Чертоги Тайн (джен)

Утро разгоралось по-летнему неторопливо, когда даже солнце, кажется, ленится подниматься выше крыш. В комнату сквозь неплотно задёрнутые занавески проникали солнечные лучи и ложились на пол золотистыми полосами, в которых плясали бесчисленные пылинки. Где-то внизу на кухне уже мягко позвякивала посуда — мама, верно, ставила чайник, — но звуки эти были приглушёнными, словно доносились из другого, более хлопотливого мира.

Из открытого на ширину ладони окна тянуло утренней прохладой — воздух ещё не прогрелся, но уже потерял ночную сырость. Лёгкий поток воздуха шевелил край занавески, и та, словно живая, то надувалась пузырём, то опадала, бесшумно скользя по подоконнику. Вместе с ним в комнату вплывали и звуки: где-то в кроне старой яблони заливалась птица, и её щебетание, переливчатое, чуть хрипловатое на высоких нотах, казалось голосом самого лета.

Юноша лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Потолок был белый, с едва заметной трещиной, похожей на карту реки. Она тянулась от люстры к углу — он знал её с детства. Тогда, мальчишкой, он не раз задавался вопросом, откуда она взялась. Теперь же он просто смотрел, ни о чём не думая, и наслаждался этим утром — тёплым, неторопливым, обещавшим длинное-длинное лето, в котором никто не ждёт и не требует.

Он потянулся — сладко, с хрустом в плечах и ступнях, — и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть.

Седрик сел, свесил ноги с кровати и некоторое время сидел так, щурясь на свет. Спать больше не хотелось. Мысли были лёгкими, пустыми, как облака за окном. Там, за стеклом, расстилался сад, уже по-июньски буйный, с кустами крыжовника, которые отец собирался подстричь ещё на Пасху, да всё никак. Птица на соседской яблоне умолкла на мгновение, будто перевела дух, а потом залилась с новой силой.

Снизу, с кухни, потянуло запахом жареного бекона. А вскоре к нему прибавился аромат блинов. Седрик на миг прикрыл глаза и с наслаждением втянул носом воздух. Затем открыл их, и его взгляд упал на полку у изголовья, где теснились квиддичные журналы — отец вечно называл их бесполезным чтивом и ворчал: «Лучше бы матери помог». Юноша хмыкнул и посмотрел на противоположный угол комнаты.

Гарри уже сидел за своим столом. Он был в том же свитере, что и вчера, — светло-зелёном, с закатанными до локтей рукавами, — а волосы торчали в разные стороны, как всегда по утрам. Только обычно он после пробуждения спешил в ванную решать эту «проблему». Теперь почему-то не стал.

— Доброе утро, — сказал Седрик, снова потягиваясь.

— Доброе, — бросил Гарри, не оборачиваясь. Только перестал вертеть перо.

Седрик сунул ноги в тапки, поднялся и, шаркая, направился к комоду. И тут до него донёсся этот звук. Тихий, почти неразличимый среди птичьего щебета, но, уловив его, он уже не мог отвлечься. Скрип пера — сухой, чуть скрежещущий, каким бывает очин по шершавой бумаге.

Он быстро натянул рубашку и штаны, затем приблизился к столу.

Гарри стремительно выводил какие-то закорючки — почерк у него был неразборчивый. Седрику вдруг вспомнился Тесей, чьи эссе всегда писались в последний день и выглядели ничуть не лучше.

— Домашка? — спросил Седрик, хотя уже знал ответ. Всё равно до последнего надеялся, что Гарри занят чем-то более привлекательным. Сидеть взаперти в такую погоду — кощунство.

— Что-то вроде того, — ответил Гарри, не оборачиваясь.

Седрик вздохнул. Он тоже хотел пораньше разделаться с эссе, но не в первый же день.

— Мы же только вчера приехали. Отдохнул бы.

— Мне было нечего делать.

Из груди Седрика вырвался короткий смешок — удивлённый, почти невольный. Гарри обернулся. Зелёные глаза блеснули в утреннем свете.

— Твоя мама сказала, что не нуждается в моей помощи, — недовольно сказал Гарри. — Завтрак через двадцать минут, — он отвернулся и снова принялся строчить.

Слово «твоя» кольнуло — конечно, Седрик ни на секунду не забывал, что у них с Гарри разные родители, разные фамилии. И вообще всё родство сводится к общей прабабушке — Софии Диггори, в замужестве Поттер. Но эта мысль оставалась где-то на периферии. Она даже грела — тем странным, почти детским теплом, когда воображаешь себя старшим братом, а Гарри — младшим. Того нужно опекать, тому можно помочь советом, перед ним не стыдно показать, что ты чего-то достиг. Теперь же иллюзия разбилась об осязаемую, почти колючую мысль, а в груди отчего-то возникло жжение.

— Ладно, спасибо, — сказал он. Хотел добавить ещё что-то, но организм напомнил о себе, и он поспешил в уборную.

В коридоре было свежо и прохладно. Снизу доносились голоса родителей и шипение масла на сковороде. Запах жареного бекона стал ещё гуще, а к нему примешался сладковатый дух ванили — блины, значит, уже переворачивали.

«Двадцать минут», — вспомнил он слова Гарри и невольно улыбнулся.

Седрик шагнул в ванную. Перед тем как закрыть дверь, он услышал пение птиц за окном. Они заливались с новой силой — беззаботно, звонко, как и бывает в разгар лета.

* * *

Дверь за Седриком закрылась, и Гарри остался один. Перед ним на столе лежал раскрытый дневник — предпоследний, исписанный почти до конца, — и все мысли его были посвящены задаче по арифмантике. Не домашнее задание — с ним он разделался ещё в школе, почти две недели назад. Это была арифмантика, предмет третьего курса, который он начал изучать в апреле, просто чтобы занять голову.

С окончанием темы пятиугольных звёзд и переходом к огромному разделу «Треугольник» задачи ни на йоту не стали легче — они словно издевались, становясь с каждым параграфом всё заковыристее. И сейчас он ломал голову над номером сорок семь, а конкретно пунктом «б».

Условие, как и во всех сложных задачах, было издевательски коротким — пара строк, от которых голова шла кругом. Взяли правильный треугольник, сложили его так, чтобы третья вершина попала на противоположную сторону. И просили две вещи: доказать подобие двух крайних треугольников в получившейся фигуре и найти все возможные коэффициенты подобия.

Пункт «а» он решил бы и без бумажки. Но второй… второй одним своим существованием заставлял сердце ёкать. «Все возможные» — это означало бесконечность. Не просто числа и дроби, а все мыслимые и немыслимые значения, о которых он понятия ещё не имел. Однако Гарри был не из тех, кто сдаётся. Он упрямо штурмовал задачу, перепробовал кучу подходов — и в конце концов добрался до системы из двух уравнений. Та, к его отчаянию, содержала четыре неизвестных и никак отчего-то не желала решаться. Он потёр переносицу, прикрыл глаза на секунду — картинка не прояснилась.

Как назло, он сломал уже одно перо, от последней страницы дневника осталась едва ли четверть, а конца-края решению не было видно. Придётся браться за последний чистый — тот, что он раздобыл в Волшебной комнате, ведь все пергаменты они с Терри тоже исписали.

Гарри вздохнул, отложил перо и поднялся. Стул громко скрипнул по полу — Гарри даже не заметил этого. Потянулся к полке над столом — туда, где теснились дневники, один за другим, исписанные почти до последней строчки, и учебники. Пальцы скользнули по обложкам, нащупали последний — самый старый из всех.

— Начнём сначала, — вздохнул он.

Дневник был чист, как и в тот день, когда он нашёл его, но в левом верхнем углу на внутренней стороне обложки обнаружилась подпись: «Т.М. Риддл». Почерк был не то чтобы каллиграфическим, но, сравнивая со своим собственным, Гарри чувствовал зависть — и хотел верить, что сорок девять лет назад письму просто обучали как-то иначе.

Вещей с чужими пометками за свою короткую жизнь он повидал немало — его не так просто было смутить чужой подписью на том, что теперь принадлежало ему. Чаще всего это оказывались «Дадли», «Д. В. Дурсль» или «Даддерс» — на этикетках одежды. Но иногда попадались и более осязаемые следы — например, от зубов на украденной ручке.

Он принялся выводить слово «Собственность», как вдруг замер от доселе неизвестного чувства. Будто сам дневник тянулся к нему, нашёптывая о чём-то очень старом, забытом — о лучшем периоде жизни, которого у Гарри никогда не было. О том, что заставляет безудержно улыбаться, погружаясь в ностальгию, и напрочь выметает все прежние мысли из головы.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это необычно. Мелькнула и тут же погасла. Он тряхнул головой и снова склонился над дневником.

«Собственность Гарри Д. Поттера. Дневник №8» — старательно вывел мальчик.

Он перечертил треугольник, переписал систему и, задумчиво покусывая перо, принялся думать.

И вдруг чернила исчезли — все до последней буквы, всё, что он только что вывел: и «Собственность», и треугольник, и уравнения. Будто их и не было. А через миг они вытекли обратно, складываясь в слова, которых Гарри никогда не писал.

«Привет, Гарри Поттер. Меня зовут Том Риддл.

Непростая задача. Ты третьекурсник? Хочешь, я тебе помогу?»

Гарри уставился на строчки, чувствуя, как тело начинает мелко дрожать. Мысли стали сменять друг друга в десять раз быстрее обыденного. Первая: кто это? Вторая: откуда он знал его имя? Третья была самой неприятной: он видел всё, что мальчик написал. Он машинально прикрыл ладонью бумагу, испугавшись, что этот кто-то видит не только написанное, но и сквозь бумагу, и тут же заставил себя вернуть руку на место — прятаться было уже поздно.

В голове лихорадочно закрутились обрывки знаний. Он вспомнил о протеевых чарах из инструкции Селвина, изучавшихся на старших курсах. Но те лишь позволяли повторять написанное на страницах собеседника. Этот же дневник словно отвечал сам, используя его же чернила. И Гарри ничего не знал о такой магии.

Дрожащей рукой, стараясь, чтобы строчка не съезжала, он вывел:

«Кто ты? Или что? Ты видишь всё, что я пишу? Что ещё ты видишь?»

Слова исчезли, и через несколько секунд на чистом листе проступили новые — ровные, спокойные, без единой помарки:

«Меня зовут Том Риддл, можешь называть меня просто Том. Я учился в Хогвартсе, на Слизерине.

Этот дневник — моя старая работа. Я создал его в школьные годы, чтобы помогать другим ученикам. Он отвечает сам — потому что я вложил в него часть себя.

А вижу я только то, что ты пишешь. Не мысли, не то, что тебя окружает. Только слова на бумаге. И да, каждое твоё слово. Это свойство дневника, Гарри. Ничего личного. Кстати, какой сейчас год?»

Гарри перечитал ответ дважды. Слизеринец создал дневник, чтобы помогать другим. Звучало не слишком правдоподобно. Он вывел, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы:

«Почему ты мне помогаешь? Что тебе с этого?»

Ответ пришёл не сразу — будто Том обдумывал, стоит ли вообще удостаивать Гарри объяснением. А когда строчки проступили, они выглядели чуть иначе: более выверенными.

«Тоже слизеринец? — спросил дневник. — А что до твоего вопроса… Скучно, Гарри. Невыносимо скучно. Ты вряд ли поймёшь, что значит сидеть в полной темноте годами, не имея ни голоса, ни собеседника, только свои собственные мысли, которые ходят по кругу. Помогать — это хоть какое-то занятие. Весь мой досуг, если можно так выразиться. Кстати, может, всё-таки скажешь, какое сегодня число?»

Гарри замер. «Ты вряд ли поймёшь» — эти слова кольнули его сильнее, чем он ожидал. Потому что он как раз понимал. Одиночество, темнота чулана, мысли, замыкающиеся в себе, — всё это было, как бы он ни пытался забыть. Но, разумеется, делиться этим он не собирался. Вместо этого он размышлял, стоит ли отвечать на последний вопрос. Год и курс — не такая уж тайна.

«1992, — вывел он после недолгой паузы. — 22 июня. Я закончил первый курс. Слизерин».

«Вот как, — буквы на секунду замерли, словно Том переваривал услышанное. — Последний раз я говорил с живым волшебником в 1945-м. Сорок семь лет. Долгий срок.

Но не будем об этом.

Арифмантика в моё время начиналась с третьего курса. Ты любишь забегать вперёд или программа изменилась?»

Гарри чуть дольше обычного поводил пером над страницей, прежде чем начать писать. Вопрос был простым, но ему почему-то захотелось не просто ответить «да» или «нет», а добавить что-то ещё — совсем чуть-чуть, чтобы стало ясно: это его собственный выбор. Он вывел, стараясь, чтобы буквы не выдали этого неуместного желания:

«Программа не изменилась. Я просто забегаю вперёд».

«Необычно, — заметил дневник. — Для первокурсника. Что скажешь на моё предложение помочь?»

Гарри не ответил сразу. Он смотрел на строчки, и в голове снова зароились сомнения. С чего он вообще верит этому Тому? Гарри вдруг вспомнил странное, приятное ощущение, когда он впервые написал в этом дневнике. И теперь оно казалось едва ли не зловещим.

И всё же задача не решалась. Совсем. И потом, что он терял? Если с Томом что-то не так, он всегда успеет выбросить дневник. А если нет…

«Давай, — вывел он после недолгого колебания. — Помоги».

Строчки исчезли. А через секунду выступили снова — чуть быстрее, чем прежде:

«Хорошо. Ты очень быстро соображаешь, Гарри. Не каждый первокурсник додумался бы до системы, которую ты вывел. Ты сам до этого дошёл?»

Гарри почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не от гордости, нет, а от неожиданности. Похвала пришла оттуда, откуда он её не ждал, и это сбивало с толку.

«Сам», — написал он коротко.

«Впечатляет, — ответил дневник. — Такое встречается нечасто. Ладно, напомни, что тебе нужно найти в этой задаче».

«Коэффициент подобия».

«Хорошо, — буквы на секунду замерли. — Представь, что у тебя уже есть все значения. Все длины, все стороны. Тебе их скажут потом, когда останется только подставить. Сможешь вывести формулу, чтобы дойти до этого момента?»

Гарри нахмурился. Обычно помощь выглядела иначе — ему просто давали ответ или подробную инструкцию. Но этот… этот подталкивал, заставлял думать самому. Внутри шевельнулось что-то похожее на любопытство, смешанное с осторожностью.

«Попробую».

И Гарри попробовал. Пока Том не отвечал, дневник, к его облегчению, оставался просто дневником, и чернила не исчезали. Он сделал всё согласно совету, но получившееся равенство, на взгляд Гарри, нисколько не упрощало ситуацию:

y⋅(2k-1)=z⋅(k²-k+1)

Том направил его и здесь: правая часть положительная, а значит, и левая должна быть такой.

«…значит, коэффициент больше, чем одна вторая», — вывел Гарри внизу страницы.

«Теперь ты можешь выразить иначе или…»

«Зачем? — написал Гарри торопливо, но ответ Тома уже унёс его собственные, предыдущие строки. Те самые выкладки, которые он только что вывел, — всё, до последней буквы, исчезло, вытесненное новыми словами дневника. Он раздражённо выдохнул: — Я уже решал похожее. Тут просто симметрия».

«Верно. Быстро схватываешь», — снова похвалил Том.

Гарри аккуратно отметил пункт в задачнике как решённый и откинулся на спинку стула. Внутри разливалось странное тепло — не то удовлетворение от завершённой работы, не то что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Но почти сразу же это тепло рассекло иное чувство: что-то внутри жалобно скрежетнуло, будто несмазанный механизм, пытающийся провернуться вхолостую.

«Том, — впервые обратился он по имени. — Как ты создал этот дневник? Как он вообще работает? Нельзя же просто заставить его заучить ответ на любой вопрос».

Строчки исчезли на несколько секунд — дольше, чем обычно. Гарри уже подумал, что дневник замолчал, но потом буквы проступили снова, чуть более мелкие, будто Том старался уместить в одной фразе то, что требовало целой лекции.

«Я не заучивал ответы, Гарри. Это было бы бесполезно — вопросы никогда не повторяются. Я — слепок. Отпечаток того, кем я был, когда создавал этот артефакт. Когда ты пишешь, я вижу твои слова и отвечаю так, как ответил бы я сам, будь я рядом. Понимаешь?»

Гарри понимал и не понимал одновременно. Отпечатками ушедших душ были привидения. Волшебные картины. Даже полтергейсты, в некотором смысле. Но дневник... он был чем-то иным.

«То есть ты… ненастоящий? — написал он осторожно. — Не человек? Как картина или призрак?»

Чернила впитались в страницу. Пауза затягивалась. Гарри уже начал жалеть, что спросил, но потом буквы проступили снова.

«Нет, Гарри. Я — не картина и не призрак. Я — это я, только без тела. И знаешь, что самое важное? Этот дневник теперь твой. Только твой. Я не хочу, чтобы кто-то ещё узнал о нас. Не потому, что боюсь. Просто если о нас узнают, дневник изымут — такие ценные артефакты не оставляют детям. Их отправляют на изучение. И тогда я больше ничем не смогу тебе помочь. А мне бы этого не хотелось. Надеюсь, тебе — тоже. Понимаешь?»

Гарри представил, как дневник забирают. И почему-то эта мысль была невыносима.

«Понимаю».

«Хорошо. Я рад, что ты понимаешь. Тогда продолжу. Я сохранил не просто облик или несколько заученных фраз как привидения. Я сохранил себя — ум, воспоминания, способность думать. И я могу не только хранить, но и делиться. Например, показать тебе тайны Хогвартса, которые я обнаружил за пять лет. Или просто — как выглядела школа пятьдесят лет назад. Если ты, разумеется, захочешь».

Гарри почувствовал, как жар подступил к лицу, а во рту пересохло.

«Как ты можешь их показать? Ты же просто дневник».

«Наполненный воспоминаниями, Гарри. И я могу поделиться с тобой ими. Не словами — образами, звуками, даже запахами. Ты увидишь то, что видел я. Услышишь то, что слышал. Как если бы ты сам там был. Это гораздо лучше, чем любые книги. И никто об этом не узнает, потому что это будет только между нами. Но решать, конечно, тебе».

От открывшихся возможностей у мальчика голова пошла кругом. И вдруг на него, точно ушат холодной воды, обрушился голос миссис Диггори.

— Гарри, завтрак!

Он судорожно захлопнул дневник и вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Он сунул дневник между учебниками, одёрнул свитер и, уже на ходу поправляя воротник, поспешил на кухню.

За завтраком Гарри никак не мог отделаться от мысли о предложении дневника посмотреть воспоминания. Он никогда не слышал, чтобы артефакт позволял погрузиться в чужую память, и даже не предполагал, что такое возможно.

Он сидел, механически жуя тост, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение. Горячий чай, запах омлета, разговор родителей Седрика — всё это вернуло его в мир, где дневнику, который говорил с ним человеческим голосом и обещал показать воспоминания, не было места.

А потом Гарри подумал: а что, если Том врёт? Что, если всё это — хитросплетённая ловушка?

Он с горечью осознал, что должен был проверить дневник ещё на восьмом этаже Хогвартса. Или хотя бы после встречи с Люциусом Малфоем. Или...

— Гарри? Ты не хочешь со мной? — вывел его из забытья вопрос миссис Диггори.

Мальчик встрепенулся, перевёл взгляд.

— Куда, мэм?

— Я говорила, — она слегка поджала губы прежде, чем ответить, — что после обеда иду на рынок.

— Повнимательнее, сынок, — рассеянно произнёс мистер Диггори, читавший газету.

Миссис Диггори бросила на мужа взгляд, слегка вздохнула и закончила:

— Не хочешь со мной?

— Нет, мэм. Сегодня мне что-то не хочется, простите, — ответил Гарри.

— Ничего страшного.

Мальчик встал и направился к раковине.

— Мам! — воскликнул Седрик. — А мы можем сегодня в Косой переулок сходить? Ну, или завтра?

— Можем, конечно, — начала она. — А что? Тебе что-то нужно?

— Ну так, — пожал плечами юноша. — Сегодня «Нимбус 2001» в продажу вышел.

Мистер Диггори оторвался от газеты, вздохнул, но Седрик тут же зачастил, не дав ему сказать ни слова:

— И у меня средство для чистки палочки кончилось. А у Гарри пергаменты. Ему не на чем эссе писать.

Все взгляды скрестились на Гарри, и он едва не оступился. Он не ожидал, что Седрик заметит это.

— Гарри, а что же ты не сказал? — спросила миссис Диггори.

— Я просто… ну… — замялся он. — У меня ещё дневники были.

— Но ты же не можешь сдать профессорам их, — резонно заметил мистер Диггори. Он встретился взглядом с женой и спустя несколько секунд кивнул. — Давайте тогда завтра. Сегодня мы с матерью хотели в сарае прибраться, от лишнего избавиться. Если вы, конечно, не хотите нам помочь.

— Завтра так завтра, — тут же отозвался Седрик, с энтузиазмом принимаясь за вторую половину омлета.

Гарри кивнул и направился к себе в комнату. Войдя, он плотно притворил дверь и поспешил к столу. Взял со стола дневник Риддла, покрутил его в руках и вдруг понял, отчего внутри всё так тревожно скреблось: он не чувствовал магии, исходящей от предмета. Ни капельки, ни проблеска. И это не встревожило его раньше.

Он вытащил из кармана палочку, нацелил её, взмахнул и прошептал:

— Malum Revelio!

Ничего не случилось.

— Specialis Revelio! — и вновь безрезультатно.

Гарри прикусил губу и попробовал снова:

— Inspicio! — он замер, вслушиваясь. Тишина. — Specularum! — снова ничего.

С каждым опробованным заклинанием морщинка меж бровей становилась всё заметнее, а в груди разрастался холод. Он применил даже чары поиска ядов, но и они не дали ответа.

Осознание собственной беспомощности пришло не сразу. А когда это случилось — Гарри почувствовал, как заледенели кончики пальцев. Если этот дневник не поддался проверке, значит, и другие вещи могут быть не тем, чем кажутся. Книги, полученные от Снейпа. Мантия от Дамблдора. Тот томик Гриндевальда. Или безвредная на вид красная лента, что едва не стоила ему жизни в Запретном лесу.

Он тогда тоже ничего не почувствовал. Ни магии, ни опасности. Только когда стало поздно.

Гарри перевёл дыхание. В горле пересохло. Он вдруг остро, почти до тошноты, осознал, как легко всё может повториться. Как просто — взять в руки что-то безобидное, успокоиться, расслабиться — а потом очнуться на холодной земле с запёкшейся кровью на лице.

Он посмотрел на дневник. Тот лежал на столе — старый, потрёпанный, с виду самый обыкновенный. И от этого становилось ещё тревожнее.

Выходит, он никогда не может быть уверен наверняка. Никогда.

Он медленно, словно боясь спугнуть, раскрыл дневник, направил палочку в центр страницы и произнёс:

— Aparecium!

На миг ему почудилось свечение — и в тот же миг сердце ухнуло в пятки. Это оказалось новым посланием от Риддла.

«Твоя осмотрительность, равно как и эрудированность, не перестают удивлять. Приятно, разумеется.

Однако сам понимаешь: я позаботился о защите — иначе моё творение скопировали бы или уничтожили.

Но подумай: зачем мне вредить тебе? Ты — мой первый собеседник за сорок семь лет.

Кстати, Гарри, если хочешь, могу научить тебя ещё нескольким распознающим чарам».

Гарри перечитал строки дважды, но отвечать не стал. Потёр переносицу, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть напряжение, захлопнул дневник и спрятал палочку.

В тот же миг за дверью послышались шаги. В комнату вошёл Седрик, снял метлу с креплений, достал полироль и уселся на кровати. Отчётливо запахло деревом, пчелиным воском и сладковатым составом.

Гарри скользнул взглядом по полке слева от Седрика, потом посмотрел на него самого.

— А ты всегда с родителями всюду ходишь? — спросил Гарри, вертя в пальцах перо.

Седрик поднял голову от метлы.

— Ну, не всегда. А что?

— Да так, — Гарри пожал плечами. — Просто думал… тебе же уже пятнадцать. Ну, почти. Мы могли бы и сами сходить.

Седрик почесал затылок.

— Не знаю… Надо у мамы спросить.

Гарри отложил перо и усмехнулся с лёгким превосходством.

— Меня вот с пяти лет одного в магазин отправляли. И ничего. А тебе пятнадцать — и ты всё… — он не закончил, махнул рукой и отвернулся.

Седрик на мгновение задержал взгляд на лице Гарри — со странной, почти взрослой серьёзностью, которую Гарри у него никогда не замечал.

— Ладно, умник, — сказал он наконец. — Спрошу. Если отпустят — пойдём вдвоём. Только ты под мою ответственность, — он слегка усмехнулся, уже отворачиваясь. — Смотри, не подведи.

Седрик вышел. Дверь за ним закрылась, и Гарри остался один.

«Что ж, — подумал он. Мысль эта была ровной, как затянутое ряской озеро. — До Лондона доберусь. А там… там и разберёмся, кто ты такой, Том Риддл».

Он снова взял перо, но писать не решился. Пусть Том пока подождёт. Прежде чем продолжать этот странный разговор, Гарри проверит каждое слово. А когда правда будет в его руках — тогда и решит: оставить дневник или уничтожить.

* * *

— Спейр! — рявкнул один из зрителей, не в силах сдержать азарт.

Высокий старик, которого здесь все называли Брайан, уже ставил обратно сбитые девять кеглей, когда второй товарищ его соперника — небритого, помятого мужика в застиранной футболке — назвал счёт. Старик оттянул шар на нитке — бум! — пять деревянных кеглей разлетелись веером, звякнув о стенку.

— Партия! — провозгласил комментатор с таким видом, будто сам сбил все кегли. — Сто пятьдесят шесть — сто шестьдесят.

Брайан усмехнулся в седые усы, ничуть не расстроившись. Он вообще проигрывал чаще, чем выигрывал, но приходил в этот паб каждую последнюю субботу месяца. Паб был одним из немногих искренних мест — здесь не смотрели на одежду, не оценивали толщину кошелька и не шептались за спиной. Здесь просто бросали деревянные шары в кегли и пили эль.

Мужик напротив — тот, что выиграл, — хлопнул себя по коленке, довольно крякнул и принялся наливать себе из запотевшей бутылки.

— Скажи, Брайан, — спросил он, запрокидывая голову и с наслаждением делая глоток, — а сколько тебе лет-то? Ты ж ещё при Эдуарде родился, поди?

Старик мягко улыбнулся, взял свою кружку — тёмное дерево, потемневшее от времени и десятков тысяч касаний.

— Сто десять, — ответил он просто, без рисовки, и сделал глоток.

Мужик поперхнулся. Поперхнулся так, что из носа потекло, закашлялся, замахал руками. Его приятель — тот самый, что считал очки, — ошарашенно уставился на Брайана, потом перевёл взгляд на соперника, будто проверяя, не ослышался ли.

— Чего?! — выдавил наконец мужик, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Сто десять? Ты, Брайан, случаем, не того? — он покрутил пальцем у виска. — Не из психушки сбежал?

Брайан негромко рассмеялся.

— Секрет долголетия прост, — сказал он, ставя кружку на стол. — Кружка хорошей медовухи или шенди по выходным. Побольше зелени. И поменьше жареного.

Мужик посмотрел на свою жирную рыбу с картошкой фри, потом на старика. Хмыкнул, покачал головой.

— Ну, — он махнул рукой, — лучше уж дожить до семидесяти, чем до ста десяти, питаясь последние шестьдесят лет одной травой.

— Семьдесят — это тоже неплохо, — согласился Брайан. — Главное, чтобы годы не прошли даром.

Он поднял кружку. Мужик, всё ещё с сомнением глядя на него, чокнулся.

* * *

Полчаса спустя, теребя в кармане набалдашник палочки и напевая знакомую с детства мелодию, бывший старик-магл, Альбус Вульфрик Персиваль Брайан Дамблдор, теперь уже в зелёной мантии с узорчатыми краями рукавов, шагал по району Камден к ближайшему пустырю.

— Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс, научи нас хоть чему-нибудь...

Он шёл и напевал, сам не замечая того. Слова гимна, которые он выучил ещё мальчишкой, в те далёкие годы, когда бороды ещё не было и в помине, а в висках не серебрилось ни волоска, лились сами собой.

— ... молодых и старых, лысых и косматых...

Голос, конечно, уже не тот — севший, с хрипотцой, но мелодия всё та же. Та, что звучала в Большом зале, когда он сидел за столом Гриффиндора, потом — за преподавательским. Та же, что распевала тысяча голосов — детских, юных, а потом, спустя годы, уже их детей.

Он свернул в переулок, заставленный мусорными баками. Над головой вздымались дома, сложенные из кирпича — тёмно-коричневого, терракотового, рыжего, цвета горчицы и запёкшейся глины. Стена пестрела, переливаясь оттенками, и казалась живой. Окна то и дело вспыхивали на солнце, отбрасывая на тротуар рваные золотые прямоугольники, которые тут же гасли.

— ... возраст ведь не важен...

Альбус Дамблдор остановился, поднял голову к тёмному лондонскому небу, где редкие звёзды проглядывали сквозь серое полотно. Внутри шевельнулось нечто — не боль, не вина, а так… давняя тяжесть. Та, что не проходит, а только глубже оседает с каждым годом, когда оглядываешься на прожитые победы и поражения — и уже не можешь сказать, что из них далось легче.

— ... а важна лишь суть...

Сколько их прошло перед ним? Тысячи учеников. Большинство остались в памяти лишь общим пёстрым пятном — всполохи мантий, обрывки смеха, шёпот в проходах. А вот тех, кого он не уберёг… помнил слишком хорошо. Даже лучше, чем своих первых учеников.

— Хогвартс, Хогвартс...

Почти век. Целая жизнь, и ещё одна, и ещё одна. А он всё здесь — шагает по магловскому району, где его вряд ли кто-то мог себе представить. И уже почти не помнит, каково это — просто быть. Без груза власти, без пророчеств, без чужих судеб, завязанных на одном его слове.

Он вздохнул, выпрямился, повернулся на месте — и мир вокруг сжался, потемнел, а через мгновение разжался уже в другом месте. У входа в «Клюв и Хохолок», где ветер нёс запах реки и хвои. Хогсмид ещё только просыпался.

Целое поколение. Дамблдор не раз возвращался к этой мысли за последние годы. Они упустили их — тех, кто рос в тридцатые и сороковые, слушая разговоры отцов о превосходстве магов над всеми остальными. Увлеклись войной с Гриндевальдом, потом — послевоенным устройством, страхом новой вспышки, а дети просто росли. И впитывали. А он, великий волшебник, кавалер ордена Мерлина, — он безмолвствовал. Думал, что всё образуется само собой, что дети не повторят ошибок отцов. Верил в лучшее. Осторожничал.

И ошибся. И тогда пришла расплата — не сразу, но неумолимо. Дети выросли. Стали теми, кого потом назовут Пожирателями Смерти. Их дети и внуки — те, кто сейчас сидит на слизеринских скамьях, — с пелёнок впитали ту же отраву. Потому что он, Альбус Дамблдор, победитель Гриндевальда, — промолчал, когда надо было кричать.

Он вспомнил тот разговор. Сорок третий год. Хагрида вот-вот исключат — безвинно, он знал это, — а Том Риддл, староста, любимец профессоров, сидит напротив него в пустом классе и смотрит своими тёмными, непроницаемыми глазами. Дамблдор тогда сказал: «Я знаю. Я не могу доказать, но я знаю». И пригрозил — если Том ещё хоть раз переступит черту, он обрушит на него всё, что сможет. Не потому, что был уверен в победе. Просто другого выхода не было.

А Том улыбнулся. Вежливо, спокойно, с тем безразличием к чужой жизни, от которого у Дамблдора до сих пор мороз шёл по коже. «Я не понимаю, о чём вы, профессор», — сказал он. И вышел.

У Дамблдора тогда не было власти, не было доказательств. Только предчувствие. И всё, что он сумел — отговорить Диппета от назначения Тома профессором.

А потом грянуло лето сорок пятого. Гриндевальд пал. Дамблдор, оглушённый собственной победой, вернулся в Британию только в ноябре. И узнал: одна старая волшебница мертва, а Том Риддл, работавший у неё, исчез. Уехал за границу — и никто не знал, куда именно.

И теперь, впервые за много месяцев, Дамблдор позволил себе задать вопрос, который он гнал от себя всё это время: а что, если Гарри — не второй шанс, а всего лишь повторение? Тот же факультет. Та же жажда признания. Те же глаза — другие по цвету, но так же быстро учатся скрывать то, что думают на самом деле.

Нет. Всё же не то. Он не мог объяснить этого даже себе, но в парке, в тот первый вечер, он не увидел в этих глазах холодной бездны. Там были боль, страх, недоверие — но не пустота. Том никогда не боялся. Не боялся никого и ничего, кроме потери контроля. Страх Гарри — странное дело — внушал надежду.

Но надежда порой слепа.

Дамблдор пытался следовать старому плану, лишь слегка подправляя его. А потом мальчик оказался совсем не таким, как он предполагал. Не таким, как его отец, который дружил с Блэком и оборотнем, никого не стесняясь. Не таким, как его мать, которая, вопреки всем предрассудкам, пять лет дружила со слизеринцем, пока сама не решила, что пора остановиться. Гарри вырос замкнутым, насторожённым, недоверчивым. И Дамблдор часто ловил себя на том, что не понимает — как он сам это упустил? А Арабелла?

Он перебирал в памяти их встречи. Сначала мальчик сжимался, но слушал. Потом отвечал, но не раскрывался. А к весне, как ему стало казаться, — начал бояться. Не Минерву, не Северуса. Его. Дамблдор помнил тот разговор после Хэллоуина, когда Гарри вдруг замер, побледнел, и его затрясло — тогда, в кабинете. Он подумал: просто устал, переволновался. Но мальчик смотрел на него с ужасом, а он не понял почему. Не понял, что уже в первый вечер, в парке, сам на миг потерял себя — эмоции тогда захлестнули его, страх, что он ошибся, что перед ним вовсе не Гарри, а тот, другой. Тот давний взгляд из кабинета трансфигурации — холодный, пустой — на секунду померещился ему в этих зелёных глазах. И его магия, подчиняясь этому страху, хлестнула по мальчику резкой волной. А потом он взял себя в руки, и Гарри перестал дрожать. И Дамблдор решил, что всё позади. Но теперь, оглядываясь, он видел: тот миг остался с мальчиком навсегда. Просто он не хотел себе в этом признаваться.

И всё же — при всех этих ошибках, при всей своей слепоте — было в Гарри одно качество, которое Дамблдор разглядел сразу и за которое ухватился как за нить, способную вытянуть его из любой тьмы. Гарри не принял идеологию чистокровности. Не потому что кто-то объяснил — он просто не умел делить мир на высших и низших. Для него Хагрид оставался Хагридом, Флитвик — Флитвиком. Без оговорок, без снисходительного «да, но…». В этом — в его дружбе с мисс Грейнджер и помощи мистеру Лонгботтому — было больше надежды, чем в любом пророчестве.

А потом что-то изменилось.

Дамблдор не мог сказать, когда именно. Между Хэллоуином и январём, в той тёмной щели, где заканчивается осень и начинается зима. Конфликт факультетов, травля, одиночество — и Гарри оказался между двух огней. Он сделал то, чего Дамблдор не ожидал: отстранился и закрылся ещё плотнее.

Испытания не закалили его. Они оставили трещины, которые с каждым разом становились глубже. Гарри перестал протягивать руку. Он принимал помощь, но не благодарил. Соглашался на разговоры, но не делился. Вежливость стала стеной. И Дамблдор, глядя на это, чувствовал, как внутри разрастается тяжёлое, липкое ощущение — что он снова ошибся.

История, которая начала было сворачивать с проторённой дорожки, снова покатилась по накатанной колее.

Как когда-то Том, Гарри потянулся к Слагхорну. Не за знаниями — те давались всем, — а за вниманием, за связями, за возможностью быть замеченным не как «Мальчик-Который-Выжил», а как… кто-то больший. Слагхорн, старый лис, почуял выгоду и с радостью открыл дверь.

И ещё одно совпадение: сближение с Теодором Ноттом. Сыном Таддеуса — того самого, кто учился с Томом, кто носил Метку и отделался лёгким испугом. Дамблдор не знал, случайно ли это. Но он видел, как мальчик, который прежде держался особняком, начал проводить время с Ноттом. Как они спорили о чём-то, как Нотт смотрел на Гарри с почтительным вниманием. И Дамблдор отгонял эту мысль — тщетно.

А ещё был парселтанг. Гарри не понимал, откуда у него этот дар, и мучился, перебирая книги, выспрашивая Слагхорна. Дамблдор видел это, но не вмешивался — боялся, что правда сделает только хуже. Потому что связь Гарри с Тёмным Лордом была глубже, чем шрам на лбу. Шрам — только метка. А парселтанг — это кусочек самого Тома, оставшийся внутри. Или то, что он, сам того не желая, передал ребёнку.

И Дамблдор боялся не самой правды. Он боялся, что Гарри, узнав её, примерит маску. А маски, как известно, срастаются с лицом.

Замок встречал его привычной тишиной. Утреннее солнце только начинало золотить верхушки башен, и длинные тени от деревьев Запретного леса ложились на траву чёткими, неподвижными полосами. Дамблдор прошёл через ворота, и тяжёлая магия школы — древняя, впитавшая в себя века — накрыла его с головой, как тёплое одеяло.

Дамблдор вздохнул, отгоняя мрачные мысли. Слишком часто он оглядывался назад — и это не приносило ничего, кроме глухой, ноющей боли. Этот урок он выучил давно, когда ещё верил, что можно всё исправить. Девяносто девятый — слишком давняя осень, чтобы помнить каждую деталь, но груз той потери он не забыл до сих пор. Прошлое, увы, не исправить. Никакой магией, никакой силой. Оно остаётся с тобой, как память о тех, кого уже не вернуть. Но жить в нём — значит проиграть будущее.

Вот что он уяснил тогда — и с тех пор не раз пытался забыть, но каждое новое потрясение возвращало эту тяжесть на место.

Мёртвые не возвращаются. Но живых ещё можно спасти.

Он ускорил шаг, вошёл в замок и поднялся в свой кабинет. Не тратя времени, взял несколько измерительных и маскирующих приборов и аппарировал к дому Диггори — на почтительное расстояние, позволяющее хозяевам заметить гостя без спешки.

Дверь отворилась, и ему навстречу зашагал Амос.

— Альбус, рад вас видеть. Я как раз стал задаваться вопросом, не отвлекли ли вас дела, — мужчина в фетровой шляпе неопределённо махнул рукой.

— Ничуть, Амос, — устало улыбнулся Дамблдор. — Боялся, что вы ещё не встали.

— Что вы, мы уже давно на ногах.

Из окна второго этажа за ними следили два мальчика: Гарри и Седрик. Заметив их, директор Хогвартса слегка кивнул.

«Но всё же, — подумал он, глядя на шрам Гарри, — сколько в тебе Тома, а сколько — Волдеморта? И хватит ли у меня сил, чтобы ты не стал ни тем, ни другим?»

— Так, давайте последний раз, — миссис Диггори приложила ладонь ко лбу и посмотрела в окно, будто перечитывала невидимый список.

Седрик выразительно вздохнул, закатил глаза к потолку.

— Деньги взяли?

— Да, — Седрик дёрнул плечом и тут же принялся негромко бренчать монетами в кармане, будто подтверждая: вот они, деньги, всё при мне, можно уже заканчивать.

— Сумки, рюкзаки?

— Да.

— Гарри, ты?

— Да, мэм.

Миссис Диггори направилась к комоду у выхода, выдвинула ящик, достала сумочку, пощёлкала замком.

— Так, Седрик, — она выудила несколько монет и протянула сыну. — Вот тебе ещё четыре сикля, если вдруг Дырявый котёл будет закрыт, чтобы вы могли добраться другим камином.

— Котёл закрыт только ночью, — с лёгким раздражением напомнил Седрик и бросил быстрый взгляд на Гарри.

— Пусть лучше будет, — она выпрямилась, окинула их взглядом и вдруг всплеснула руками. — А, кулоны! Кулоны проверьте.

Седрик вздохнул — протяжно, безнадёжно, как человек, который смирился с судьбой. Он перестал бренчать, высунул руку из правого кармана и сжал кулон в форме серебряного единорога на шее. В отличие от него Гарри не делал лишних движений. Едва миссис Диггори сказала «кулоны», он тут же коснулся своего — как солдат по команде. Женщина утвердительно кивнула.

— Мы же в Косой, а не в Лютный в конце концов, — буркнул Седрик, поворачиваясь к камину.

— Да, кстати, — миссис Диггори выпрямилась и подняла палец — точно так же, как и её муж, когда подчёркивал особо важное. — Если кто-то под любым предлогом поведёт вас в Лютный переулок…

— Ну мам! — воскликнул Седрик, оборачиваясь. Он прицокнул, поправил ремень сумки и добавил уже тише: — Нам же не пять лет, мы всё понимаем.

— Хорошо, я рада. Тогда, кажется, всё.

Седрик оживился, хлопнул Гарри по плечу.

— Пошли, — бросил он, зачерпнул летучий порох и шагнул к камину.

— Приглядывай за Гарри! А ты, Гарри, смотри, чтобы Седрик не слишком долго новым «Нимбусом» любовался. Жду вас к обеду! — миссис Диггори выдохнула. — Теперь точно всё. Удачи!

Седрик бросил порох в огонь. Пламя взметнулось, полыхнуло ярче и увлекло его. Гарри взял щепотку пороха, шагнул в камин, чётко произнёс «Косой переулок» — и мир свернулся в тугую воронку.

* * *

Гарри вывалился из камина, зацепился ногой за бортик и рухнул на колени. Монеты в кармане укоризненно звякнули, из-под мантии вылетела серая пыль. Седрик, уже стоявший у одного из треногих стульев возле стойки, отвернулся, пытаясь скрыть улыбку.

В «Дырявом Котле» было немноголюдно. За центральным столом сидела компания — четверо или пятеро, склонившись над газетами, и о чём-то негромко спорили. В углу, у закопчённого окна, устроилась ещё пара — постарше, с кружками, читали молча. Воздух, тёплый, застоявшийся, хранил привычный с прошлого лета пряный запах.

Стены, когда-то светлые, потемнели от копоти и времени. Бесчисленные картины в грубых рамах глядели со всех сторон — волшебники, пейзажи, тарелки с дичью. А деревянные столы пестрели глубокими царапинами и круглыми липкими пятнами.

Седрик толкнул дверь, вышел на улицу. Гарри — следом.

Юноша принялся постукивать палочкой по камням, отсчитывая удары. Гарри, прислонившись к каменной стене, оглядел узкий проулок. Некогда красный кирпич выцвел до блёклого серого оттенка, мусорные баки стояли переполненные. В воздухе висел тошнотворный табачный дух.

«Вот она, входная дверь Волшебной Британии», — подумал Гарри, смотря на возникающую арку.

Ясное утреннее небо слепило, точно фонари в вечерней темноте. По мостовой скользили блики от витрин. Не успела арка сомкнуться за их спинами, как Гарри заметил группу из нескольких мальчишек, столпившихся у магазина по правую руку от них.

Они были разного возраста — от восьми до двенадцати, наверное, — и все как один прилипли носом к витрине «Всё для квиддича». Их мантии, новенькие или бережно хранимые старшими родственниками, уже успели помяться в толпе.

Сквозь стекло доносился возбуждённый гул волшебников. Гарри никогда не был в метрополитене столицы, но именно так представлял себе его в час пик. Седрик, уже распахнувший дверь, остановился. Глаза его блестели.

— Ладно, ты иди. Я быстро, — сказал Гарри и кивнул куда-то влево.

Брови Седрика удивлённо приподнялись.

— Что значит «быстро»? Мы...

— Мне нужно на почту, — перебил его Гарри и высунул из кармана краешек письма.

— Письмо отправить? Давай потом. Сначала ненадолго зайдём сюда, — Седрик махнул рукой в сторону витрины. — Неужели тебе ни капельки не интересно? Это же новый «Нимбус»! Он разгоняется до ста тридцати пяти миль, а форма…

— Не. Не интересно.

Седрик на миг растерялся, будто его облили водой.

— Стой! — воскликнул он, едва Гарри шагнул. Гарри вздрогнул и попятился, будто его не окликнули, а ударили. — Мама сказала не разлучаться. Тебе что, прямо сейчас не терпится? Мы же ненадолго! Оглянуться не успеешь — и дальше пойдём. Кому хоть письмо?

— Какая разница? Это же всего через дорогу. Ты иди. Я через пять минут приду.

Гарри развернулся и зашагал.

Седрик остался стоять с открытым ртом. Проводил взглядом спину, чёрную взлохмаченную макушку, быстрый шаг, не зная как остановить.

— Только быстро! — крикнул он вдогонку, когда Гарри уже отсёк половину пути.

Он потоптался ещё у входа, перекатывая монеты в кармане, потом вздохнул и вошёл внутрь.

Во «Всё для квиддича» было не протолкнуться. Магазин, обычно просторный, сегодня напоминал потревоженный муравейник: родители с детьми, стайки мальчишек, толкотня у витрин и прилавков. Седрик протиснулся к стойке, где на пьедесталах замерли новинки.

Слева и справа на деревянных стендах расположились «Небесная коса 6» и «Комета-280». Тоже новые модели, но на них мало кто обращал внимание. По центру же, на отдельном пьедестале, парил «Нимбус 2001» — чёрное древко с серебряным отливом, длинные прутья с хищным изгибом. Он был чуть короче прошлогодней модели, но прутья — длиннее, тоньше. На утолщении древка красовался логотип — резкий, агрессивный, совсем иной, чем у «Нимбуса-2000». Стремена, большие, вращающиеся, сами подстраивались под ногу.

Под мётлами, чуть в стороне, мужчина средних лет пылко увещевал семейную пару. Их сын, чуть младше Седрика, стоял впереди, переминался с ноги на ногу и то и дело поправлял спадающие брюки. Консультант горячо жестикулировал, рассказывая о преимуществах новой модели перед прошлогодней, показывал на обтекатель и стремена. Цена на табличке — восемьдесят пять галлеонов — выскакивала и тут же скрывалась за чьим-то плечом, заставляя взрослых посетителей сомневаться.

Седрик не заметил, как пролетело время. Магазин гудел, толпа менялась — кто-то ушёл, кто-то пришёл. Он всё смотрел и пытался представить, каково это — лететь со скоростью сто тридцать пять миль в час.

Когда он наконец очнулся и оглянулся, Гарри нигде не было. Седрик вытянул шею, поднялся на цыпочки — только чужие макушки. Светлые, рыжие, каштановые, аккуратно причёсанные или спутанные, но ни одной чёрной, торчащей во все стороны, как у Гарри.

— Да где же ты? — пробормотал он, в третий раз оглядывая толпу.

Внутри шевельнулось что-то неопределённое — не злость, нет, скорее лёгкая горечь. Гарри, наверное, специально подбил его, чтобы они пошли без родителей. С ними он бы не улизнул. А Седрик повёлся. Чувство одураченности кольнуло под рёбрами.

Но вскоре его сменила тревога. А если с ним что-то случилось? Косой переулок, конечно, место безопасное, но мало ли. В его возрасте Седрику было ужасно интересно, что же там, в Лютном переулке. Или как живут маглы. Хотя в отличие от него, Гарри там наверняка сориентируется... А может, свернул не туда, потерялся? Или…

Он попытался представить, что именно могло случиться, но не мог зацепиться ни за одну мысль. Только сердце глупо и часто забилось в груди.

Седрик резко развернулся, уже собираясь пробиваться к выходу, как вдруг кто-то пихнул его в бок.

— Ну, — требовательно начал знакомый голос, — ты насмотрелся?

Седрик шумно, с облегчением выдохнул, пропустив мимо ушей колкость. Оглядел Гарри — и тут же заметил: волосы снова прилизаны гелем, как в школе, ни одного знакомого вихра.

— Ты меня обманул, — с упрёком сказал он.

Гарри мотнул головой, приставил ладонь к уху:

— Ничего не слышно. Здесь слишком шумно.

Седрик вздохнул и кивнул на дверь:

— Пошли на улицу.

Гарри кивнул, развернулся и зашагал к выходу.

Только они вышли из магазина, и на них упало несколько крупных капель. Седрик запрокинул голову — небо уже не было чистым: редкие серые тучи, словно клочья ваты, тянулись к солнцу, постепенно закрывая его.

— А ещё медленнее можешь? — с иронией бросил Гарри, сверля его взглядом. — У нас всего-то два часа!

Седрик хмуро посмотрел на Гарри, затем покачал головой, решив с ним поговорить в менее людном месте. Они зашагали вперёд, в сторону лавки Олливандера. Толпа редела, и разговоры затихали под усиливающуюся дробь дождя.

— Так, — начал Гарри знакомую песню, когда они остановились у деревянной вывески с облетевшей позолотой. — Ты иди, а я...

— Ну уж нет, — возразил Седрик. — Так не пойдёт! — он бесцеремонно схватил его за руку и, не обращая внимания на пылкие выкрики, втащил внутрь.

— Не трогай… не трогай меня! — вскинулся Гарри, вырываясь. Он мрачно уставился на фигуру Седрика, заслонившего выход. Прошло несколько мгновений, взгляд его смягчился, он вздохнул:

— Слушай, скоро будет дождь. Давай ты пока здесь всё купишь, а я…

Седрик отрицательно покачал головой и скрестил руки на груди.

— В прошлый раз ты обещал только на почту, а сам…

— Ничего я не обещал! Только сказал, что на пять минут. Кстати, я через пять минут уже вернулся, а вот ты!..

— Добрый день, — послышался тихий голос.

Ребята подпрыгнули от неожиданности, и перепалка прекратилась сама собой.

— Мистер Диггори, — обратился к Седрику мистер Олливандер. — Ясень, двенадцать с четвертью дюймов, шерсть единорога. Как поживает ваша палочка? Ухаживаете?

— Всё в порядке, сэр, — ответил Седрик, краем глаза следя за тем, как Гарри с упрямым видом забрался на треногий табурет. — Я… мы как раз хотели купить средство для полировки.

— Очень хорошо, — старичок медленно кивнул, наклонился, скрывшись из виду, и стал нашаривать что-то под прилавком. Наконец, он показался снова, опустил бутылёк на прилавок. — Десять сиклей.

Седрик принялся отсчитывать серебряные монеты. Олливандер перевёл взгляд на Гарри.

— А ваша красавица, мистер Поттер? Четырнадцать дюймов, ольха, рог василиска… Помню-помню, с вами пришлось повозиться, ох пришлось…

— С ней всё в порядке, сэр, — ответил Гарри. Его взгляд, прежде блуждавший по магазину, остановился на спине Седрика. Мальчик спрыгнул с табурета.

Седрик протянул монеты, и Олливандер уже собрался отойти, но Гарри вдруг спросил:

— Сэр, а можно владеть несколькими волшебными палочками?

— Можно, — неспешно ответил мастер, кивая. — Но обычно нет нужды. Зачем вам?

— Мало ли, — Гарри небрежно пожал плечами. — Сломается. Или кто-нибудь наступит нечаянно… переломит.

Олливандер помолчал, разглядывая его.

— Палочки фирмы «Олливандер», мистер Поттер, не так-то просто сломать, — сухо ответил он. — Это вам не хрупкие безделушки. Они служат десятилетиями, если с ними обращаться как следует. До тех пор, пока вы не направите взрывные чары в неё, палочка будет преданно служить вам.

Гарри опустил взгляд. Помялся, переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы.

— Простите, сэр, — сказал он тихо. — Я не хотел вас обидеть. Просто… задумался.

Олливандер чуть склонил голову, не говоря ни слова, развернулся и бесшумно скрылся в полумраке магазина.

Они вышли из магазина и замерли на крыльце. Дождь уже не капал — он моросил, оседая на волосах и плечах прохожих мелкой прохладной взвесью. Переулок стремительно пустел. Седрик кивнул в сторону синей вывески «Скриббулус», Гарри прищурился и вышел из-под навеса.

Магазин был небольшим, хоть и двухэтажным. Первый этаж был отведён под канцелярские принадлежности, а второй — заставлен шкафами с уценёнными книгами. Гарри отряхнул мантию, достал палочку и принялся водить ею над головой — вытягивая воду из волос и одежды.

— Ты что делаешь? — зашипел Седрик, покосившись на продавца.

— Косой переулок, — ответил Гарри с показным безразличием, не останавливаясь. — Здесь никто не засечёт.

Седрик с силой сжал челюсти, скользнул взглядом по светло-серой палочке в руке Гарри.

Та лежала в ладони так, что набалдашник приходился ниже запястья. Средний, безымянный и мизинец плотно обвивали древко, большой палец лёг наискось, а указательный возвышался над остальными и целил в свободный кончик. Неправильный хват, но поправлять его не хотелось.

Седрик покачал головой и стал подниматься по лестнице, а Гарри направился к прилавку, за которым продавец листал спортивный журнал. Без энтузиазма полистав первую попавшуюся книгу, Седрик захлопнул её, поставил на место и вдруг услышал звонкое хмыканье. Он перегнулся через перила и посмотрел вниз.

— В чём же, позволь узнать, твоя светлая голова решила замуровать его? В стене? Шкафу? Столе? — услышал он голос продавца.

— Нет, в тетрадке.

— В тетрадке? — мужчина фыркнул, потом задумчиво почесал щёку и наконец добавил уже без прежней насмешки: — Ладно, это не самая бредовая мысль.

— То есть это возможно? — спросил Гарри.

Продавец оторвался от журнала.

— А чёрт его знает, — пожал он плечами. — Шляпу же Основатели оживили. Возможно, наверное. Вот только что ты будешь делать, когда она кончится? И не замучишься ли писать постоянно?

Продавец помолчал секунду, разглядывая Гарри, потом снова уткнулся в журнал. Мальчик поджал губы, убрал пергаменты в сумку и перекинул лямку через плечо.

Он заметил, что Седрик, спускавшийся с лестницы, не сводит с него взгляда и с вызовом спросил:

— Что?!

— Да так, — Седрик склонил голову, остановился у выхода. — А что за вопрос? Может я знаю.

— Не важно, — Гарри поджал губы и покачал головой. — Да и ты вряд ли знаешь.

— Но может ты хотя бы...

— Нет, — отрезал Гарри. — Пошли во «Флориш и Блоттс».

Они вышли наружу, и Седрик поморщился — повсюду стояли лужи, мириады капель безостановочно били по их поверхности. Со сплошным, напряжённым гулом хлестал ливень.

— А зачем тебе? — перекрикивая дождь, спросил Седрик.

Гарри щурился, высматривая нужную витрину, и не отвечал.

— Ты что обиделся? — внезапно понял Седрик. — Из-за того, что случилось у магазина Олливандера? Ну, прости...

— Я не обиделся, — сквозь зубы сказал Гарри, перепрыгнул лужу, окружившую вход, и устремился вправо.

«Ну, точно», — с усмешкой подумал Седрик, с лёгкостью поспевая за ним.

В букинистической лавке юноша снова остался один — не сказав ни слова, Гарри пошёл к продавцу и стал с солидным видом что-то выспрашивать. Пытаясь преодолеть искушение рассмеяться, Седрик уткнулся взглядом в книжные полки. Но он не сдержал фырканья, когда увидел название первой же попавшейся книжонки. «Префекты, достигшие власти». Какое слизеринское название! Внутри были десятки страниц и тысячи строк — префекты Хогвартса за всю его историю и пара слов о карьере каждого. Он перелистал две страницы и почувствовал прилив гордости, заметив упоминание своих родителей. «Оделия Диггори (у. Трайп) — префект Рейвенкло, 1971-1974» и «Амос Диггори — префект Хаффлпаффа 1970-1973. Сотрудник бюро распределения домашних эльфов 1973-1978, глава бюро распределения домашних эльфов 1978-1985, заместитель главы отдела регулирования магических популяций и контроля над ними 1985 — наст.вр.».

— Что читаешь? — раздался сбоку голос. Седрик обернулся и заметил Гарри. Вид у того был довольный. — «Префекты Хогвартса и их дальнейший жизненный путь», — прочитал мальчик текст с задней обложки.

— Тут есть родители, — Седрик охотно наклонил книгу и указал сначала на одну строчку, затем на другую.

— Да, есть, — мрачно ответил Гарри, чьё внимание привлекла иная страница.

«Лили Поттер (у. Эванс) — префект Гриффиндора 1975-1977, префект Хогвартса 1977-1978», а чуть ниже вторая: «Джеймс Поттер — префект Хогвартса 1977-1978».

Седрик заметил, куда тот смотрел, и нервно потёр лоб. Внезапное чувство вины захлестнуло его.

— Я не… нет, я не это искал, — он нервно залистал книгу, остановился на 1940-х. — Просто хотел посмотреть, когда начали преподавать Спраут и МакГонагалл... Интересно, сколько им уже лет? — он замолчал, понимая, что звучит глупо. Но тут Гарри прошептал:

— Риддл.

— Что? — Седрик заскользил взглядом по странице и в самом деле отыскал это имя: «Том М. Риддл — префект Слизерина 1942-1944, префект Хогвартса 1944-1945». — Полукровка — префект на Слизерине? — пробормотал Седрик. — Сегодня такое трудно представить...

— С чего ты взял, что он полукровка?

— Риддл — не чистокровная фамилия, — пожал плечами Седрик, чувствовавший облегчение, от того, что сумел сменить тему.

— Да, возможно, — отрешённо пробормотал Гарри.

Седрик убрал книгу на полку и поинтересовался:

— Можем идти? Ты купил что хотел?

— Да. Пошли обратно, — всё тем же задумчивым тоном ответил Гарри.

* * *

Он парил высоко в небе. Над стадионом, над всеми — так высоко, что крики болельщиков и голос комментатора растворились в густых, резвых порывах ветра. Ещё чуть-чуть — и можно было бы достать рукой до облаков. Не хватало какого-то пустяка, одного движения.

Что-то золотое блеснуло слева, снизу. Он ринулся за ним, вытянул руку — и в тот же миг потерял равновесие. Метла ушла из-под ног, он полетел вниз, на миг небо и земля поменялись местами. Но вот мир выровнялся — зелёное марево травы надвигалось, заполняло всё вокруг, стремительно, неумолимо сближая с землёй…

Седрик резко проснулся. Вторую ночь подряд ему снились кошмары, и второе утро он просыпался разбитым.

Разбитым. Книжный оборот, который он прежде считал авторским преувеличением, красным словцом, оказался более чем подходящим под это состояние. Седрик чувствовал себя уставшим, ощущал странную тяжесть в плечах и никак не мог поверить, что проспал целую ночь — ведь перед сном он испытывал точно то же самое.

Седрик откинул одеяло и сел. Воздух в комнате будто набух и был неестественно тяжёлым. У другой стены знакомая до зубного скрежета картина: прямая спина Гарри, выстроенные будто по линейке учебники на полке и скрип пера. Усталость стала отступать, уступая место раздражению.

— Душно же, не чувствуешь что ли, — проворчал Седрик, направившись к окну. — Проветрил бы.

— Тебе надо ты и проветривай.

Седрик не ответил. Он подошёл к окну. То было приоткрыто — створка отведена на добрых пять пальцев. Он едва заметно нахмурился, рывком распахнул его ещё шире и повернулся к Гарри.

— Какой же ерундой ты занимаешься, — сказал Седрик, подходя. — Зачем ты это делаешь? Тебе ведь даже не нравится. Ты что, пытаешься казаться умным?

— С чего ты взял, что мне не нравится? — спокойно спросил Гарри.

— Я видел тех, кому нравится учиться. Ты не из них, — он глянул на пометки в задачнике. — Ты что же, ещё и подряд решаешь?

— А тебе-то какое дело? — чуть резче спросил Гарри. Он подавил зевок и потёр глаза.

— Что, даже повышенной сложности?

— Даже их.

Седрик, пропустив мимо ушей возмущённое «Эй!», взял книгу в руки и пролистал от начала до конца. В самом деле, чуть больше шестидесяти заданий подряд, начиная с самого первого, были обведены в кружочек.

— Ты решил номер с тремя звёздочками? Сам? — изумился он, читая условие сорок седьмой задачи.

— А кто по-твоему мог мне помочь? Ты что ли?!

— И ты справился?.. А Вектор говорила: одна звезда — для отличников, две — для профессоров, а три — лучше не трогать. Сказала: «Тронешь — убьёт».

— Тронешь — убьёт? — с сомнением повторил Гарри. — Профессор бы ни за что так не сказала.

— Ну, не хочешь, не верь, — усмехнулся Седрик, возвращая книгу.

— Тебе откуда вообще знать? Ты же арифмантику не брал.

— Слышал, — пожал плечами Седрик. — У меня, знаешь, много друзей.

По лицу Гарри скользнула тень обиды. Он дёрнул плечом и бросил:

— Тебе поэтому никто не пишет, да? И ты по магловской деревне слоняешься?

— Вообще-то мне вчера днём пришло письмо, — с самодовольной улыбкой поделился Седрик. — А вообще, знаешь...

Он замолчал на несколько мгновений — странное, смутное ощущение отвлекло его.

— Я бы понял, если бы ты чары так учил. Защиту, может. А арифмантика... бесполезно это как-то. Бесполезно и скучно.

Седрик вышел за дверь, не дожидаясь ответа.

К тому времени, когда он почистил зубы, завтрак уже был готов. В столовой его встретил запах кофе — крепкий, душистый, он занимал собой всё пространство. Отец шуршал газетой и негромко разговаривал с матерью.

Седрик сел напротив и вдруг, взглянув искоса на Гарри, почувствовал, как под ложечкой засосало: недавний разговор, его собственные грубые слова ворохнулись в памяти и принялись жечь, точно крапива. Чего это на него нашло? Но Гарри жевал неторопливо, спокойно, и лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни обиды. Седрик перевёл дыхание и принялся завтракать.

— Крауч его не поддержал? — услышал он тихий вопрос матери.

— Нет, — ответил мистер Диггори. — И Дамблдор с Боунс, как ни удивительно, тоже. Давненько эти трое не были согласны друг с другом.

— Летающий автомобиль... Подумать только! — покачала женщина головой.

— Странно, что Фадж вообще заинтересовался этим. В секторе Уизли едва ли дюжина сотрудников. Он, конечно, любит привлечь к себе внимание, продемонстрировать успехи, но...

— Мне кажется, ты предвзят к нему. Вот его заместительница показалась мне действительно неприятной. Вся такая жеманная и высокомерная.

Седрик подавил зевок и бросил взгляд на Гарри. Тот уже давно закончил завтракать и тоже читал газету — сложит, развернёт, перевернёт, снова сложит, — и Седрик искренне не понимал, что там такого интересного.

— Сэр, а пятьдесят галлеонов это много? — спросил Гарри, сморщив лоб. — Для главы сектора?

Седрик в замешательстве посмотрел сначала на него, затем на отца. К чему ему такие расспросы? Но Гарри смотрел на Амоса выжидающе, и Седрик решил не встревать.

— Всё зависит от отдела, — ответил отец. — Министерские служащие получают немало, однако... — он ненадолго замолчал. — Давай лучше на моём примере. Я получаю примерно четыреста пятьдесят галлеонов в год, а мой начальник — так уж получилось я знаю, — пятьсот.

— А мистер Уизли, сэр? — осторожно спросил Гарри.

— Не знаю, Гарри.

— Но меньше?

— Меньше, — подтвердил Амос Диггори.

Гарри некоторое время сидел неподвижно, опустив глаза в тарелку. Потом медленно поднял их и посмотрел на мистера Диггори. Видно было, что у него на языке вертится ещё один вопрос, но он лишь вздохнул и принялся теребить пальцами край газеты.

— Спрашивай, Гарри, не бойся, — подбодрил мужчина.

— Сэр, а почему Люциус Малфой не в тюрьме? — спросил мальчик, окончательно сбив с толку Седрика. При чём тут вообще это? — Он тут даёт интервью, его даже слушают... Но ведь все говорят, что он прислуживал Волде... — все трое Диггори вздрогнули, и Гарри поправился. — Тёмному Лорду.

— Видишь ли, Гарри, — помедлил отец семейства. Он потёр лоб, поправил очки и продолжил. — Люди много что говорят. В наше с Оделией время, например, ходил слух, что профессор МакГонагалл тайно обвенчана с директором Дамблдором. Теперь поговаривают, будто профессор Снейп — вампир, — мужчина выдавил усмешку, но тут же продолжил серьёзным тоном. — После войны Люциус Малфой утверждал, что был заколдован Тем-Кого-Нельзя-Называть. Кстати, впредь попрошу тебя называть его только так. Так вот, доказательств того, что он лжёт найдено не было. В дальнейшем распространились... слухи, о его сознательном участии. Но подтвердить их не удаётся. Хотя Скримджер, конечно, очень усердствует, — закончил он гораздо тише.

— Почему не удаётся? Разве нельзя просто заставить его выпить сыворотку правды? — недоумевал Гарри.

— Сыворотка правды погружает человека в бессознательное состояние, — нахмурился мистер Диггори. — В таком человеке раскрывается всё, что у него на уме — включая и то, что касается государственных тайн, и то, что касается секретов его семьи. Поэтому её применение строго контролируется. Даже мракоборцы не имеют права пускать её в ход без особого разрешения.

— То есть существуют законы, которые ограничивают допрос с ней? — уточнил Гарри.

— Да, — коротко ответил Амос.

— Но почему бы их не изменить? На время войны, например? — Гарри подался вперёд.

— Люди бы не поддержали, — сказал Амос, и в голосе его прозвучала усталость.

— А какая разница, что подумали бы люди? Законы принимает Визенгамот. А там всего двадцать семь постоянных членов и дюжина ситуативных. Им просто нужно принять новый, — он пожал плечами.

Амос Диггори сложил газету пополам и отложил в сторону. Он посмотрел на Гарри — не строго, но от этого знакомого взгляда Седрику всегда было не по себе.

— В силу возраста ты многого не понимаешь, Гарри. Не все вопросы решаются простым голосованием. Законы всегда так или иначе опираются на доверие и поддержку общества.

Гарри чуть склонил голову, и его правый глаз почти скрылся за чёлкой. Он открыл было рот, но мать Седрика мягко перебила:

— Завтра утром зайдёт профессор Дамблдор. Может, если у него будет время, он объяснит тебе всё понятным языком.

Мальчик кивнул. Помолчал секунду, глядя куда-то в сторону.

— Да, мэм, — выговорил он наконец. — Спасибо.

Седрик смотрел на его застывшее лицо, на сжатые губы и вдруг ясно, без всякой мысли, понял: Гарри не станет ни о чём спрашивать Дамблдора. Даже если тот сам заведёт разговор.

* * *

Субботнее утро выдалось пасмурным. Низкие облака ползли над садом, и свет был ровный, без теней. Гарри и Седрик стояли у окна и смотрели, как на дорожке, ведущей к крыльцу, профессор Дамблдор, в длинной зелёной мантии, беседовал с мистером Диггори. Тот слушал почтительно, время от времени поправлял очки и окидывал взглядом дом.

Директор поднял глаза, увидел мальчиков, кивнул. Ребята кивнули в ответ. Дамблдор ещё несколько секунд смотрел на них, потом перевёл взгляд на собеседника.

— Как думаешь, зачем он пришёл? — спросил Седрик.

— Ты вообще не слушаешь родителей? — съязвил Гарри, затем нехотя ответил: — Он пришёл добавить защиту. На дом.

— Лишь бы он не задерживался, — пробормотал Седрик. — Если он останется на обед... Это будет неловко.

Гарри не мог не согласиться, хотя присутствие директора школы вызывало у него совсем иные чувства.

Дамблдор достал что-то из кармана — маленькое, тёмное, — опустил на землю, вынул палочку и легонько коснулся ею предмета. В тот же миг воздух задрожал, пошёл мелкими кругами, словно невидимая гладь воды встревожилась от брошенного камня.

Седрик тихо присвистнул.

— У него, должно быть, самая длинная палочка из всех, какие мне доводилось видеть, — проговорил он вполголоса.

Гарри приподнял бровь, и щёки Седрика отчего-то залила краска.

Директор выпрямился, взмахнул палочкой. В тот же миг волосы на голове Гарри поднялись дыбом, а по затылку побежали холодные мурашки. Он сильнее сжал пальцами край подоконника.

— Ты… ты почувствовал? — выдохнул он.

Голос его, против воли, дрожал — не то от страха, не то от благоговения.

Седрик пожал плечами. Движение вышло какое-то неловкое, будто он сам не верил в то, что собирался сказать.

— Ну, вроде да, — сказал он без малейшего восторга.

Гарри уставился на него, не веря ушам.

— Вроде? — переспросил он. — Какое ещё «вроде»? Это же… салазаровы...

Он запнулся, не в силах подобрать слова.

Седрик переступил с ноги на ногу, бросил на Гарри быстрый взгляд — в котором смешались и зависть, и какая-то неловкая гордость — и ответил:

— Ты просто к магии чувствительнее. Я давно заметил. Мама у нас вообще никакая. А отец рассказывал: как-то в атриуме Грюм с Краучем спорили. Говорит, волны от них шли — хоть прикасайся, — он развёл руками. — Каждому своё.

Седрик вскоре заскучал, зевнул, потянулся и ушёл — куда-то вглубь дома, предоставив Гарри самому себе. А Гарри остался стоять у окна. Почему — он и сам не мог бы объяснить. Какая-то странная, тягучая неохота двигаться, что-то менять.

Он не притрагивался к арифмантике со вчерашнего утра. Не писал в дневнике с понедельника. Продавцы в Косом переулке, книжка со старостами — всё это почти заставило его поверить, что тревога была напрасна. Но она не проходила. Сидела где-то глубоко, подобно занозе. И вчерашний разговор с Седриком задел другую струну. «Бесполезно и скучно» — эти слова не шли из головы. И в самом деле, какой толк от всей этой арифмантики? Всё равно он никогда не догонит тех, кому она даётся легко. Всё равно любую сложную задачу ему придётся выклянчивать у Тома. Или пропускать. Ту, с тремя звёздочками, он теперь мысленно считал списанной. И это чувство — быть обманщиком, списывать — жгло, выворачивало наизнанку.

Гарри ничего не хотел. Ни заниматься, ни читать, ни говорить. И в то же время было скучно — до тошноты, до зевоты. Странное, мучительное состояние, когда и делать нечего, и безделье тоже не в радость.

Он не заметил, как пролетело время. Голос миссис Диггори позвал обедать. Гарри заставил себя отлепиться от окна, спустился по лестнице — и замер на последней ступеньке.

На кухне за овальным столом уже сидели профессор Дамблдор, Седрик и Амос. Пустовали лишь два места — оба по соседству с директором. Гарри спустился по лестнице, и с каждым шагом ноги его точно деревенели, теряли чувство. Он опустился на стул справа от Дамблдора.

Мистер Диггори и директор о чём-то говорили, но Гарри не вникал. Мысли его были далеко, и только одно слово — «Гендель» — прозвучавшее четырежды, каким-то чудом зацепилось в сознании.

Наступила пауза. Миссис Диггори возилась у плиты, что-то булькало, шипело.

— Профессор, — спросил Седрик нерешительно, — а вы уже нашли преподавателя на Защиту?

— Мистер Локхарт, — ответил Дамблдор. — С ним почти всё согласовано. А профессор Снейп вернётся к зельям.

— Гилдерой Локхарт? — Седрик вытаращил глаза. — Вы шутите? Он же… — он обвёл взглядом остальных в поисках поддержки, — писатель. При всём уважении, сэр.

— У мистера Локхарта есть таланты и помимо писательских, — мягко возразил Дамблдор. — Так что я не шучу. А впрочем… этим летом я услышал один анекдот, — он сделал паузу и улыбнулся почти заговорщически: — Заходят, значит, тролль, ведьма и лепрекон в бар. Бармен, не отрываясь от протирания стакана, спрашивает: «Что закажете?»

Тролль опёрся на дубину и прогудел: «Большую кружку эля и мясной пирог. И, будьте любезны, проверьте, чтобы пирог не был оживлён заклятием — в прошлый раз он отрастил ножки и удрал за одним гоблином. Я до сих пор не уверен, кто кого съел».

Ведьма, поправляя поля остроконечной шляпы: «Мне огневиски, пожалуйста, но без огня — просто виски комнатной температуры, в чистом бокале. И салат из свежих водорослей. Только, умоляю, никаких ингредиентов, которые шевелятся: после того случая с зельем болтливости мой желудок уже полгода принимает самостоятельные решения и крайне нервно относится к шевелению в тарелке».

Лепрекон, взгромоздясь на табурет и свесив ножки в блестящих башмачках: «А мне, если можно, стакан воды и суп дня».

Бармен, поднимая глаза к потолку: «Суп у нас луковый, с гренками и сыром. Вода — исключительно из Темзы».

«В таком случае суп не нужен, — отвечает лепрекон. — Просто принесите воду и, если вас не затруднит, чайную ложку — откушаю похлёбки».

Мистер Диггори и Седрик рассмеялись. Гарри, к собственному изумлению, тоже издал короткий смешок. Миссис Диггори сдержанно, чуть торжественно опустила тарелки на стол.

— Премного благодарен, — проговорил старый волшебник, и Гарри, бросив взгляд на хозяйку дома, заметил её лёгкую улыбку — значит, и она слушала анекдот, не подавая виду.

Дамблдор снял очки и неторопливо убрал их во внутренний карман мантии. На некоторое время воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим позвякиванием столовых приборов.

Гарри вдруг подумал: не играет ли Дамблдор роль? Не притворяется ли он нарочно чудаковатым, чуть тронувшимся стариком? Всегда ли он был таким? Или этот образ сложился недавно? А может, его однокурсники правы, и директор в самом деле уже не в здравом уме?

Седрик же в это время не сводил заворожённого взгляда с золотых очков директора, на дужках которых переливались крошечные звёздные вкрапления.

— Профессор, они что, из чистого золота? — спросил он, когда закончил есть.

— Седрик! — с укоризной произнесла мать.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Дамблдор. — Ваш сын далеко не первый, кто меня об этом спрашивает. Раньше, знаете ли, они то и дело выскальзывали из рук — а однажды, стыдно сознаться, я на них сел. Когда они упали в одиннадцатый раз, я обратился к одному знакомому мастеру в Праге. Золото, как известно, хранит магию дольше всего. Так вот эти очки уже двадцать пять лет служат мне.

Гарри открыл было рот, но слова застряли в горле. Он сглотнул — отчего же так мучительно, так нестерпимо трудно говорить, когда на тебя устремлён этот немой, всевидящий взгляд голубых глаз?

— Они… заколдованы на неразбиваемость, сэр? — выдавил он.

— Не только, — загадочно, почти шёпотом ответил Дамблдор.

Гарри нервно кивнул. В тот же миг вспомнился недавний случай: директор застал его под дверью, и от одного этого воспоминания стало душно. А потом он подумал: какие полезные могли бы быть такие очки! Зачаровать их на неразбиваемость. Чтобы видеть сквозь мантии-невидимки. Сквозь двери. Распознавать магию.

— Не беспокоило ли вас что-нибудь, пока я ставил защиту? — спросил профессор после паузы.

— А что случилось? — испуганно спросила миссис Диггори.

— Пустяки, меры предосторожности, — ответил Дамблдор и резко обернулся к Гарри. Его кустистые брови сошлись к переносице. — А тебя, Гарри?

Мальчик помотал головой. Кажется, шрам кольнуло. Или показалось.

— А ваш друг… — Гарри замялся, — он всем делает такие очки или только вам?

— А что, мой мальчик, у тебя проблемы со зрением? — спросил Дамблдор, и в голосе его послышалось что-то, отчего Гарри внутренне напрягся.

Он заметил, как обеспокоенно сощурилась миссис Диггори, и поспешно, почти испуганно мотнул головой.

— В любом случае, тебе это не пригодится, — вздохнул Дамблдор. — Он умер несколько лет назад.

— О, мне жаль, сэр, — ответил Гарри ровно, без особого чувства.

Дамблдор кивнул и отвернулся. Гарри подумал: ему ведь больше ста лет, а он до сих пор так магически силён. И желание увидеть Дамблдора прежним — тем, кто победил Гриндевальда, — снова проснулось в нём.

Обед кончился. Дамблдор говорил старшим Диггори, что ему осталось работать чуть больше часа, когда Гарри уже поднимался по лестнице в свою комнату.

Он подошёл к столу, достал из стопки загадочный дневник, раскрыв его, обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Том, помнишь, ты говорил, что можешь показывать воспоминания?»

Сердце гулко стучало, пока страницы дневника, словно подхваченные ветром, стремительно перелистывались одна за одной. В левом верхнем углу каждой новой проступили число и месяц, выведенные уже знакомым почерком, но от волнительного восторга сосредоточиться на них не удавалось.

Наконец, страницы замерли. Рядом с подписью «27 декабря» возникла точка и сразу же стала расширяться. Всего через несколько мгновений лист представлял собой паспарту с неровным, будто истлевшим по краям отверстием. Пергамент потерял чёткость, дрогнув, пошёл рябью, и вот Гарри уже летел куда-то вниз сквозь водоворот теней и красок.

Ноги стукнулись о твёрдую поверхность, тряхнуло, но он устоял. Размытые очертания окружающего стали отчётливы, а лицо обдуло морозным воздухом. Гарри поёжился и огляделся.

Он сразу же узнал это место. Из ланцетовидных окон на каменный пол ложились причудливые тени — лунный свет дробился о стрельчатые переплёты, и узкие полосы мрака тянулись через весь коридор пятого этажа, цепляясь за каждую неровность плит. У ближайшего окна спиной к нему стоял высокий черноволосый юноша; больше поблизости никого не было.

— Риддл? — негромко окликнул он, приближаясь. Тот не шелохнулся и продолжил смотреть в окно.

Вид из этой части замка выходил на Чёрное озеро. Тёмно-синей глади, провожавшей его чуть больше недели назад, не было. Толща льда сковывала озеро от берега до берега, покрытое белёсой изморозью, — ни обитателей, ни водорослей не разглядеть, лишь бледное сияние пробегало по поверхности слабым, размытым блеском. Он повернулся и без толики смущения стал разглядывать своего нового знакомого.

Том был высок. Гораздо выше Гарри — пожалуй, он уступал в росте лишь Дамблдору, и то не намного. Второй по высоте человек, которого мальчик когда-либо встречал. Волосы — чёрные, блестящие, но зачёсаны иначе, не как у него. А лицо... Гарри ощутил укол зависти: Том был красив. Не по-мальчишески смазлив, как Седрик, нет. Его красота казалась взрослой, не по годам зрелой — будто он родился с этим невозмутимым превосходством.

Гарри стиснул зубы. Казалось, всё вокруг стремилось напомнить ему о его собственном невысоком росте. За последний год он вырос едва ли на пару дюймов и оказался одним из — если не самым — низких на своём курсе.

Внезапно Том зашевелился. С едва уловимым неудовольствием он взял с подоконника фонарь и направился в противоположную от Гарри сторону. В серебристом свете сверкнул значок старосты на его мантии.

— Риддл? — позвал он снова. — Том...

И тут же прикусил язык. Это ведь воспоминание, а значит, он — не более чем фантом. Гарри поспешил за юношей из прошлого. Том шагал так быстро, что поспевать за ним было ничуть не проще, чем за Хагридом годом ранее.

Они шли по коридору — шаги юноши негромко отдавались от каменных плит, ровные, размеренные, словно он повторял этот путь сотни раз и мог бы пройти его с закрытыми глазами.

Гарри оглядывался по сторонам и с каждой знакомой деталью в груди разрасталась тяжёлая, сладкая горечь. Он покинул Хогвартс чуть больше недели назад, а казалось — прошла вечность. Здесь, в этом застывшем декабрьском слепке, школа выглядела почти как в его время. Те же переходы, доспехи, статуи. Почти ничего не изменилось. И от этого становилось одновременно легче и тоскливее.

Легче — потому что он чувствовал себя почти дома. А тоскливее, потому что он уже скучал по той свободе, которую дарила школа: бродить по коридорам после занятий; просто сидеть в библиотеке, когда захочется, а не когда заставят; пропускать завтрак, если не хочется есть.

На одном из перекрёстков Гарри покосился в боковой коридор и замер. Далёкий поворот, видный из-за угла, казался не резким, а размытым, как на старой фотографии.

Гарри моргнул, думая, что это снова его подводит зрение. Но нет — чёткость не вернулась. Только когда они прошли дальше, и коридор с размытым концом остался позади, он понял: дело не в глазах. Это воспоминание. Том Риддл не обращал внимания на эти части замка, и они остались в памяти лишь смутными образами.

Мальчик проверил догадку у следующего окна. За стрельчатым проёмом должен был открываться вид на внутренний двор, но вместо чётких башен и заснеженных деревьев он увидел лишь бледно-серое, лишённое деталей полотно, на котором угадывались очертания — не более. Он вздохнул. Воспоминание оказалось не всесильным. Оно давало ровно столько, сколько запомнил Том, быть может, чуть больше того, но побродить по всему замку не выйдет.

Они спустились по нескольким лестницам и свернули налево, в более широкий коридор. Острые арки уходили в темноту, и только редкие факелы освещали пространство вокруг.

Впереди показался человек. В его неспешной, чуть вальяжной походке было что-то знакомое, и когда Гарри наконец разглядел его лицо, то невольно вздёрнул брови. Им навстречу шёл профессор Слагхорн — но узнать его было непросто. Вместо привычных бликов на лысине, которые Гарри так часто видел на занятиях, у него были густые, блестящие соломенные волосы. Усы преподавателя, теперь такие пышные и серебристые, тогда отливали светлой рыжиной и выглядели куда скромнее. Сам он был гораздо менее округлым, чем полвека спустя, — хотя в Средние века его назвали бы человеком хорошего достатка.

Гарри не вслушивался в беседу Риддла с профессором. Ему было всё равно, о чём они говорили — о пустяках или, может быть, об успехах учеников, которых он никогда не знал. Он поймал себя на том, что смотрит на молодого Слагхорна и пытается представить, как из этого бодрого, ещё не обрюзгшего мужчины получился тот грузный, лысеющий профессор.

Гарри никогда не считал Слагхорна мрачным — на фоне вечно недовольного Снейпа тот казался воплощением добродушия, — но сейчас разница была разительной. И дело не в возрасте. Живой, энергичный, с блестящими соломенными волосами и лёгкой улыбкой — и тот, другой, медлительный, прячущийся за благодушием, словно за щитом. Что случилось за эти полвека? Почему он остался на каникулах в сорок втором? Слагхорн как-то обмолвился, что терпеть не может оставаться в школе ещё и на каникулах.

Риддл, закончив беседу, направился дальше, и Гарри, очнувшись от мыслей, поспешил за ним.

Они вышли на каменный мост, переброшенный между двумя башнями. Здесь ветер дул сильнее. Мальчик поёжился — в лицо ударил морозный воздух. Он взглянул на Риддла. Тот шагал, не сбавляя шага, и, казалось, совсем не замечал холода. Согревающие чары, наверное. Интересно, этот глупый запрет на магию в коридорах действовал и в его время?

Тем временем они остановились у парапета, и Риддл устремил взгляд вперёд, на поле перед Запретным лесом. Гарри подошёл ближе. Снега было гораздо больше, чем в их последнюю зиму. Не та жалкая полоска, что покрывала землю в январе девяносто первого, — нет: сугробы по пояс, нетронутые, искрящиеся в лунном свете. Деревья гнулись под тяжестью снежных шапок, а ворота загонов, которые в его время стояли совсем в другом месте, торчали из сугробов едва наполовину. Зима сорок второго оказалась суровее, чем любая из тех, что помнил Гарри.

В один миг словно запотело стекло: очертания потеряли свою определённость и поплыли. Гарри подхватило не то вверх, не то вниз; Риддл истончился, превратился в тень и исчез. Мальчик шлёпнулся на стул в своей комнате. Открытый дневник Риддла как ни в чём не бывало покоился на столе.

Гарри не находил ответа: почему именно этот бессодержательный вечер? Зачем Риддл показал это? Но прежде чем он успел раздражённо спросить, на странице проступили строчки:

«Ночной Хогвартс всегда казался мне безмерно красивым. Поэтому мне захотелось поделиться этим с тобой. Надеюсь, ты не нашёл это утомительным».

«Нет, — написал Гарри. Раздражение, которое ещё секунду назад кипело в нём, вдруг схлынуло. Он добавил, подумав: — А кто это был? С рыжими усами».

«А, это наш профессор зельеварения и по совместительству декан — Гораций Слагхорн. Но почему-то мне кажется, что ты и так это знал».

Мальчик на миг растерялся от того, что Том так легко его разоблачил, но тут же взял себя в руки:

«Прошло пятьдесят лет. Я не был уверен».

«Значит, Слагхорн всё ещё преподаёт?»

«Да. То есть нет. Он вернулся на год в прошлом году. Теперь снова ушёл».

Гарри нахмурился, размышляя над своим ответом. Он выглядел неуверенным, каким-то корявым и слишком коротким. Казалось бы, четыре предложения, но все они вместе едва ли равны по длине одному у Тома, из-за чего выглядело, будто ему нечего написать. Или того хуже, что он словно пятилетний ребёнок не способен изъясняться.

«А поподробнее?» — выдержав паузу, спросил Риддл.

Гарри вздохнул и потянулся к чернильнице.

«Он ушёл на пенсию в 80-м или 81-м, но в этом году вернулся, потому что у нас в ноябре заболел профессор ЗОТИ, — мальчик тихонько застонал, потому что теперь всё стало ещё более запутанным. — В общем, из-за того, что Квиррелл ушёл, Дамблдору пришлось искать нового профессора защиты, но без опыта преподавания он не мог нанять никого сам, ему пришлось бы обращаться к попечителям. А это долго. В общем, он поставил Снейпа (он наш декан и зельевар) на ЗОТИ, а на зелья позвал Слагхорна. Вот».

«Спасибо за столь подробный рассказ, Гарри. Но ты, кажется, волнуешься, будто сдаёшь экзамен. Напрасно. Расслабься.

Когда ты писал о Дамблдоре, ты упомянул, что он нанимает учителей. Значит, он стал директором школы, или Диппет передал ему ещё больше своих обязанностей?»

О предыдущем директоре Гарри знал немногое и гораздо больше интересовался продолжительностью жизни Диппета, чем тем, как он управлял школой. Как человек, родившийся почти триста лет назад, мог ещё быть жив? Он не преминул спросить об этом у Тома, должен же и тот иногда отвечать на вопросы.

«Диппет действительно очень стар, но он скорее исключение из правил. Обычно волшебники живут до ста — ста двадцати лет, немногие перешагивают за полтора века. Считается, что чем сильнее волшебник, тем дольше он проживёт. Хотя я бы сказал: чем он сильнее, осторожнее и удачливее».

Гарри явственно ощущал, что Том намеревался написать ещё пару строчек, а может, и больше, но ему не удалось побороть любопытство:

«А ты можешь показать его? Диппета то есть. И Дамблдора тоже? Он ведь тогда тоже три должности занимал, да? Декан, профессор трансфигурации и заместитель директора?

На распределении, например. Или просто какое-нибудь воспоминание, когда они там оба будут».

Было необыкновенно любопытно, как выглядит трёхсотлетний старик. И всегда ли у Дамблдора была такая длинная борода?

«Как-нибудь в другой раз. Слишком много воспоминаний вымотают тебя. Что ты скажешь своим родителям, если они заглянут к тебе и увидят, что ты бледный, в поту, склонился над дневником?

Прежде чем ты меня перебил, я хотел спросить о Дамблдоре. Совмещу с ответом на твой вопрос. Да, это так. Он всё так же ведёт трансфигурацию и остаётся деканом, даже будучи директором? Неужели за пятьдесят лет так мало изменилось?

Или ты имел в виду нечто другое, когда писал «тоже три должности»?»

Гарри поморщился от огорчения. Он ведь ни капельки не устал от первого воспоминания, ведь так? С другой стороны, как скромно напоминает ему подсознание, он очень плохо знает меру в магии. Ему уже приходилось совершенно случайно упускать из виду такие сигналы о крайней усталости, как пот или лёгкую дрожь. Но разочарование никуда не исчезло.

«Нет, теперь декан и профессор вместо него Минерва МакГонагалл. Может, ты с ней учился. А он директор Хогвартса, Президент МКМ, Великий волшебник, Верховный чародей, Кавалер ордена Мерлина и бла-бла-бла».

Прошло некоторое время, прежде чем Том ответил:

«Ты пишешь о нём с такой иронией, Гарри. У меня такое ощущение, что ты не очень жалуешь Дамблдора. Он чем-то тебя обидел?»

«Как же, обидел. Он меня недолюбливает, и хватит об этом, — поставленная им точка напоминала скорее кляксу, — тебе-то что? Он что, твой любимый учитель, что ли?»

Гарри кожей почувствовал, как Том, там, в дневнике, усмехнулся. Он понял, что далёк от истины, и у Риддла с Дамблдором явно были свои счёты. Но он же не упрекал Тома, когда тот заговорил о его погибших родителях.

«Вряд ли ты в этом возрасте поймёшь, но когда тебя «недолюбливает» такой человек, как Дамблдор, это плохо кончается. Он и в моё время был фигурой, к чьему мнению прислушивались. А в твоём — если министр не совмещает все мыслимые должности, Дамблдор самый могущественный».

«Почему? — написал Гарри, и чернила брызнули из-под пера. — Что в нём такого особенного?»

Возможно, ему следовало выразиться понятнее, уточнить свой вопрос, это порывистое восклицание. Но он никак не мог взять в толк, отчего куда бы он ни подался — всюду чувствовал незримое присутствие директора. Что в нём такого? Понятно, сейчас, но почему и тогда, пятьдесят лет назад, люди прислушивались к Дамблдору, а не Слагхорну? Тот ведь тоже был деканом и профессором!

«Ты спрашиваешь, что в нём особенного? Видишь ли, у него абсолютная память, Гарри. Он помнит каждое твоё слово, каждый взгляд, каждое движение. И он легилимент — умеет читать разум, если не умеешь защищаться.

Дамблдор не просто мастер трансфигурации и Защиты от Тёмных искусств, как думает недалёкое большинство. Он знает такие разделы магии, о которых большинство даже не слышало. Магия души, алхимия, древние обряды. Он ученик самого Фламеля — человека, заставшего Столетнюю войну и падение Константинополя.

Но опаснее всего, Гарри, не это. Дамблдор никогда не показывает и не говорит, что у него на душе, что он на самом деле думает о тебе. Он улыбается, он спокоен, он терпелив и при этом непредсказуем. Он может годами ждать, не выдавая себя, и нанести сокрушительный удар тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

А ты говоришь, что он тебя недолюбливает. Знаешь, что это значит? Если ты, с твоей неопытностью, вообще смог это заметить — значит, на самом деле он чувствует нечто куда более сильное. Я бы сказал: он едва сдерживается. Он запоминает каждую твою ошибку. Он ждёт. Вопрос только — почему? Что ты такого успел сделать за какие-то двенадцать лет? И когда он решит, что пора?»

Гарри почувствовал, как воздух в комнате потяжелел, а во рту пересохло. Том ведь врёт? Или ошибается, верно?

Последний месяц он старался думать о Дамблдоре если не как о друге, то хотя бы как о защитнике. Но никак не бояться директора. Потому что… ну, потому что бояться его должны преступники. Различные тёмные личности, Пожиратели Смерти. Может, сам Волдеморт. Но точно не он, Гарри Поттер.

«Откуда ты это знаешь? Мы точно о Дамблдоре? Не о Бонде или агенте МИ-6?!»

«Так уж вышло, что Дамблдор «недолюбливает» очень многих слизеринцев, — ответил Риддл. — Это не секрет. И я видел, к каким последствиям это приводило. А если тебе кажется, что я преувеличиваю, то подумай: бывало ли у тебя такое чувство, будто он знает, о чём ты думаешь? Будто читает твои мысли? И вспомни: смотрел ли ты ему в глаза за секунду до этого?»

Теперь Гарри стало по-настоящему жутко. Он не слышал такого слова — «легилименция», но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулась нехорошая догадка. Он постоянно смотрел прямо в глаза Дамблдору. Потому что если ты избегаешь чьего-либо взгляда, — ты трус. А трусов он презирал.

Неужели все эти разы тот читал его мысли?

Гарри прикусил щёку, тряхнул головой, пытаясь отогнать панику.

«Что нужно делать, чтобы он не мог читать мои мысли? И сколько это займёт времени?»

«Окклюменция. Думаю, ты не слышал и этого слова. Это защита от легилименции. Этому учатся годами, и некоторые так и вовсе не способны закрыться даже от слабого легилимента».

Гарри внутренне передёрнуло. «Некоторые не способны» — это, конечно, про него. Он и сам знал: куда ему тягаться с теми, кто умеет держать лицо в любой ситуации.

«Как понять, что ты способен?»

«В твоём возрасте — никак, — тут же ответил Том, словно только и ждал этого вопроса. — Любые серьёзные тренировки до тринадцати лет только навредят. Разум ещё не окреп, Гарри. Ты просто сломаешь себя, даже не начав».

«Конечно, — подумал Гарри с горечью. — Всегда так. Слишком маленький, слишком низкий, слишком хлипкий… слишком… слишком…»

Но Риддл, не дожидаясь ответа, продолжал:

«Но я не думаю, что это твой случай. У тебя очень большой потенциал, поверь мне, и я многому могу тебя научить.

Кое-что ты можешь сделать уже сейчас — научиться замечать легилимента. Для этого нужно развивать наблюдательность — обращать внимание на любые мелочи: окружающий мир, звуки, запахи, магические колебания, свои мысли. Со временем ты научишься отличать обычный магический фон от тех колебаний, возникающих, когда кто-то пытается проникнуть в твой разум.

И это, пожалуй, самое трудное. Ведь в отличие от обычных заклинаний, легилимент редко наводит на тебя палочку. В лучшем случае ты просто не увидишь её, а в худшем — враг может обойтись и без неё».

Гарри вдруг стало легче. Как-то само собой, без особой причины, часть его тревог и сомнений исчезла.

«Но как я пойму, что делаю всё правильно?»

«Для этого у тебя теперь есть я», — заверил его Риддл, и Гарри ощутил, как напряжение окончательно уступает решимости.

* * *

Решимость была приятной, но хрупкой. Легко сказать «будь внимателен». Попробуй удержать в голове всё сразу: звуки, запахи, мысли. Гарри закрыл глаза и попытался.

Часы на стене отбивали секунды ровно, бесстрастно. Запахов он не различал — или их не было, или он свыкся. Где-то внизу, на кухне, негромко играло радио; сквозь половицы пробивалась тягучая мелодия, и женский голос выводил:

«Мне нужна твоя любовь, пусть магия скорей пошлёт твою любовь ко мне…»

Гарри вдруг поймал себя на том, что вместо того чтобы сосредоточиться, он вслушивается в песню. И не просто вслушивается, а ждёт, когда певица в который раз дотянет последний слог в слове «любо-о-овь», будто это было самое важное слово на свете.

Кажется, это была девятая секунда его попытки.

«Какой вообще смысл, — морщась, думал он, — уметь замечать врага? Почему нельзя всегда поддерживать защиту?»

У Риддла — к этому, кажется, пора было привыкнуть — нашёлся ответ и на этот вопрос, и на диво исчерпывающий: невозможно отразить нападение, если не заметить его. А поддерживать постоянную защиту — во-первых, изнурительно, а во-вторых, учиться этому на порядок дольше.

Гарри некоторое время погрыз кончик пера, обдумывая, как бы поточнее сформулировать то, что не давало покоя. Потом вывел:

«Откуда ты всё-таки знаешь, что у Дамблдора абсолютная память?

И легилименция — это ведь наверняка запрещено. Не думаю, что он действительно ею пользуется».

«В моё время это было широко известно, — тут же начал возникать ответ. — Благодаря своей памяти он свободно говорил на шести языках, даже вёл переговоры с русалками и гоблинами — а последние, как ты знаешь, не прощают ошибок.

Что до легилименции… она не запрещена, Гарри. Её использование без согласия — вот что осуждается. Но Дамблдор всегда умел представить свои действия как необходимую меру предосторожности. И кто станет спорить с ним, когда он так могущественен и убедителен? К тому же заметить его вторжение почти невозможно — один необученный маг на тысячу, не больше. Остальные даже не почувствуют.

Так что наивно полагать, будто Дамблдор отказывается от такого инструмента. Но ты, кажется, начинаешь это понимать. И это похвально».

Гарри незаметно для себя вернулся мыслями к тому, что сказал Седрик. «Полукровка», — прозвучало в памяти, и следом — рассказы Слагхорна о сиротах, которых оставила война с Гриндевальдом. Мальчик вдруг поймал себя на том, что ему хочется, чтобы Риддл оказался одним из них. Зачем? Он и сам бы не сказал. Но от мысли, что Том тоже полукровка, становилось отрадно.

«Ты полукровка», — он не поставил ни точки, ни вопросительного знака и невольно задержал дыхание, пока внутренний голос в очередной раз изгалялся над его «тактичностью».

Спустя несколько томительных секунд в центре страницы возникло одно-единственное слово:

«Да».

Гарри замер над тетрадкой, но новых строчек не появлялось. С пера скатилась капля и оставила на странице небольшую кляксу. И в следующую же секунду негромко хлопнула дверь. Он спешно закрыл дневник, убрал его и опустил перо в чернильницу.

— Дамблдор ушёл, — раздался голос Седрика, остановившегося посередине комнаты и задержавшего взгляд на задёрнутых занавесках.

Гарри только пожал плечами. Он надеялся, что Седрик уйдёт как можно скорее.

— Ты уже бывал где-нибудь в округе? — задумчиво спросил юноша.

— Не думаю, что здесь есть на что посмотреть, — Гарри закатил глаза. В конце концов он более чем имел представление о том, как выглядит поселение маглов.

— Не скажи, — Седрик довольно улыбнулся. — Здесь есть долина холмов, река совсем неподалёку. Деревня опять же. Ты ведь умеешь плавать?

— Нет.

— Что? — изумился Седрик. Он широко распахнул глаза и уставился на мальчика. — Ты обязательно должен научиться! Я помогу тебе, — решительно сказал юноша и кивнул сам себе. — Завтра прямо с утра и пойдём. Отец вообще считает, что если ты не умеешь плавать, то ты не настоящий британец, — все возражения Гарри застряли где-то в горле.

После короткой паузы Седрик продолжил:

— И что бы ты ни говорил, в деревне действительно много чего интересного. Здесь есть поле для крикета...

— Терпеть не могу крикет, — проворчал Гарри.

— …гольфа и тенниса, общественный бассейн, библиотеки, аркадный зал, — как ни в чём не бывало продолжил Седрик. — Магазин с видеопрокатом, аллеи... Я мог бы весь день перечислять!

Гарри приподнял бровь.

— Видеопрокат?

Седрик ничуть не смутился, словно и не признавался, что он, чистокровный в десятом поколении, водит дружбу с маглом.

— Да, это почти как омнинокли, только м-м-м… немного другое, — он помолчал, потом добавил уже с искренней досадой: — Вы, слизеринцы, часто думаете, будто маглы до сих пор живут в каменном веке и помои на улицу выливают. А они, между прочим, уже лет сто как пользуются электричеством.

Гарри хотел огрызнуться, но Седрик не дал.

— Давай поспорим, — сказал он примирительно. — Я покажу тебе, как у нас тут всё. Увидишь своими глазами — может, и не таким уж скучным покажется. Я ничего не навязываю. Просто пройдёмся.

Гарри покосился на стопку учебников, под которой лежал дневник.

— На что спорим? — спросил он с вызовом.

Седрик удивлённо вскинул брови — для него это было лишь фигурой речи.

— Если тебе так важно — скажем, я угощаю тебя мороженым. Идёт?

Гарри почувствовал, что отступать нельзя. Откажись он сейчас — и Седрик, чего доброго, решит, что он такой же, как узколобые слизеринцы, что плюются на всё магловское. А он, Гарри, в этом мире вырос и не испытывает к нему симпатий по совершенно другим причинам. Но не скажешь же об этом Седрику? Придётся доказывать правоту на деле.

— Ладно, — буркнул он, направляясь к шкафу. — Поглядим.

* * *

На улице было тепло и тихо. Лёгкий ветерок, почти незаметный, пробегал по листве клёнов и доносил с окрестных лугов запах свежескошенной травы. Солнце клонилось к вечеру, тени вытягивались, делались длиннее.

Гарри шёл неторопливо, оглядываясь. Всё здесь было ухоженно, опрятно, но не походило на однообразную скуку Литтл Уингинга.

— Здесь ещё кто-то живёт из магов? — спросил он без особого интереса.

— Да, Фоссеты, например, Уизли, Лавгуды, — с живостью подхватил Седрик, явно радуясь поводу нарушить молчание. — Уоррингтонов тоже где-то здесь видели, но я не встречал, — он почесал затылок. — Местечко это довольно большое. Гораздо больше, чем Годрикова Впадина или Хогсмид. Но волшебников, конечно, поменьше.

Гарри кивнул, а сам попытался собрать разбегающиеся мысли, удержать в памяти всё вокруг: шелест листьев, лёгкое дуновение ветра, длинные тени, бесконечные ряды домов и машин.

Улица пошла под уклон. Впереди, за поворотом, открылась широкая парковка, заставленная десятками автомобилей, и здание с огромной вывеской, на которой было всего четыре буквы: «кооп». Напротив же, вдоль дороги, сплошной чередой тянулись двухквартирные дома, отличавшиеся друг от друга лишь расположением телевизионных антенн.

Седрик задержался у бронзового «Остина», окинул его задумчивым взглядом.

— А почему они, собственно, перестали ездить на повозках? — негромко промолвил он. — В них же куда удобнее и просторнее.

— Так гораздо быстрее, — ответил Гарри, представляя, как странно сегодня бы смотрелись джентльмены в костюмах и цилиндрах в повозке среди множества машин.

Вдруг Седрик ускорил шаг; Гарри поспешил за ним. Они миновали два кирпичных дома — один с вывеской зубного врача, а в витрине другого теснились старые телевизоры. Перейдя через дорогу, они замедлились у стеклянной двери.

— Я сейчас, — сказал Седрик с лёгким оживлением, — кое с кем поздороваюсь.

Навстречу им шли двое. Один — мальчик ростом с Гарри, в полосатой оранжево-белой футболке и простых шортах; другой — постарше, в белой рубашке-поло и джинсах.

Гарри пожал плечами и поднял голову. На вывеске значилось: «Запретная планета».

Мальчик в оранжево-белой полосатой футболке отделился от своего спутника, сделал несколько шагов к Гарри и, слегка склонив голову набок, спросил без тени смущения:

— Ты, значит, Седрика кузен?

— Да, — сказал Гарри.

— Я Сэм, — мальчик подал руку, быстро пожал, отдёрнул. — Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— И мне, — Сэм подёргал штанину. — В апреле исполнилось.

Он помолчал, почесал нос, потом уставился в витрину и небрежно бросил:

— «Игл» читаешь? Ну знаешь, про Дэна Дейра, космос и вообще. Не?

— Нет, — сказал Гарри.

Сэм обернулся, засунул руки в карманы.

— А «Звёздный путь»? — Гарри молча покачал головой. — Марвел? Человек-паук? Люди Икс? — опять нет. Сэм усмехнулся. — Вот тёмный… Ладно, пошли внутрь, покажу тебе всё. Брат только из Кардиффа вернулся — они всё равно надолго, — он мотнул головой вправо.

Гарри бросил короткий взгляд в сторону Седрика. Тот, увлечённый разговором, стоял к ним спиной и даже не обернулся. Тогда Гарри пожал плечами и, подчиняясь нетерпеливому жесту Сэма, толкнул дверь.

Внутри оказалось неожиданно просторно — целый мир, спрятанный за неприметной витриной. Магазин, наполненный запахом свежей бумаги и краски, жил своей обычной, неторопливой жизнью. На стеллажах, уходящих к потолку, теснились разноцветные коробки, мягкие игрушки и хрупкие фигурки незнакомых Гарри существ. С потолка свисали яркие афиши, зазывая в далёкие миры. Сэм, не теряя времени, заспешил в глубь магазина, к лестнице, уходившей вниз. Гарри, помедлив, последовал за ним.

Внизу, в просторном полуподвальном зале, их встретил настоящий лабиринт из стеллажей, ломящихся от книг и журналов. Сэм уверенно вёл Гарри сквозь эти дебри, пока они не оказались у широкого стенда, заставленного глянцевыми журналами. Он выбрал номер и протянул Гарри.

— Это тот самый «Игл», — произнёс он, указывая на стилизованное изображение орла в левом верхнем углу обложки.

Гарри принялся листать журнал. Он кое-что слышал о комиксах — мальчишки в школе, бывало, обсуждали их, — но самому держать их в руках ему не приходилось. Дадли читать не любил, и у Дурслей таких вещей, разумеется, не было.

История, на которую он наткнулся, показалась ему какой-то несвязной. Картинки были красивые, но события прыгали, герои говорили странно или Гарри просто ждал от них чего-то другого. И вскоре ему стало скучно. Он не смог бы сказать, почему, но комикс ему не понравился. Он положил его обратно на стенд.

Сэм, углубившись в какой-то другой журнал, даже не поднял головы. Гарри сделал шаг назад, огляделся и приметил на нижней полке стопку плотных глянцевых книг. Он опустился на корточки и вытащил одну.

Обложка была совсем не такой, как в том журнале. Слева, на жёлтом фоне, стоял человек в длинном красном облачении, с плащом, окутывавшим его почти целиком. Справа, в зелёной форме и фуражке, застыл другой — суровый, с жёсткими чертами лица. А посередине, занимая почти половину обложки, возвышался третий — высокий, неподвижный, весь в чёрном. Лицо его скрывал хищно изогнутый шлем, на груди располагалась какая-то сложная конструкция, а в руках он сжимал длинное светящееся оружие. Быть может, у Гарри разыгралось воображение, но этот незнакомец казался ему зловеще завораживающим.

— А, это «Возвращение джедая», — произнёс вдруг Сэм с лёгкой небрежностью. И в самом деле сверху журнал был подписан и носил сто пятьдесят первый номер. — «Звёздные войны» ты хоть смотрел-то? Они лет десять назад вышли.

Он посмотрел на Гарри и что-то в его лице дало Сэму очередной отрицательный ответ.

— Ну ты даёшь... — прошептал он, не сводя с Гарри глаз. — Это вот, — он ткнул пальцем в чёрную фигуру, — Дарт Вейдер. Он Тёмный Лорд и вообще самый крутой злодей в галактике. Другие два я, честное слово, не помню, но... Чёрт возьми, поверить не могу, что ты о Нём ни разу не слышал! Я тебе сейчас всё расскажу!..

* * *

Седрик перевёл дыхание и продолжил рассказывать Дину о последнем квиддичном матче — локализованном, разумеется, под магловский мир, но тем не менее. До чего же на улице было хорошо: солнце светило ровно, ветерок шевелил листву, и ни о чём серьёзном не хотелось думать. Как не по себе, как неуютно было последние полдня взаперти дома. Седрик списывал всё на пресловутый подростковый возраст, который прежде, как он искренне полагал, не давал о себе знать, и на преследовавшее его подсознание, что в любую секунду его могут привлечь к семейно значимым делам в гараже. Наконец, мысль-воспоминание иссякла, а все новые отбраковывались как недостаточно интересные или нарушающие Статут, и юноша огляделся.

— А где мелкий? — спросил он. — Вернее, мелкие.

— В магазине, где же ещё, — пожал плечами Дин.

Они прошли внутрь и, не теряя времени, спустились в подвал — именно там располагались отделы не самых популярных «Игл», «Звёздного пути» и просто коробки со старыми изданиями — и обнаружили мальчишек. Сэм что-то тараторил, активно размахивая руками — никак пытаясь подкрепить свой рассказ образами, — а Гарри слушал. У него были широко раскрытые глаза, брови подняты, рот приоткрыт. Седрик никогда не видел у него такого выражения лица — почти восторженного. Сэм, заметив их, тут же замолчал на полуслове, и мальчишки почти синхронно обернулись.

Гарри посмотрел на Седрика; губы его беззвучно шевельнулись. Он переступил с ноги на ногу, слегка покачиваясь, и вдруг выпалил:

— У тебя не будет шести фунтов? У меня с собой нет столько.

Седрик почувствовал, как расплывается в улыбке, и всё нутро его ликовало: Гарри, этот вечный недотрога, который вечно молчал и отказывался, — сам захотел. Захотел, понимаешь! Его что-то зацепило, да ещё и попросил — попросил, сам, совершенно не по-слизерински. Вот где победа, и не одна!

— Не-а, прости, — ответил Седрик, с трудом сдерживая радостную дрожь в голосе. — Давай после прогулки зайдём домой. Магазин всё равно до семи работает.

Он едва заметно качнул головой на молчаливое предложение Дина. Купи они книгу, комикс или журнал — не важно! — сейчас, и о прогулке уже не будет идти никакой речи.

— Ладно, — сердито-огорчённо пробормотал Гарри.

Домой во второй раз они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату, и тени домов, длинные и косые, пересекали дорогу. Гарри шёл молча, почти не глядя по сторонам; мысли его были поглощены одной-единственной вещью — тяжёлым томом в рюкзаке.

В комнате он первым делом вытащил из рюкзака книгу. Она была необыкновенно хороша — тяжёлая, плотная, с чёрной обложкой, на которой красными и белыми буквами было выведено: «Звёздные войны. Трилогия». Он перелистнул страницы — четыреста семьдесят одна. Целое море, в которое хотелось погрузиться с головой. Он провёл ладонью по корешку, на душе стало тепло и спокойно. Он заметил краешек дневника Риддла, выглядывающий из стопки. Забыл. И об окклюменции забыл. Гарри помедлил секунду, потом отодвинул дневник подальше. Один день ничего не решит. Этот вечер будет принадлежать только им двоим — ему и новой книге.