Четыре болта (джен)

Запах дошёл первым.

Жареное мясо, густой, тяжёлый дух, от которого свело желудок и набежала слюна. Нунан сглотнул. Мангал, суббота, пиво. Тело забыло, где находится.

Ветер качнулся, и к мясу прилипло другое. Волосы горелые, едкие. Пластик плавящийся, химический. И под всем этим сладковатое, без имени.

Лещ поднял руку. Все остановились.

Июль. Третья ходка за месяц, шестая — с апреля. Маршрут привычный: поле, деревня, промздание, дальше на юг, к складам. Лещ вёл, гайки ложились чисто, детектора не было ни у кого, но Лещ бросал через каждые пять шагов, и ритм стал таким же привычным, как шаг. Бросок — оценка — шаг.

Запах тянулся с юго-запада. Нунан повернул голову, ветер оттуда, слабый, тёплый. Небо выгоревшее, белёсое. Даже здесь.

— Тут кто-то, — сказал Лещ.

Обогнули гаражи, длинный ряд металлических боксов, ржавых, с выбитыми замками. Нунан прошёл мимо третьего бокса, и взгляд зацепил что-то у стены — тряпка. Серая, скомканная. Через четыре шага понял: не тряпка.

Куртка. Камуфляжная, рукав оторван. Рядом рюкзак на боку, лямки оплавлены, ткань целая. Лежал так, будто его уронили на ходу.

Ещё три шага. Жар ударил в лицо, сухой, плотный, как из открытой печи. Воздух дрожал у самой земли. Асфальт потемнел и блестел жирно, будто его облили маслом.

На краю тёмного пятна лежал человек. Лицом вниз, руки раскинуты.

Левая нога обычная. Правая заканчивалась ниже колена. Огарком. Чёрное, бурое, белое. Кость, обнажённая, как ветка дерева, с которой содрали кору. Мясо вокруг неё запеклось и стянулось, как пергамент на решётке. Ткань штанины вплавилась в кожу — или в то, что было кожей. Ботинок стоял в полуметре, отдельно. Пустой. С завязанным шнурком.

Запах стоял такой густой, что его можно было трогать.

Нунан нагнулся. Колени подогнулись, и он уже стоял на четвереньках, и желудок вывернулся. Каша. Вода. Ещё спазм, пустой, сухой, от которого заболели рёбра. Ладони упёрлись в горячий асфальт, шершавый, как наждачка. Пот заливал глаза.

Гром стоял рядом. Не тронул. Не сказал ничего. Подождал, пока Нунан поднимется, и подал флягу.

Нунан прополоскал рот. Сплюнул. Вытер лицо рукавом.

Филин стоял в пяти шагах, спиной к телу. Плечи подняты высоко, к ушам, будто хотел втянуть голову. Руки в карманах.

Лещ присел у края марева. Не у тела — у границы дрожащего воздуха. На корточках, руки на коленях. Посмотрел на асфальт. Достал гайку, подержал на ладони и бросил в марево. Гайка пролетела полметра и вспыхнула жёлтым, коротко, жарко. Шипение короткое, влажное. Гайка упала тёмная, оплавленная.

— Термическая.

Он посмотрел на тело.

— Шагнул прямо.

Нунан стоял и смотрел на ботинок. Тот самый, правый, с завязанным шнурком. Человек лежал лицом в асфальт. Не кричал, Нунан был уверен, он бы услышал. Значит, быстро. Или нет, но они были далеко.

— Давно? — спросил Нунан.

— Утро, — сказал Лещ. — Может, ночь. Не больше.

Нунан отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. Руки не тряслись. Он ждал, что будут, — и они не тряслись.

* * *

Обошли широко, метров тридцать. Лещ бросал гайки через каждые три шага. Нунан шёл и дышал ртом. Запах тянулся за ними ещё долго, метров двести, как нитка.

На складах было чисто. Запах здесь был другой: ржавчина, солидол, бетонная пыль. Два ангара, ворота нараспашку. Внутри стеллажи, бочки из-под ГСМ, бетонный пол в масляных пятнах.

Гайки ложились без вспышек.

В дальнем углу первого ангара, между стеллажом и стеной, Лещ нашёл шайбу, плоскую, размером с ладонь, с зеленоватым мерцанием в центре. Рядом лежал перекрученный кусок серого. Лещ подержал его, убрал в карман, ничего не сказав. Прозрачный шарик нашёлся последним, размером с перепелиное яйцо, внутри плавал пузырёк воздуха. Лещ уронил, шарик отскочил от бетона без звука.

В соседнем ангаре Гром нашёл рюкзак. Чужой, полупустой. Внутри фляга, пачка галет, нож с наборной рукоятью. И ещё штука, прозрачная, размером с кулак, покрытая инеем. Нунан взял — и убрал руку. Ледяная. От неё заломило пальцы. В тридцатиградусную жару ледяная.

Четыре находки и чужой рюкзак.

Нунан курил у ворот. Гром у стены, фляга в руке. Филин на перевёрнутой бочке, колени к груди. Не разговаривали.

— Ему уже не нужно, — сказал Нунан.

Никто не ответил.

Лещ паковал находки в тряпки, каждую отдельно.

— Нам больше достанется, — сказал Нунан.

Филин посмотрел на него.

— Дик.

— Что?

Филин покачал головой. Ничего не сказал.

Нунан затянулся, выдохнул. Дым ушёл вверх, в белёсое небо.

Мёртвый не заберёт рюкзак. Мёртвый лежит лицом в асфальт, и правый ботинок стоит отдельно, и запах горелого мяса тянется по ветру ещё двести метров.

А четыре находки в рюкзаке Леща. Две из них — из ангара, где мёртвый мог бы найти их первым, если бы не шагнул в марево.

Нунан попробовал мысль: «Мне жаль». Покрутил, как гайку перед броском. Отпустил.

Не жаль. Он не знал этого человека. Видел спину, ногу и ботинок.

* * *

«Буханку» нашли на том же месте, старый УАЗ на обочине просёлка, в километре от блокпоста. Номера другие, но те же заляпанные руки на руле. На заднем бампере наклейка «Осторожно, злой водитель». Водитель уже знал Леща, кивнул, не вставая.

Торговались дольше. Лещ раскладывал на капоте: шайба, серый кусок, шарик, ледяной камень. Водитель трогал каждый, крутил, щурился. Шарик подбросил, поймал. Поднёс к глазу, посмотрел сквозь.

— Этот — хорошо, — сказал он. — Этот — так себе. Этот — не знаю. Новый. Таких ещё не носили.

— Цена.

Водитель назвал. Лещ посмотрел на него тем взглядом, которым смотрел на барыг, принимавших краденое за полцены. Взгляд не менялся: спокойный, терпеливый. Водитель пока нет.

Водитель назвал другую.

Лещ кивнул.

На капоте четыре стопки. Толще апрельских. Вдвое.

Лещ пересчитал свою. Потом ещё раз. Палец по каждой купюре, медленно. Привычка: считать дважды.

— Поровну. Как всегда.

Нунан взял свою стопку. Плотная, тёплая от капота. Убрал во внутренний карман, застегнул на молнию.

Гром стоял у бампера, смотрел на трассу. За кюветом тянулись огороды, кто-то полол грядки, не поднимая головы. Собака лаяла во дворе, мерно, ровно. Июль шёл своим чередом.

Филин сидел в траве, как в прошлый раз. Ожог зажил, розовый шрам под свитером, три месяца, затянулся. Он не жаловался ни тогда, ни после. Просто перестал затягивать поясной ремень рюкзака.

— В следующий раз южнее, — сказал Лещ. — Там ещё не ходили.

— Когда? — спросил Гром.

— Через неделю.

Нунан прикурил вторую. Через неделю. Слово осталось в воздухе, как дым. Дым, бензин, нагретый асфальт, обычные запахи обычного июля. Запах мяса остался за забором, за семью километрами. Остался и не уходил. Стоял в ноздрях, въедался, не вымывался ни дымом, ни водой.

«Неправильно» мелькнуло и ушло. Не за что было держать.

* * *

Разошлись у трассы, каждый к себе. Лещ на автобус. Гром пешком, руки в карманах. Филин поймал попутку: водитель, увидев камуфляж, притормозил сам.

Нунан дошёл до своего подвала. Ступеньки, выключатель. Лампочка тусклая, сорок ватт. Койка, стол, стул, чайник. Всё чужое, бывшее складское: на столешнице кольца от кружек, чьих-то, не его. Стены: бетон, холодный даже в июле. Потолок: трубы, конденсат скатывался по стыкам. За стеной шуршала крыса, знакомая, ночная.

Разулся. Ботинки у двери, носками к выходу. Привычка: если придётся бежать, обувь на месте. Криминальная привычка, которая никуда не делась.

Лёг. Лампочку не гасил. Пятно от протечки на потолке, в форме сапога. Ждал.

Ждал кошмара.

Горелое мясо. Ботинок. Кость. Марево. Должно было вернуться ночью. Нога, запёкшаяся до кости, оплавленный асфальт, шипение. Он ждал, стиснув зубы, вдавив затылок в подушку.

Глаза закрылись сами.

Проснулся в семь. Серый свет из подвального окна. Котельная гудела за стеной, далёкий трамвай скрипел на повороте.

Не снилось ничего.

Сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Пальцы покалывало, мелко, глухо. Минута. Две. Ждал, может, сейчас. Может, догонит.

Встал. Включил чайник. Пока вода закипала — человек сгорел. Нога до кости. Ботинок с завязанным шнурком. Он видел это вчера, своими глазами, с десяти метров. Потом они забрали чужие вещи, продали, получили деньги. Он пришёл домой.

И спал. Нормально.

Чайник щёлкнул. Нунан налил кипяток, бросил пакетик. Сел. Пил, обжигаясь, мелкими глотками. Чай горячий. Обычный.

Он ждал, когда догонит. Когда придёт то, что должно прийти. Сон с ботинком на оплавленном асфальте.

Не пришло.