Мораль в полутенях (джен)

— Ах, ты же не видела фотографии маленького Оззи! — восклицает Фрэнсис, и тут же встаёт так быстро, насколько ей позволяют больные колени. Хейзел остаётся сидеть на диване, лишь подаётся немного вперёд и опирается локтями о колени, в любую секунду готовая встать, если с женщиной что-то случится. — Они такие милые…

— Они? — переспрашивает девушка, прищуриваясь, и продолжает наблюдать за тем, как её собеседница открывает один из выдвижных ящиков.

— Ну да, они! Джек, Бенни и Оз! — на несколько секунд Фрэнсис выпрямляется, вполоборота поворачиваясь к Хейзел и смотря на ту с напускным непониманием. — Неужели я тебе не рассказывала? — девушка отрицательно мотает головой. — Ну так теперь знай, — неуверенно ведёт плечом и, поправив на себе коричневый кардиган, вновь отворачивается, чтобы выудить из ящика фотографию.

— Оз самый старший? — спрашивает Хейзел, поправляя собранные в хвост волосы, однако пара коротких рыжих прядок спереди всё же не убирает.

— Наоборот, — качает головой Фрэнсис и наконец достаёт то, что искала. — Нашла! — возвращается обратно, и Хейзел откидывает бежевый плед, а затем, когда хозяйка этого самого пледа удобно устраивается на диване, укрывает её и с неподдельным интересом придвигается чуть ближе. — Вот, смотри.

И протягивает девушке фотографию, на которой изображены три мальчика; они все сидят на лестнице возле кирпичной стены какого-то здания. Тот, что посередине, одет в синие джинсы и тёмный джемпер, из-под которого виднеется воротник рубашки; его волосы растрёпаны, а на лице сияет широкая улыбка, вызванная, скорее всего, нахождением в компании своих братьев, которых он обнимает обеими руками. Тот, что справа, немного младше по возрасту, его чёлка убрана назад так, что видно широкий лоб, а синий свитер с белыми вставками перетягивает на себя внимание. Мальчик, сидящий слева, кажется самым младшим; его волосы аккуратно причёсаны, свитер — светлый, без всяких рисунков или даже полосок, а сжатые губы сложены в улыбке; в отличие от своих братьев, у этого руки сцеплены в замок, а радость и весёлость на лице словно неискренние.

— Это Оз? — спрашивает Хейзел, указывая пальцем на мальчика слева.

— Да-да, это он, — немедленно отвечает Фрэнсис.

В голове девушки проносится мысль, что Оз и сейчас не особо изменился: такая же хитрая неискренняя улыбочка, одежда без лишних деталей и аккуратно причёсанные волосы. Да и ощущения от просмотра фотографии такие же, как и от настоящего Освальда — с одной стороны, чем-то отталкивает, но в то же время и привлекает своей загадочностью, словно его улыбка, моментами кажущаяся насмешкой, так и бросает вызов попытаться узнать её обладателя лучше.

— А где Джек? — Фрэнсис указывает на мальчика справа. — Ну и это Бенни? — методом исключения догадывается Хейзел, имея в виду мальчика посередине, и получает утвердительный ответ. — Кажется, что им нравится компания друг друга.

— Они были дружны, — кивает женщина, забирая фотографию, однако продолжая её рассматривать. Девушка улавливает печаль в её голосе. — Всегда гуляли вместе, никогда не оставляли друг друга. Помню, однажды Джек заболел и сказал, что не пойдёт гулять, а Бенни с Оззи отказались выходить без него, — она касается подушечкой большого пальца лица Джека, поджимая губы. Хейзел склоняет голову, чтобы рассмотреть выражение лица собеседницы, и замечает взгляд, какой обычно появляется, когда уходишь в мысли или воспоминания. Отсутствующий.

— Это очень… мило, — не знает, как правильно отреагировать. В воздухе на несколько мгновений повисает тишина. — Должно быть, вас радовала их сплочённость.

— Да, это действительно было… — она замолкает, так и не закончив мысль, вместо этого уставившись на фотографию, на моргая. — Это было… — бормочет она, в то время как её брови жалобно сдвигаются друг к другу, а в глазах стоит глубокое сожаление. — Мне нравилось то время.

— Я понимаю, что это не моё дело, — осторожно начинает Хейзел, стараясь даже не двигаться, словно это может как-то её спасти и спрятать от посторонних глаз, — но что с ними стало? — всё же задаёт этот вопрос, успешно избегая уточнения о том, умерли ли они.

— Не знаю… — Фрэнсис качает головой, однако по-прежнему смотрит на фотографию. — Хотела бы я знать, но… Это был обычный день, я послала Бенни отдать деньги, — делает небольшую, но весьма ощутимую паузу. — Они ушли втроём… Но вернулся только Оз, — она отводит взгляд от фотографии, теперь уже отстранённо смотря куда-то на стену. — Он сказал, что Бенни и Джек пошли в кино. К тому моменту уже начался сильный ливень.

Хейзел начинает догадываться, о чём женщина расскажет дальше, а потому совершенно тихо сдвигается к краю дивана, с тревогой наблюдая за собеседницей, взгляд которой уже ровным счётом ничего не выражает; девушка не знает, стоит ли прерывать рассказ, чтобы не травмировать Фрэнсис ещё больше, или всё же нужно дослушать, чтобы потом поддержать — она разрывается между этими двумя вариантами, в то время как сердце жалобно сжимается от жалости к человеку, с которым случилась такая история.

— Тянулись часы, но Джек и Бенни так и не возвращались домой, — продолжает Фрэнсис, абсолютно не замечая ничего и никого вокруг. — Оз пытался успокоить меня, но тот вечер… я чувствовала, что что-то не так, — следует длинная молчаливая пауза, за которую она не сдвигается ни на дюйм и даже не моргает. — И ничего не сделала.

— Не всегда можно что-то сделать…

— Они так и не вернулись, — напрочь игнорируя девушку, перебивает Фрэнсис. — Мы с Освальдом то и дело смотрели в окно, ожидая, что вот-вот они покажутся, но… — она наконец отмирает, опуская голову и чуть качая ей из стороны в сторону, словно отрицая случившееся. — Их нашли в переливном туннеле на заброшенной троллейбусной станции.

— На троллейбусной станции? — в непонимании сдвигает брови Хейзел, хмурясь, вместо того, чтобы поддержать женщину, которая вот-вот начнёт рыдать. — Они ведь ушли в кино?

— Возможно… — дрожащим голосом начинает Фрэнсис, вновь уставившись в пустоту невидящим взглядом. — Возможно они пошли туда после. Поиграть… Они иногда так делали…

— Они там… — тихим, осевшим голосом произносит Хейзел, совершенно не думая, что следующее её слово может стать большой ошибкой, — утонули?

Это слово, одно-единственное слово, действует как катализатор, как кнопка, нажав на которую, можно активировать неконтролируемую эмоцию: плечи Фрэнсис вздрагивают, и сама она уже через секунду закрывает лицо руками, начиная рыдать. Девушка широко распахивает глаза, понимая, что это именно её вопрос стал последней каплей, и молниеносно придвигается к женщине, приобнимает её и поджимает губы, коря себя за маленькую, но такую весомую ошибку.

— Фрэнсис, вы не могли ничего сделать, — пытается успокоить её, гладя одной рукой тёмно-каштановые волосы, как всегда растрёпанные и местами топорщащиеся, а другой рукой крепко обнимает, прижимая к себе и искренне веря в то, что женщину это хотя бы как-то спасёт. — Даже если бы вы пошли их искать, это не дало бы гарантии, что вы их найдёте…

— Я могла попытаться! — в отчаянии вскрикивает она, отстраняясь от девушки, однако та снова её приобнимает, намереваясь успокоить женщину. — Я могла…

— Пожалуйста, не корите себя, — умоляющим шёпотом просит Хейзел, закрывая глаза и сдвигая брови домиком. Её собственное сердце жалостно сжимается, обливаясь кровью. — Это… больно. Правда больно, — пытаясь прогнать вертящиеся в голове воспоминания о тётушке Энн, осторожно подбирает слова. — Потеря близких — самое тяжёлое испытание, но… вы не одни, — Хейзел чуть отстраняется от женщины, и у той в заплаканных глазах читается недоверие. — У вас есть Оз.

— Оз, — бормочет она, едва заметно вздрагивая, однако в эту секунду на её лице не появляется ни одной положительной эмоции, и Хейзел понимает, что её слова совершенно не помогли. — Да, Оз… — Фрэнсис отводит взгляд в сторону пола, и девушка замечает на её лице смесь не понятных ей эмоций. — Он заботлив…

— Это ли не замечательно? — девушка подбадривающе несильно сжимает плечо собеседницы в знак поддержки. — Он вас любит, это видно сразу, — Фрэнсис тут же переводит на неё взгляд, недоверчиво прищуриваясь. — Не думаю, что он вас бросит.

— О, нет… — резко сменяется та в эмоциях, усмехаясь. — Оз меня не бросит.

Хейзел непонимающе хмурится, и уже хочет что-то уточнить, ведь её очень сильно смущает столь резкая перемена настроения собеседницы, однако не успевает, потому что до её слуха доносится звук открывающейся двери из прихожей: должно быть, это Освальд — больше ведь некому. Фрэнсис тем временем хватает с кофейного столика носовой платочек и утирает оставшиеся слёзы с лица, а затем выпрямляется, как ни в чём не бывало.

Не проходит и минуты, как из прихожей доносится: «Стой здесь», заставляющее Хейзел настороженно нахмуриться и выпрямиться, уставившись в проход, где вот-вот должен появиться Оз; кого это он сюда притащил? Шаг, второй, третий, и в поле её зрения показывается тот, кого не ждали, но кто по каким-то причинам всё же пришёл; в неизменно идеальном костюме, конечно же.

— Ты, — указывает он на девушку и тут же кивает в сторону выхода из гостиной, — оставь нас наедине.

Хейзел на это лишь коротко вздыхает, почти не удивляясь тому, что он даже не поздоровался с матерью, вместо этого сразу же указав на выход той, кого знает всего ничего. Делать нечего — она подчиняется: поднимается с дивана и, кинув полный немой поддержки взгляд на Фрэнсис, удаляется из гостиной.

В коридоре боковым зрением замечает кого-то стоящего возле входной двери; когда поворачивает голову в ту сторону, видит темнокожего паренька лет шестнадцати, одетого в ничем не примечательную одежду; вид у него несколько растерянный, потому что он весьма осторожно рассматривает интерьер, словно одновременно не знает, что здесь ещё можно делать, и хочет поскорее уйти отсюда. Он замечает Хейзел и неловко ей улыбается, уже намереваясь что-то сказать, однако из гостиной доносится приглушённый, отчего-то с толикой раздражения и нервозности, голос Освальда, заставляющий девушку резко развернуться, напрочь проигнорировав паренька.

— Я убил Альберто…

Брови Хейзел взлетают вверх от удивления: Альберто, который Фальконе? Тот, который стал главой преступного Готэма после смерти своего отца, Кармайна? Ну вряд ли бы Освальд стал рассказывать об убийстве никому не известного Альберто, значит, это тот самый…

Хейзел прекрасно знает, что случается с теми, кто услышал то, чего не должен был слышать, поэтому быстро и бесшумно покидает коридор, уходя на кухню — самую дальнюю от гостиной комнату; паренёк за ней не следует, оставаясь возле входа, но на него ей уже плевать — главное, обезопасить себя. Позиция, которой девушка привыкла не придерживаться, но даже она признаёт, что иногда приходится поступать так, как выгодно тебе, а не так, как правильно.

Правильно. Это слово вообще неприменимо к Готэму, а в особенности к жизни Хейзел. Родители с алкогольной и наркотической зависимостью — неправильно. Чужие долги, которые она теперь должна выплачивать, — неправильно. Водиться с преступником — неправильно. Но последнее хотя бы может помочь избавиться ей от второго. Или уже помогает?

Она уже не знает, что и думать. Освальда нельзя назвать хорошим человеком — взять хотя бы ту же историю с поломанной жизнью повара, который просто посмеялся не над тем человеком; с другой стороны, плохим людям плевать на всех, кроме себя, даже на собственную мать — значит, он и не плохой? Какой он? Почему она не может понять, что у него в голове?

Хейзел разворачивается и кидает опасливый взгляд в сторону коридора, виднеющегося из кухни, надеясь, что то, что сказал Освальд, никак её не коснётся.

* * *

— Так, значит, я теперь по диванам буду путешествовать? — насмешливо спрашивает Хейзел, кидая на диван подушку. — И как долго?

Оз, до этого просто наблюдавший за тем, как девушка готовит себе новое спальное место в гостиной Фрэнсис, раздражённо вздыхает, явно не желая отвечать на такие глупые вопросы.

— Неразговорчивый ты сегодня, — цокает языком Хейзел, прекрасно зная причину неразговорчивости Оза: наверняка это связано с убийством, о котором тот рассказывал матери; впрочем, девушке на это всё равно — сегодняшним вечером у неё несколько озорное, даже игривое, настроение.

— Зачем мне разговаривать с той, которая задаёт такие глупые вопросы? — недовольно спрашивает он.

— А если бы тебе нельзя было возвращаться домой из-за каких-то бандитов, ты бы такое не спрашивал? — приподнимая правую бровь в насмешке, уточняет Хейзел, после чего принимается наводить порядок на кофейном столике: просто так, чтобы глазу не мешало. — Хотя тебе-то никакие бандиты не страшны…

— Вернёшься домой, как ситуация разрешится.

— Какой точный ответ! — с сарказмом восклицает она, переставая раскладывать вещи на кофейном столике. — А я-то по-другому думала! Например, когда ситуация не разрешится…

— Хватит ёрничать! — раздражённо кидает он, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. — Если бы я знал точную дату, назвал бы, — Хейзел с напускной серьёзностью кивает. — Ты мне тут ещё покивай…

— Да всё, всё, молчу! — она вскидывает руки, обозначая, что сдаётся. — Зануда, — бормочет девушка и сразу же, пока её собеседник никак не успел среагировать, разворачивается, удаляясь на кухню.

— Ты кого тут занудой назвала? — с претензией уточняет Оз, следуя за ней на кухню.

Хейзел медлит с ответом. Сначала она в задумчивости обводит взглядом кухонный гарнитур, словно размышляя, что сейчас ей стоит сделать, затем подходит к холодильнику, открывает его, пристально рассматривает его содержимое; а после, когда со стороны мужчины слышится раздражённый вздох, намекающий, что пора бы и ответить, достаёт бутылку красного вина и рассматривает этикетку — сухое.

Не то чтобы Хейзел любит выпить и балуется этим слишком часто: скорее сегодня она чувствует себя по-особенному. Так, словно она свободна, пускай ей и приходится ночевать не у себя дома вот уже второй день подряд. Она слишком долго жила в напряжении, а потому сейчас, когда она в безопасности, её организм требует заглушить стресс хотя бы чем-то: чем красное сухое вино не прекрасный способ? Тем более, купленное не за её счет. Разве в конкретную минуту может быть что-то лучше вина?

— Выпьем? — предлагает она как ни в чём не бывало, и Освальд даже удивлённо вскидывает брови от такой смены диалога, однако тут же вновь нацепляет маску недовольства. — Наверняка у тебя был тяжёлый день, — подначивает она, отставляя бутылку на кухонную тумбу и начиная открывать ящики в поисках штопора. — Надо ведь расслабиться…

— Нижний ящик слева, — без особых эмоций подсказывает он, и девушка следует его указаниям, находя заветный штопор. — Ты всегда так беспардонно пьёшь алкоголь в чужих домах?

— Конечно, — серьёзно кивает она, хотя на самом деле сдерживает усмешку. — Это же первое правило гостя: выпить чужое вино, — все её попытки воспользоваться штопором оказываются тщетными. — Не поможешь? — мило спрашивает она, поворачиваясь к мужчине, и невинно хлопает ресницами.

— Чужое вино не поддаётся? — насмешливо спрашивает он, забирая штопор из рук девушки. Та улавливает лёгкую улыбку на его лице: значит, она действительно подняла ему настроение своим озорством. — Держи своё вино, пьянчуга, — он пододвигает бутылку в сторону Хейзел, однако та даже не кидает на неё взгляд.

— Ты признал, что оно моё, — лукаво ухмыляется она, предпочитая проигнорировать пусть и шутливое, но оскорбление. — Нет, ну а если серьёзно: для кого оно тут стоит? Фрэнсис не пьёт, а больше здесь никто и не живёт.

— Вообще-то это моё, — без претензии, но с явным намёком отвечает он, заставляя Хейзел хитро прищуриться, — и стоит оно здесь на случай, если я захочу остаться и расслабиться.

— Понятно, — без особого интереса кидает она. — Бокалы где? — вместо ответа Освальд достаёт бокал из левого кухонного шкафчика. — А ты не будешь? — округлив от удивления глаза, спрашивает она.

— У меня сегодня есть дела, — отрезает он.

— Ну один бокал-то не помешает! Я одна всю бутылку не выпью.

— Оставишь на следующий раз, — просто предлагает он, и девушка, пару секунд поразмыслив, кивает, а после принимается наливать вино в бокал. — И часто ты так… расслабляешься?

— Хочешь ещё раз пьянчугой назвать? — насмешливо уточняет она, однако не дожидается никакого ответа, тут же продолжая: — В последнее время нечасто. На алкоголь ведь деньги нужны, а откуда у меня они, если одну часть заработанного я отдаю трём безликим дядям, а другую трачу на выживание? — язвительно отвечает она вопросом, после чего берёт стакан и поворачивается к собеседнику, с интересом её слушающего. — Было времечко, когда я так расслаблялась после особо трудного рабочего дня… или, вернее, ночи, — дополняет Хейзел, поднося бокал к губам и намереваясь сделать глоток.

— Ночи? Это кем же ты ночью-то работала? — с намёком спрашивает он, стараясь не улыбаться: предугадывает реакцию девушки, когда до той дойдёт смысл сказанного. Впрочем, реакция эта не заставляет себя долго ждать, потому что уже через секунду девушка широко распахивает глаза и едва ли не давится вином, которое в этот момент отпивает.

— Дурак что ли? — сердито восклицает она, отставляя бокал на кухонную тумбу.

— Хотел посмотреть на твою реакцию, — со смешком произносит Освальд. — Не думаю, что ты бы стала кого-то сексуально обслуживать за деньги. Поэтому, собственно, и спрашиваю.

— Да так… — придя в себя после неоднозначного намёка мужчины, Хейзел ведёт плечом, а после протягивает руку к бокалу. — Квартиры убирала, дома…

— Ночью? — недоверчиво уточняет он, хмурясь.

— Ну да! — восклицает она с такой интонацией, словно он задал совершенно глупый вопрос. — А когда, по-твоему, нужно убирать тела и отмывать мебель от крови? Днём? — смотрит, как на дурачка, а затем отпивает вино.

— Подожди, ты убирала квартиры и дома после убийств? — крайне удивлённо спрашивает он, тем самым вызывая у девушки замешательство.

— Да, а что в этом такого? Ты так спрашиваешь, как будто я какие-то сказки придумываю, — и правда непонимающе бормочет она. — Бывают ситуации, когда кто-то кого-то убьёт, а потом не знает, как оттирать всю эту кровищу со стен, пола, иногда и потолка… Да и не каждый знает, как утилизовать труп, чтобы не попасться полиции! — добавляет она как бы между прочим. — В общем, таким людям просто нужен кто-то, кто заметёт все улики. Не за «спасибо», разумеется.

— Это я прекрасно знаю, — начинает Оз, и Хейзел мысленно хлопает себя по лбу: она только что объясняла преступнику, с какими трудностями сталкиваются… преступники. — Меня удивляет то, что этим всем занималась именно ты.

Хейзел отставляет бокал и скрещивает руки на груди, склоняя голову и смотря с такой претензией, что взгляд говорит за неё: «Ну-ка поясни!» Освальд коротко усмехается, как раз и ожидав такой реакции, и на миг его взгляд теплеет.

— Спасаешь незнакомок и убираешь места преступлений? — спрашивает он с интонацией «ну-ну, рассказывай мне тут».

— А что в этом такого? — эмоционально восклицает она, выпрямляясь. — Да, я неравнодушна к людям, с которыми приключилась какая-то беда, этого не отрицаю. Однако отсутствие денег вынуждает совершать не совсем правильные поступки, покрывая убийцу и помогая ему убрать все улики.

— Стало быть, ты бы и убила за деньги? — его вопрос вводит девушку в ступор, отчего та приподнимает брови, замирая. — Ну, знаешь, отсутствие денег, — пожимает он плечами. — Это вынудило бы тебя убить?

— Я не убийца, — качает она головой. — Ни за какую сумму денег нельзя забрать жизнь. Или продать. Это бесчеловечно, — с твёрдой уверенностью произносит она, так, что Освальд серьёзно прищуривается, пытаясь понять её. Она до сих пор не до конца ему понятна: с виду ничем не примечательная девушка, помогающая кому ни попадя, а способна совершать нехорошие поступки. — Мне не было бы приятно, если бы кто-то оценил мою жизнь в каких-то долларах, которые истратятся так быстро, что и глазом не успеешь моргнуть.

— Но ты помогала скрывать убийства, так? — с давлением спрашивает он, словно они на допросе. — Хотя твои «работодатели» наверняка убивали даже не за деньги. Тебе не кажется, что своими действиями ты одобряла эти преступления?

— Я не одобряла, — упрямо отрицает она, сердито нахмурившись: в какой-то момент их диалог свернул не в то русло. — Мне было неприятно, мерзко оттого, что приходится убирать тела людей, которые совсем недавно были ещё живы. Но у меня не было другого выбора.

— Выбор есть всегда, — не соглашается Оз, и Хейзел уже открывает рот, чтобы возразить, но он продолжает: — Ты просто нашла быстрый способ заработка, вот и всё. Сдаётся мне, ты даже не задумывалась о какой-то там морали, пытаясь спасти свою шкуру. Каждому плевать на остальных, когда речь заходит о собственной жизни.

Она молчит. Сжимает кулаки, всё так же держа руки скрещенными на груди, и просто смотрит в упор на своего собеседника, который, к её ужасу, оказывается прав. Хейзел действительно размышляла над правильностью своих действий, когда в очередной раз соглашалась убрать квартиру, ставшую местом преступления, но всегда говорила себе, что так сложились обстоятельства и что это самое логичное решение. Потому что чем дольше она не отдавала хотя бы какую-то сумму денег, тем более осязаемыми становились угрозы.

Но она действительно могла найти другой выход. От неё не требовали конкретной суммы. Не заставляли убирать эти чёртовы квартиры и дома с трупами. В конце концов, до этого — и после — она прекрасно балансировала между жизнью и «мы найдём применение твоему телу», работала практически целыми сутками, едва ли выкраивая время для сна. Справлялась. И не поддерживала никакие убийства, не поддерживала насилие, а наоборот помогала: сидела с маленькими детьми, помогая их родителям разгрузить собственный день, какое-то время работала в доме престарелых (хотя и на полставки). И ей хватало тех денег.

И всё же Хейзел решила пойти лёгким путём. Ей хотелось быстрее отдать долг, хотя какой-то частью разума понимала, что, если выплатит один, может всплыть другой, а за ним и проценты, о которых «внезапно вспомнят». На самом деле не было смысла пытаться быстрее отдать деньги, потому что преследование никогда бы не прекратилось. Хейзел понимает это только сейчас, стоя перед Освальдом.

— Человек не может прожить жизнь, ни разу не оступившись, — сдерживая все эмоции, наконец произносит она, выпрямляясь и опуская руки. — Я поступала неправильно, но это не значит, что буду делать так всегда.

— Милая, можешь не оправдываться, — с безмятежной улыбкой отвечает он, — я тебя не осуждаю. В каждом есть тьма, и глупо это отрицать. Нужно либо принять её, либо бороться.

— Знаешь, свет тоже есть в каждом, — многозначительно произносит она с неразличимой эмоцией на лице, а после берёт бокал и бутылку вина. — Доброй ночи, Оз.

И выходит из кухни, совершенно не замечая, как Освальд разворачивается и смотрит ей в след, о чём-то глубоко задумываясь.