каждое слово. А когда правда будет в его руках — тогда и решит: оставить дневник или уничтожить.

* * *

— Спейр! — рявкнул один из зрителей, не в силах сдержать азарт.

Высокий старик, которого здесь все называли Брайан, уже ставил обратно сбитые девять кеглей, когда второй товарищ его соперника — небритого, помятого мужика в застиранной футболке — назвал счёт. Старик оттянул шар на нитке — бум! — пять деревянных кеглей разлетелись веером, звякнув о стенку.

— Партия! — провозгласил комментатор с таким видом, будто сам сбил все кегли. — Сто пятьдесят шесть — сто шестьдесят.

Брайан усмехнулся в седые усы, ничуть не расстроившись. Он вообще проигрывал чаще, чем выигрывал, но приходил в этот паб каждую последнюю субботу месяца. Паб был одним из немногих искренних мест — здесь не смотрели на одежду, не оценивали толщину кошелька и не шептались за спиной. Здесь просто бросали деревянные шары в кегли и пили эль.

Мужик напротив — тот, что выиграл, — хлопнул себя по коленке, довольно крякнул и принялся наливать себе из запотевшей бутылки.

— Скажи, Брайан, — спросил он, запрокидывая голову и с наслаждением делая глоток, — а сколько тебе лет-то? Ты ж ещё при Эдуарде родился, поди?

Старик мягко улыбнулся, взял свою кружку — тёмное дерево, потемневшее от времени и десятков тысяч касаний.

— Сто десять, — ответил он просто, без рисовки, и сделал глоток.

Мужик поперхнулся. Поперхнулся так, что из носа потекло, закашлялся, замахал руками. Его приятель — тот самый, что считал очки, — ошарашенно уставился на Брайана, потом перевёл взгляд на соперника, будто проверяя, не ослышался ли.

— Чего?! — выдавил наконец мужик, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Сто десять? Ты, Брайан, случаем, не того? — он покрутил пальцем у виска. — Не из психушки сбежал?

Брайан негромко рассмеялся.

— Секрет долголетия прост, — сказал он, ставя кружку на стол. — Кружка хорошей медовухи или шенди по выходным. Побольше зелени. И поменьше жареного.

Мужик посмотрел на свою жирную рыбу с картошкой фри, потом на старика. Хмыкнул, покачал головой.

— Ну, — он махнул рукой, — лучше уж дожить до семидесяти, чем до ста десяти, питаясь последние шестьдесят лет одной травой.

— Семьдесят — это тоже неплохо, — согласился Брайан. — Главное, чтобы годы не прошли даром.

Он поднял кружку. Мужик, всё ещё с сомнением глядя на него, чокнулся.

* * *

Полчаса спустя, теребя в кармане набалдашник палочки и напевая знакомую с детства мелодию, бывший старик-магл, Альбус Вульфрик Персиваль Брайан Дамблдор, теперь уже в зелёной мантии с узорчатыми краями рукавов, шагал по району Камден к ближайшему пустырю.

— Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс, научи нас хоть чему-нибудь...

Он шёл и напевал, сам не замечая того. Слова гимна, которые он выучил ещё мальчишкой, в те далёкие годы, когда бороды ещё не было и в помине, а в висках не серебрилось ни волоска, лились сами собой.

— ... молодых и старых, лысых и косматых...

Голос, конечно, уже не тот — севший, с хрипотцой, но мелодия всё та же. Та, что звучала в Большом зале, когда он сидел за столом Гриффиндора, потом — за преподавательским. Та же, что распевала тысяча голосов — детских, юных, а потом, спустя годы, уже их детей.

Он свернул в переулок, заставленный мусорными баками. Над головой вздымались дома, сложенные из кирпича — тёмно-коричневого, терракотового, рыжего, цвета горчицы и запёкшейся глины. Стена пестрела, переливаясь оттенками, и казалась живой. Окна то и дело вспыхивали на солнце, отбрасывая на тротуар рваные золотые прямоугольники, которые тут же гасли.

— ... возраст ведь не важен...

Альбус Дамблдор остановился, поднял голову к тёмному лондонскому небу, где редкие звёзды проглядывали сквозь серое полотно. Внутри шевельнулось нечто — не боль, не вина, а так… давняя тяжесть. Та, что не проходит, а только глубже оседает с каждым годом, когда оглядываешься на прожитые победы и поражения — и уже не можешь сказать, что из них далось легче.

— ... а важна лишь суть...

Сколько их прошло перед ним? Тысячи учеников. Большинство остались в памяти лишь общим пёстрым пятном — всполохи мантий, обрывки смеха, шёпот в проходах. А вот тех, кого он не уберёг… помнил слишком хорошо. Даже лучше, чем своих первых учеников.

— Хогвартс, Хогвартс...

Почти век. Целая жизнь, и ещё одна, и ещё одна. А он всё здесь — шагает по магловскому району, где его вряд ли кто-то мог себе представить. И уже почти не помнит, каково это — просто быть. Без груза власти, без пророчеств, без чужих судеб, завязанных на одном его слове.

Он вздохнул, выпрямился, повернулся на месте — и мир вокруг сжался, потемнел, а через мгновение разжался уже в другом месте. У входа в «Клюв и Хохолок», где ветер нёс запах реки и хвои. Хогсмид ещё только просыпался.

Целое поколение. Дамблдор не раз возвращался к этой мысли за последние годы. Они упустили их — тех, кто рос в тридцатые и сороковые, слушая разговоры отцов о превосходстве магов над всеми остальными. Увлеклись войной с Гриндевальдом, потом — послевоенным устройством, страхом новой вспышки, а дети просто росли. И впитывали. А он, великий волшебник, кавалер ордена Мерлина, — он безмолвствовал. Думал, что всё образуется само собой, что дети не повторят ошибок отцов. Верил в лучшее. Осторожничал.

И ошибся. И тогда пришла расплата — не сразу, но неумолимо. Дети выросли. Стали теми, кого потом назовут Пожирателями Смерти. Их дети и внуки — те, кто сейчас сидит на слизеринских скамьях, — с пелёнок впитали ту же отраву. Потому что он, Альбус Дамблдор, победитель Гриндевальда, — промолчал, когда надо было кричать.

Он вспомнил тот разговор. Сорок третий год. Хагрида вот-вот исключат — безвинно, он знал это, — а Том Риддл, староста, любимец профессоров, сидит напротив него в пустом классе и смотрит своими тёмными, непроницаемыми глазами. Дамблдор тогда сказал: «Я знаю. Я не могу доказать, но я знаю». И пригрозил — если Том ещё хоть раз переступит черту, он обрушит на него всё, что сможет. Не потому, что был уверен в победе. Просто другого выхода не было.

А Том улыбнулся. Вежливо, спокойно, с тем безразличием к чужой жизни, от которого у Дамблдора до сих пор мороз шёл по коже. «Я не понимаю, о чём вы, профессор», — сказал он. И вышел.

У Дамблдора тогда не было власти, не было доказательств. Только предчувствие. И всё, что он сумел — отговорить Диппета от назначения Тома профессором.

А потом грянуло лето сорок пятого. Гриндевальд пал. Дамблдор, оглушённый собственной победой, вернулся в Британию только в ноябре. И узнал: одна старая волшебница мертва, а Том Риддл, работавший у неё, исчез. Уехал за границу — и никто не знал, куда именно.

И теперь, впервые за много месяцев, Дамблдор позволил себе задать вопрос, который он гнал от себя всё это время: а что, если Гарри — не второй шанс, а всего лишь повторение? Тот же факультет. Та же жажда признания. Те же глаза — другие по цвету, но так же быстро учатся скрывать то, что думают на самом деле.

Нет. Всё же не то. Он не мог объяснить этого даже себе, но в парке, в тот первый вечер, он не увидел в этих глазах холодной бездны. Там были боль, страх, недоверие — но не пустота. Том никогда не боялся. Не боялся никого и ничего, кроме потери контроля. Страх Гарри — странное дело — внушал надежду.

Но надежда порой слепа.

Дамблдор пытался следовать старому плану, лишь слегка подправляя его. А потом мальчик оказался совсем не таким, как он предполагал. Не таким, как его отец, который дружил с Блэком и оборотнем, никого не стесняясь. Не таким, как его мать, которая, вопреки всем предрассудкам, пять лет дружила со слизеринцем, пока сама не решила, что пора остановиться. Гарри вырос замкнутым, насторожённым, недоверчивым. И Дамблдор часто ловил себя на том, что не понимает — как он сам это упустил? А Арабелла?

Он перебирал в памяти их встречи. Сначала мальчик сжимался, но слушал. Потом отвечал, но не раскрывался. А к весне, как ему стало казаться, — начал бояться. Не Минерву, не Северуса. Его. Дамблдор помнил тот разговор после Хэллоуина, когда Гарри вдруг замер, побледнел, и его затрясло — тогда, в кабинете. Он подумал: просто устал, переволновался. Но мальчик смотрел на него с ужасом, а он не понял почему. Не понял, что уже в первый вечер, в парке, сам на миг потерял себя — эмоции тогда захлестнули его, страх, что он ошибся, что перед ним вовсе не Гарри, а тот, другой. Тот давний взгляд из кабинета трансфигурации — холодный, пустой — на секунду померещился ему в этих зелёных глазах. И его магия, подчиняясь этому страху, хлестнула по мальчику резкой волной. А потом он взял себя в руки, и Гарри перестал дрожать. И Дамблдор решил, что всё позади. Но теперь, оглядываясь, он видел: тот миг остался с мальчиком навсегда. Просто он не хотел себе в этом признаваться.

И всё же — при всех этих ошибках, при всей своей слепоте — было в Гарри одно качество, которое Дамблдор разглядел сразу и за которое ухватился как за нить, способную вытянуть его из любой тьмы. Гарри не принял идеологию чистокровности. Не потому что кто-то объяснил — он просто не умел делить мир на высших и низших. Для него Хагрид оставался Хагридом, Флитвик — Флитвиком. Без оговорок, без снисходительного «да, но…». В этом — в его дружбе с мисс Грейнджер и помощи мистеру Лонгботтому — было больше надежды, чем в любом пророчестве.

А потом что-то изменилось.

Дамблдор не мог сказать, когда именно. Между Хэллоуином и январём, в той тёмной щели, где заканчивается осень и начинается зима. Конфликт факультетов, травля, одиночество — и Гарри оказался между двух огней. Он сделал то, чего Дамблдор не ожидал: отстранился и закрылся ещё плотнее.

Испытания не закалили его. Они оставили трещины, которые с каждым разом становились глубже. Гарри перестал протягивать руку. Он принимал помощь, но не благодарил. Соглашался на разговоры, но не делился. Вежливость стала стеной. И Дамблдор, глядя на это, чувствовал, как внутри разрастается тяжёлое, липкое чувство — что он снова ошибся.

История, которая начала было сворачивать с проторённой дорожки, снова покатилась по накатанной колее.

Как когда-то Том, Гарри потянулся к Слагхорну. Не за знаниями — те давались всем, — а за вниманием, за связями, за возможностью быть замеченным не как «Мальчик-Который-Выжил», а как… кто-то больший. Слагхорн, старый лис, почуял выгоду и с радостью открыл дверь.

И ещё одно совпадение: сближение с Теодором Ноттом. Сыном Таддеуса — того самого, кто учился с Томом, кто носил Метку и отделался лёгким испугом. Дамблдор не знал, случайно ли это. Но он видел, как мальчик, который прежде держался особняком, начал проводить время с Ноттом. Как они спорили о чём-то, как Нотт смотрел на Гарри с почтительным вниманием. И Дамблдор отгонял эту мысль — тщетно.

А ещё был парселтанг. Гарри не понимал, откуда у него этот дар, и мучился, перебирая книги, выспрашивая Слагхорна. Дамблдор видел это, но не вмешивался — боялся, что правда сделает только хуже. Потому что связь Гарри с Тёмным Лордом была глубже, чем шрам на лбу. Шрам — только метка. А парселтанг — это кусочек самого Тома, оставшийся внутри. Или то, что он, сам того не желая, передал ребёнку.

И Дамблдор боялся не самой правды. Он боялся, что Гарри, узнав её, примерит маску. А маски, как известно, срастаются с лицом.

Замок встречал его привычной тишиной. Утреннее солнце только начинало золотить верхушки башен, и длинные тени от деревьев Запретного леса ложились на траву чёткими, неподвижными полосами. Дамблдор прошёл через ворота, и тяжёлая магия школы — древняя, впитавшая в себя века — накрыла его с головой, как тёплое одеяло.

Дамблдор вздохнул, отгоняя мрачные мысли. Слишком часто он оглядывался назад — и это не приносило ничего, кроме глухой, ноющей боли. Этот урок он выучил давно, когда ещё верил, что можно всё исправить. Девяносто девятый — слишком давняя осень, чтобы помнить каждую деталь, но груз той потери он не забыл до сих пор. Прошлое, увы, не исправить. Никакой магией, никакой силой. Оно остаётся с тобой, как память о тех, кого уже не вернуть. Но жить в нём — значит проиграть будущее.

Вот что он уяснил тогда — и с тех пор не раз пытался забыть, но каждое новое потрясение возвращало эту тяжесть на место.

Мёртвые не возвращаются. Но живых ещё можно спасти.

Он ускорил шаг, вошёл в замок и поднялся в свой кабинет. Не тратя времени, взял несколько измерительных и маскирующих приборов и аппарировал к дому Диггори — на почтительное расстояние, позволяющее хозяевам заметить гостя без спешки.

Дверь отворилась, и ему навстречу зашагал Амос.

— Альбус, рад вас видеть. Я как раз стал задаваться вопросом, не отвлекли ли вас дела, — мужчина в фетровой шляпе неопределённо махнул рукой.

— Ничуть, Амос, — устало улыбнулся Дамблдор. — Боялся, что вы ещё не встали.

— Что вы, мы уже давно на ногах.

Из окна второго этажа за ними следили два мальчика: Гарри и Седрик. Заметив их, директор Хогвартса слегка кивнул.

«Но всё же, — подумал он, глядя на шрам Гарри, — сколько в тебе Тома, а сколько — Волдеморта? И хватит ли у меня сил, чтобы ты не стал ни тем, ни другим?»