Узник двух сердец (гет)

Сириус не помнил, как уснул.

Вчерашний вечер остался кусками: встреча с прошлым на чердаке и попытки быть… человечным. Сириус лёг поздно. Долго ворочался. А потом провалился в темноту.

И оказался там.

Запах горячего грога, дровяного огня и мокрой шерсти.

Сириус моргнул и понял, что сидит за дубовым столом в «Трёх мётлах». Рядом — Джеймс, лохматый с улыбкой до ушей. Напротив — Римус, читающий какую-то книгу прямо за столом (когда он вообще переставал читать?). И Питер, маленький, суетливый, тянущийся к грогу быстрее всех.

— Сириус, ты спишь за столом? — толкнул его Джеймс. — Просыпайся, Лили заказала нам ещё.

— Я не сплю, — ответил Сириус и понял, что это правда. Во сне всё было ярче. Реальнее, чем настоящая жизнь.

Он повернул голову.

Лили сидела рядом с Джеймсом — рыжие волосы рассыпаны по плечам, глаза зелёные, смеющиеся. Она пила что-то из высокой кружки и морщила нос.

— Там точно нет алкоголя? — спросил Джеймс.

— Точно, — ответила она.

— Ты сегодня не пьешь? — ляпнул Питер и тут же уткнулся в кружку под взглядом Римуса.

— Просто не хочется, — сказала Лили мягко.

Сириус смотрел в окно.

Снег.

Он падал крупными хлопьями, ложился на подоконник, на крыши домов, на мостовую. В середине ноября — рано. Но от этого всё казалось ещё красивее. Сказочнее.

— Так рано в этом году, правда? — спросила Лили, перехватив его взгляд.

— Ага, — кивнул он.

Джеймс что-то рассказывал про квиддич, Римус вставлял редкие замечания, Питер поддакивал. Обычный вечер. Обычная встреча друзей.

Лили поднялась.

— Я выйду подышать. Голова разболелась.

— Я с тобой, — Джеймс дёрнулся встать.

— Сиди. — Она положила руку ему на плечо. — Я на минуту.

Она вышла.

Сириус смотрел ей вслед. Что-то в ней изменилось в последнее время. Стало мягче. Теплее. Или он просто выдумывал?

Через минуту он поднялся сам.

— Я на минуту, — бросил он и вышел, не дожидаясь ответа.

На улице снег падал густо и бесшумно.

Лили стояла у перил, глядя вверх, на снежное небо. Её плечи чуть дрожали — мантия была тонковата для такой погоды.

Сириус скинул своё пальто и накинул ей на плечи.

— Простынешь, — сказал он просто.

Она обернулась, улыбнулась.

— Спасибо. Ты всегда такой заботливый?

— Только с теми, кто этого заслуживает.

Она засмеялась — тихо, тепло. Поправила пальто на плечах.

— Сириус, я хотела спросить тебя…

Он прислонился плечом к столбу, скрестил руки на груди.

— Всегда к твоим услугам, Лили. Джеймс не справляется со своими обязанностями? Так я готов это исправить.

Она рассмеялась громче — и этот смех отозвался в нём чем-то давним, знакомым, родным.

— Справляется, — сказала она, отсмеявшись. — Даже слишком. Сириус…

Она помедлила.

Он ждал.

— У нас будет ребёнок, — сказала она тихо.

Снег падал. Где-то внутри Трех метел горел свет. А Сириус смотрел на неё и чувствовал, как мир на секунду останавливается.

— О, — выдохнул он. — Это… поздравляю! Это же замечательно!

Он шагнул к ней, обнял — осторожно, боясь сломать. От неё пахло морозным воздухом, мятой и чем-то ещё — новым, живым.

— А Джеймс знает? — спросил он, отстраняясь.

— Да. Мы хотели сказать сегодня всем, но… — Она замялась. — Я решила сказать тебе лично.

Сириус поднял бровь.

— Я польщен, правда. И.. даже не знаю, что сказать.

Лили смотрела на него серьёзно. В её глазах было что-то, отчего у него сжалось сердце.

— Сириус… ты станешь крестным отцом для малыша?

Он моргнул.

— Я?!

— Да, я хотела тебя попросить.

— Лили, я… — Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. — Я не то чтоб очень подхожу для этого, ты сама знаешь. Вот Римус стал бы отличным крестным! Ответственный, умный, всегда придёт на помощь…

— Но он оборотень, — сказала Лили тихо. — Он мало с кем может сблизиться по-настоящему. А ты… ты лучший друг Джеймса. Для нас ты уже семья.

Сириус смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное. Тёплое. Пугающее.

— Что ж, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Значит, пора завязывать с моим образом жизни и становиться серьёзнее.

Она улыбнулась.

— Давай зайдём внутрь, — добавил он. — А то замёрзнешь. Нельзя тебе сейчас болеть.

— Ты прав, — она кивнула.

Она шагнула к двери, потом обернулась. Поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Сириус.

Он закрыл глаза.

А когда открыл — перед ним стояла Гермиона.

Карие глаза. Тот же взгляд — доверчивый, тёплый, ждущий.

И её голос. Голос Гермионы.

— Я знала, что могу на тебя рассчитывать…

Сириус сел на кровати рывком.

Сердце колотилось где-то в горле. Комната была тёмной, холодной, обычной — никакого снега, никакого запаха грога.

Только тишина.

Он провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной.

— Чёрт, — выдохнул он.

Сон не отпускал. Слишком яркий. Слишком настоящий.

Лили.

Её улыбка. Её слова. То, как она смотрела на него — с верой. С доверием.

Он обещал. Он стал крёстным.

И не смог защитить их...

А потом — лицо Гермионы.

Не Лили. Гермионы.

Почему?

Он откинулся на подушку, уставился в потолок.

Он догадывался почему.

Потому что сейчас, в этом доме, жила девушка, которая потеряла всё. Которая смотрела на него иногда — не как на «друга Гарри», а как на… кого? Опору? Защиту? Взрослого на которого можно положиться?

И он хотел дать ей это ощущение.

Как когда-то хотел дать Лили. Как обещал дать Гарри.

Он был для них опорой.

Для Лили — когда-то.

Для Гарри — сейчас.

Для Гермионы… может стать.

Опекуном. Защитником. Тем, кто скажет: «ты дома, ты в безопасности».

Но перед глазами всё стояло это резкое превращение.

Лили. Потом Гермиона.

И тот же взгляд.

То же тепло в груди.

Ты же понимаешь, что такие обещания самому себе опасны? — спросил внутренний голос.

Он зажмурился.

— Нет, — сказал он вслух в темноту. — Не понимаю. И не хочу понимать.

Он перевернулся на бок, натянул одеяло до ушей.

За окном светало.

Внизу, на кухне, уже, наверное, заваривали кофе. Гарри. Гермиона.

Он не вышел к завтраку.

Не смог.

* * *

Гермиона проснулась рано — привычка, въевшаяся за месяцы скитаний. Солнце только начинало золотить шторы, а в доме было тихо.

Она лежала и смотрела в потолок, прокручивая вчерашний вечер.

Рон. Его уверенное «когда переедешь к нам». Взгляд Гарри. Его молчание.

Она не злилась на Рона. Он просто не знал, что Гарри ничего не сказал. И Рон был… Роном. Он всегда решал всё быстро и громко, а потом удивлялся, почему другие не в курсе.

Но Гарри…

Почему он не сказал?

Она перевернулась на бок и посмотрела на шкатулку на подоконнике. В утреннем свете берёза казалась почти прозрачной.

Кто-то поставил её сюда. Кто-то, кто хотел, чтобы ей было уютно.

Она всё ещё не знала, кто.

Но сегодня был новый день. Сегодня она купит свою палочку. И она уже знала, кого попросит пойти с ней.

Она спустилась на кухню первой.

Сириуса не было — наверное, ещё спал. Гарри появился через десять минут, лохматый, сонный, но уже одетый.

— Ты рано, — сказал он, наливая себе кофе.

— Не могла уснуть, — призналась она. — Гарри… ты не занят сегодня?

Он поднял бровь.

— Смотря для чего.

— Мне нужно в Косой переулок. К Олливандеру.

Гарри посмотрел на неё внимательно.

— Что-то не так с твоей палочкой?

Она отвела взгляд.

— Это не моя палочка, она принадлежит Беллатрисе. И она чужая… Не знаю, как объяснить, но мне с ней неспокойно. Сходишь со мной выбрать новую?

Секунда тишины.

— Да, конечно, — сказал Гарри просто.

Она выдохнула.

— Спасибо.

— Не за что.

Они пили кофе молча, и это молчание было не неловким, а тёплым. Таким, какое бывает только между людьми, которые знают друг друга лучше, чем самих себя.

* * *

Они вышли из камина в Дырявом котле, и Гермиона сразу почувствовала, как знакомая атмосфера оседает на плечи.

Косой переулок жил.

Люди ходили по своим делам, лавки работали, где-то смеялись дети. Война кончилась, и мир потихоньку возвращался в нормальное русло.

— Странно, — сказала она тихо.

— Что?

— То, как быстро всё становится обычным. Для них.

Гарри посмотрел на прохожих.

— Они не видели того, что видели мы, — ответил он. — Им легче.

Она кивнула.

Они пошли по мостовой. Гарри не брал её под руку, не касался — просто шёл рядом, чуть ближе, чем требовала вежливость. Она ловила его тень краем глаза — он шёл чуть позади, но так близко, что тепло его тела почти касалось её спины.

— Гарри, — начала она, глядя под ноги. — Почему ты не сказал мне?

— О чём?

— О том, что Рон… ну, про Нору.

Он молчал несколько шагов.

— Не знаю, — сказал наконец. — Наверное, потому что не хотел, чтобы ты чувствовала, что всё уже решено.

Она подняла глаза.

— А разве нет?

Он остановился. Повернулся к ней.

— Гермиона, ты можешь жить где хочешь. Хоть в Норе. Хоть у нас. Хоть… не знаю, в Австралии. Это твой выбор. Не Рона. Не мой.

Она смотрела на него и видела в его глазах что-то, чего не знала, как назвать.

— Я уже не знаю, где моё место, раньше все казалось… проще.

— Серьезно? — Гарри усмехнулся. — Было проще гоняться за кристражами и понимать, что везде враги?

Она улыбнулась — чуть дрогнувшими губами.

— Да, это звучит странно. Но тогда, знаешь, не было сомнений. А сейчас, когда у меня есть выбор, я не знаю, как поступить. И я.. запуталась, — Гермиона хотела, чтобы это звучало легко, но казалось, будто этими словами она складывает на плечи друга непосильную ношу.

— Всё хорошо, тебе не нужно переживать это в одиночку…

Он хотел взять её за руку, развернуть её за плечо, чтобы она взглянула ему в глаза и прочла в них тоже самое. Он тоже ещё не знал, как жить дальше. Он тоже запутался. Прежде всего в самом себе. Но он лишь шёл чуть позади неё и пытался подобрать слова, которые никак не шли в голову.

Гермиона остановилась перед витриной и перевела дыхание.

Магазин Олливандера выглядел почти как раньше. Почти. Золотые буквы над дверью сияли свежей позолотой — кто-то потратил время, чтобы очистить их от копоти. Стекла витрины были чистыми, новыми. За ними на бархатных подушечках лежали палочки — несколько, для вида.

Но внутри горел свет.

— Он открылся, — тихо сказала Гермиона.

Гарри стоял рядом, чуть позади. Он не торопил. Он вообще молчал последние десять минут — с того момента, как они вышли из камина в Дырявом котле и ступили в Косой переулок.

Он чувствовал, как она напряжена. Видел по тому, как сжаты её пальцы на рукаве куртки. Как она смотрит на витрину — будто за стеклом не палочки, а что-то очень особенное.

Внутри пахло деревом, пылью и чем-то ещё — тем особенным запахом старых магических лавок, который не выветривается годами.

Олливандер стоял за прилавком.

Он постарел. Сильнее, чем помнил Гарри. Седые волосы стали жидкими, плечи ссутулились, а руки — когда-то такие уверенные, когда мерили пальцы Гарри для его первой палочки — слегка подрагивали, перебирая какие-то бумаги.

Но глаза.

Глаза были те же. Светлые, живые, внимательные.

— Мисс Грейнджер, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Мистер Поттер.

Он вышел из-за прилавка. Медленно. С достоинством человека, который слишком много пережил, чтобы суетиться.

— Я надеялся, что вы придёте. Знал, что придёте.

Гермиона сглотнула.

— Я… мне нужна палочка, сэр.

— Конечно. — Он кивнул, будто это было очевидно. — Та, что вы носите сейчас… — Он посмотрел на её руку, на палочку, торчащую из кармана. — Это не ваша. Я чувствую.

Гермиона вытащила её.

Палочка Беллатрисы лежала на её ладони — тёмная, гладкая, опасная даже в неподвижности. Грецкий орех. Сердечная жила дракона. Двенадцать и три четверти.

— Она чужая, не слушается меня, — сказала Гермиона твёрдо. — Я не хочу её.

Олливандер взял палочку очень осторожно — кончиками пальцев, будто она могла укусить.

— О да, — сказал он тихо. — Я помню эту палочку. Мисс Лестрейндж. Мрачная история. Очень мрачная.

Он поднял глаза на Гермиону.

— Вы правильно делаете, мисс Грейнджер. Палочка выбирает волшебника. Нельзя заставить служить ту, что создана для другого, даже добытая в бою.

Он убрал палочку под прилавок. Куда-то вниз, в темноту. Гермиона выдохнула — будто сбросила груз.

— А теперь, — Олливандер посмотрел на неё с внезапным живым интересом, — давайте найдём вашу.

Гарри отошёл к стене.

Он знал этот ритуал. Помнил свой собственный, шесть лет назад, когда был испуганным мальчишкой, который понятия не имел, что его ждёт.

Сейчас он смотрел на Гермиону и видел другое.

Она стояла прямо. Спокойно. Уверенно, как и всегда.

Олливандер достал мерную ленту — та запорхала вокруг неё, измеряя пальцы, запястья, расстояние от локтя до кончиков пальцев.

— Лоза, — бормотал он себе под нос, уже роясь в ящиках. — Для лозы нужен тонкий слух… и сердце, способное чувствовать глубоко… да, да…

Он вытащил первую палочку.

— Попробуйте.

Гермиона взяла. Взмахнула.

С полки упала стопка коробок.

— Нет, — сказал Олливандер без удивления. — Не то.

Вторая палочка выбила искры — целый сноп, от которого Гарри пришлось заслониться рукой.

— Слишком импульсивно. Не ваш характер.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Гермиона держалась. Но Гарри видел, как начинает подрагивать её рука. Как сжимаются губы.

— Мистер Олливандер, — сказал он негромко. — Может, ей нужен перерыв?

Олливандер обернулся. Посмотрел на Гарри — и вдруг улыбнулся. Странно. Понимающе.

— Нет, мистер Поттер. Ей нужен не перерыв. Ей нужна правильная палочка. И я знаю, какая.

Он полез в самый дальний ящик.

Достал коробку — старую, тёмного дерева, с потускневшей гравировкой.

— Я берег эту для кого-то особенного, — сказал он, открывая крышку. — Для ведьмы, которая знает, что такое терять. И которая всё равно идёт дальше.

На бархате лежала палочка.

Светлая. Тёплая на вид. С изящной резьбой — виноградная лоза, обвивающая древко.

— Лоза, — сказал Олливандер. — Сердечная жила дракона. Одиннадцать дюймов. Гибкая.

Гермиона взяла её.

И в тот же миг по магазину прошёл ветер.

Лёгкий. Тёплый. Он шевельнул бумаги на прилавке, качнул пылинки в воздухе, коснулся лица Гарри — и исчез.

Из кончика палочки брызнули золотые искры — тихие, мягкие, они кружились вокруг Гермионы, будто здороваясь.

Она смотрела на них с улыбкой.

— О да, — выдохнул Олливандер. — О да. Это вы, мисс Грейнджер. Это точно вы.

* * *

Они вышли на улицу, и Гермиона всё ещё сжимала палочку в руке, будто боялась, что та исчезнет.

— Ты как? — спросил Гарри.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — но она улыбалась.

— Я думала, что забыла, каково это, — сказала она тихо. — Чувствовать, что вещь… твоя. Что она тебя принимает.

Гарри смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое.

— Такое надо отметить, — сказал он. — Пообедаем? Я знаю одно место, там тихо…

Она оглядела улицу.

Люди оборачивались. Кто-то шептался, показывая пальцем — на него, на неё, на них вместе. Это Гермиона? Та самая, что была с Поттером всё время. Герои войны.

Она почувствовала, как плечи напрягаются сами собой.

— Гарри… — Она понизила голос. — Может, в другой раз?

Он проследил за её взглядом и понял.

— Тогда домой, — сказал он просто. — Купим чего-нибудь по дороге и посидим на Гриммо. Сириус будет рад.

Она выдохнула.

— Да. Хорошо. Спасибо.

Они зашли в небольшой супермаркет на окраине Лондона — Гарри знал этот район, здесь его реже узнавали.

Гермиона взяла тележку и с непривычным удовольствием бродила между рядами. После месяцев палаточных пайков, после больничной еды, после всего — обычный магазин казался роскошью. Даже сам этот рутинный ритуал покупок стал для неё таким непривычным.

Печенье. Шоколад. Фрукты. Чипсы, которые Рон так любил. Что-то лёгкое к чаю.

— Ты как ребёнок в лавке сладостей, — усмехнулся Гарри, глядя, как она разглядывает полки и собирает тележку.

— Я и не помню, когда в последний раз просто… ходила за покупками вот так, — ответила она. — Это так необычно.

Он кивнул. Понимал.

Она вдруг замерла у стеллажа с чаем и кофе.

— Кстати, спасибо за то, что украсил мою комнату. Это очень… — Она подбирала слово. — Это очень тёплый жест.

Гарри моргнул.

— Что?

— Ну, у меня появилось зеркало, коврик... Я подумала, это ты сделал.

Он покачал головой.

Она замерла.

— То есть?

— Я никогда не заходил в твою комнату.

Она смотрела на него, и в её голове что-то щёлкало.

— Тогда кто?

Гарри пожал плечами.

— Может, Кикимер? Хотя нет, он бы скорее украл. — Он задумался. — Наверное, Сириус.

Гермиона молчала.

Сириус.

Она вспомнила, как в тот вечер, когда Рон и Джинни были в гостях, он всё время исчезал. Как поднимался на чердак. Как потом она слышала шаги на втором этаже.

Гарри смотрел на неё внимательно.

— На него это непохоже. Ну, или я его плохо знаю, — он хмыкнул.

— Я… да. Нет. Не знаю. — Она провела рукой по волосам. — Просто он… зачем?

Гарри улыбнулся — странно, тепло.

— Может, потому что ты ему не безразлична.

Она подняла на него глаза.

— Что?!

— Я не это имел в виду, а в хорошем смысле!

Она отвернулась к полке, делая вид, что изучает банки с кофе. Конечно, Гарри не имел ввиду ничего такого. Внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Смутное. Непонятное.

О ней заботились.

Не потому что она просила. Не потому что была должна. Просто так.

— А я, — сказала она медленно, — я ведь ничего о нём не знаю.

— О Сириусе?

— Мы живём в одном доме, а я понятия не имею, что он любит, что ненавидит, о чём думает. — Она взяла с полки банку с кофе, повертела в руках. — Он пьёт кофе. Много. Я заметила.

Гарри усмехнулся.

— Это да. Говорит, в Азкабане снилось, что он пьёт нормальный кофе. А когда сбежал — решил наверстать.

Гермиона представила это — и у неё кольнуло сердце.

Двенадцать лет без нормального кофе. Без дома. Без жизни.

Она положила в корзину банку — дорогую, хорошую, с красивой этикеткой.

— Это ему, — сказала она, поймав взгляд Гарри. — В благодарность.

— Купи ещё те пирожные, — сказал он, кивая на витрину. — Сириус их любит. С кремом.

Она улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Он сожрал целую коробку на прошлой неделе и сказал, что это лучшее, что придумали маглы.

Она рассмеялась.

И они пошли дальше по магазину — выбирая еду для вечера, для дома, для троих…

* * *

Они вошли в прихожую с полными пакетами.

В гостиной горел свет. Сириус сидел в кресле с книгой — но при их появлении поднял голову.

— Явились, — сказал он. — Я уже думал, вы там потерялись.

— Мы закупались, — ответил Гарри, таща пакеты на кухню.

— У нас опять планируется вторжение Уизли? — Сириус вздохнул. Он любил всю рыжеволосую ребятню Молли, а ещё больше — её домашнюю стрепню, которую ему прожоры не оставили…

Гермиона остановилась в дверях гостиной.

— Нет, просто отмечаем! — крикнул Гарри из кухни.

Сириус смотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Усталость? Тепло? Что-то ещё?

— Новая? — сказал он, кивая на палочку в её руке.

Она улыбнулась.

— Да. Спасибо.

— Благодари не меня. Это всё Олливандер.

— Нет, — сказала она тихо. — Я не про палочку.

Он поднял бровь.

Она вытащила из пакета банку кофе и протянула ему.

— Это вам.

Сириус взял банку, посмотрел на этикетку. Дорогой. Хорошая обжарка. Арабика.

— За что? — спросил он.

— За то, что сделали мою комнату… моей, — сказала она.

Он замер на секунду. Смотрел на банку в своих руках, потом на неё.

— Это не обязательно было, — сказал он тихо.

— Как и то, что вы для меня делаете…

Пауза.

Он усмехнулся — коротко, будто нехотя.

— Ладно. Принимается. И можешь обращаться ко мне на “ты”. Я конечно старая развалина, но это не повод мне выкать, хорошо? — он заметил, как ей было неловко от его просьбы. Да ему и самому все происходящее казалось странным.

Из кухни донёсся голос Гарри:

— Вы идёте или я всё съем сам?

— Идём! — крикнула Гермиона.

Она улыбнулась Сириусу и пошла на кухню.

Он остался сидеть в кресле, глядя на банку кофе в руках. И думал о том, что этот вечер будет трудным.

Потому что она смотрела на него так же, как Лили тогда, много лет назад.

Доверчиво. Тепло. Беззащитно.

А он не знал, имеет ли право на это.