Тиевидение (джен)

Селестия уже почти достигла коридора, ведущего в лунное крыло, когда её стремительный полёт сквозь стены замедлился, а затем и вовсе остановился.

Она зависла в воздухе, глядя на тяжёлую дубовую дверь, за которой, всего в нескольких десятках шагов, спала её младшая сестра.

«Стоп, — сказала она себе. — Стоп-стоп-стоп».

Картина, только что казавшаяся такой забавной, вдруг предстала в ином свете. Луна, пробуждённая среди ночи появлением призрачной сущности, вскинет рог, серебряная магия вспыхнет в полумраке, и…

«И она меня изловит, — завершила мысль Селестия с внезапной ясностью. — Она же принцесса Ночи. Она видит духов так же хорошо, как я — бабочек в летнем саду. Я даже «бу-у» сказать не успею, как окажусь в своём теле».

Она представила: Луна, строгая, сосредоточенная, лёгким движением рога запечатывает её обратно в тело, а затем с высочайшим спокойствием произносит: «Селестия, прекрати безобразничать. Тебе завтра… то есть уже сегодня — поднимать солнце».

И всё. Конец прогулке. Конец свободе. Конец возможности побыть не принцессой, а просто… просто той, кому весело.

— Нет уж, — прошептала Селестия, отступая от двери. — Моя маленькая сестрёнка сегодня побудет за старшую. Она справится. А я… я ещё не нагулялась.

Она развернулась и стремительно понеслась обратно по коридору, прочь от лунного крыла, прочь от ответственности, прочь от всего, что напоминало о её долге.

* * *

Воздух за стенами замка оказался удивительным.

Селестия выплыла из дворца через восточную стену и на мгновение замерла, поражённая. Она столько лет смотрела на Кантерлот с балкона, с высоты трона, с высоты своего положения… но никогда — паря над спящим городом, будучи почти невесомой, почти невидимой, почти ничем.

Кантерлот спал.

Улицы были пусты, фонари тускло мерцали магическим светом, отбрасывая длинные тени на мостовые. Никаких экипажей, никаких спешащих пони, никаких придворных с вечными сплетнями и докладами.

— Благословенная тишина, — выдохнула Селестия, и слова её растаяли в ночном воздухе, как дымок.

Она опустилась ниже, почти касаясь копытами крыш, и полетела над городом, наслаждаясь каждым мгновением.

Королевские сады встретили её запахами. Даже ночью, даже в предрассветный час, здесь цвели тысячи цветов — розы, лилии, жасмин, лаванда, и ещё десятки сортов, названия которых она когда-то знала, но давно забыла за делами и заботами. Селестия прошла сквозь кованую ограду и оказалась в самом сердце сада.

Здесь, среди цветов, она остановилась. Закрыла глаза. Вдохнула.

Запахи были такими насыщенными, такими живыми, что на миг ей показалось, будто она снова стала телесной. Она чувствовала каждую ноту: сладкую, терпкую, свежую, дурманную.

«Когда я в последний раз просто стояла и нюхала цветы?» — подумала она. Ответ пришёл не сразу. Кажется, это было ещё до возвращения Луны. До Зеркального Пруда. До всего.

Она открыла глаза и улыбнулась.

— Нужно будет приказать садовникам посадить ещё жасмина у восточного балкона, — сказала она вслух, делая мысленную пометку. — Чтобы каждое утро… или, может быть, каждую ночь…

Она не закончила мысль, потому что впереди, за живой изгородью, показалась оранжерея. Стеклянные стены тускло поблёскивали в свете убывающей луны, внутри угадывались тёмные силуэты экзотических растений.

Селестия скользнула внутрь, пройдя сквозь стекло, и оказалась в царстве влажного, тёплого воздуха и пряных ароматов. Здесь росли орхидеи, привезённые из самой дальней провинции Неапоньля, и лианы, обвивающие мраморные колонны, и какие-то невиданные цветы с огромными алыми бутонами, которые раскрывались только по ночам.

Она парила между грядками, касаясь призрачным копытом то одного лепестка, то другого, и каждый раз цветок чуть заметно вздрагивал, словно от лёгкого ветерка.

— Красота, — прошептала она. — Настоящая красота.

* * *

Выбравшись из оранжереи, Селестия направилась в сторону городских стен. Её путь пролегал мимо главных ворот, где, как она знала, всегда дежурила ночная стража.

И точно.

Двое гвардейцев в сверкающих золотых доспехах застыли по обе стороны от ворот, как две статуи. Один — пегас с тёмно-серой шерстью — смотрел вдаль, на дорогу, ведущую вниз, в долину. Второй — белый единорог — клевал носом, тщетно пытаясь бороться со сном.

Селестия зависла в десятке шагов от них, разглядывая золотые доспехи. Лунный свет и тусклое сияние уличного фонаря играли на полированном металле, создавая замысловатые узоры света и тени.

«А что, если…» — подумала она, и лукавая улыбка снова тронула её губы.

Она подлетела к фонарю, висящему над головой пегаса, и вошла в него.

Свет внутри фонаря был магическим, питался от небольшого кристалла, и Селестия почувствовала, как сквозь неё течёт эта ровная, спокойная энергия. Она могла управлять ею.

Слегка повернувшись, она направила луч света на шлем спящего единорога.

Золото вспыхнуло, отразив яркий блик прямо в глаза пегасу. Тот моргнул, повернул голову и уставился на своего напарника, чей шлем сиял так, будто в него воткнули маленькое солнце.

— Эй, — позвал пегас тихо. — Ты чего?

Единорог не ответил. Он спал.

Селестия усилила поток. Свет стал ярче, и теперь уже весь доспех единорога полыхал, отбрасывая причудливые золотые зайчики на мостовую.

Пегас огляделся по сторонам. Источника света не было — фонарь над его головой горел ровно, никаких посторонних огней поблизости. А доспехи напарника сияли, словно их начистили до безумия и вдобавок осветили прожектором.

— Просыпайся, — пегас толкнул единорога копытом. — Твоя броня… она светится.

Единорог вздрогнул, открыл глаза и уставился на свою грудь, где золотой нагрудник действительно излучал мягкое, но отчётливое сияние.

— Что за… — пробормотал он, ощупывая металл.

В этот момент Селестия, едва сдерживая смех, перевела луч на шлем пегаса. Теперь сияли оба. Они стояли посреди ночной улицы, переглядываясь, и их собственные доспехи заливали их светом, словно они были живыми фонарями.

— Это… магия? — неуверенно спросил пегас.

— Я ничего не делал! — испуганно ответил единорог, и его рог нервно вспыхнул.

Селестия не выдержала. Она вынырнула из фонаря и, зажимая рот копытом, чтобы не засмеяться в голос, понеслась прочь, оставляя двух ошарашенных стражников гадать, не наложил ли кто на них ночное проклятие.

* * *

Она летела над крышами, над шпилями, над городской стеной, и смех её звенел в ночном воздухе, как маленький серебряный колокольчик. Кантерлот оставался позади, огни его становились всё мельче, и вот уже город превратился в сверкающую россыпь огней, а впереди показались горы.

Селестия не знала, куда летит. Она просто наслаждалась полётом, свободой, ощущением ветра, проносящегося сквозь её бесплотное тело.

Но вдруг она почувствовала… зов.

Он был слабым, едва уловимым, но отчётливым. Металлический голос, тянущий её куда-то в сторону, в тёмный провал между скалами.

Селестия замедлилась, прислушиваясь к себе. Зов становился сильнее, настойчивее. Он шёл из расщелины в скале, скрытой от случайных глаз нависающим уступом.

«Что это?» — подумала она, направляясь к источнику.

Вход в пещеру был широким, но низким — видимо, здесь обитал кто-то крупный, но не слишком огромный. Селестия скользнула внутрь, и тьма сомкнулась над ней.

Внутри было сыро и тихо. Кое-где со сводов свисали сталактиты, с их кончиков медленно капала вода. Зов металла становился всё громче, всё настойчивее.

Короткий коридор расширился, и Селестия вышла в большой зал.

Она замерла.

Перед ней, в глубине пещеры, лежала огромная груда сокровищ. Настоящая гора золота. Монеты, слитки, кубки, подносы, ожерелья, диадемы, россыпи драгоценных камней — всё это было свалено в хаотичную, но величественную кучу, которая искрилась и мерцала даже в полной темноте.

— О-о-о, — выдохнула Селестия, паря над сокровищами.

Золото звало её. Не как принцессу, которой принадлежали все богатства Эквестрии, а как… как-то, чем она сейчас была. Бесплотная сущность тянулась к металлу, чувствуя в нём родственную пустоту, которую можно заполнить.

Она опустилась на гору монет, и золото мягко хрустнуло под её невесомыми копытами.

«Сколько же здесь…» — она провела копытом по поверхности, и монеты зашевелились, словно песок. — «Это же целое состояние!»

И тут её осенило.

— Тортики, — сказала она вслух, и голос её эхом разнёсся по пещере. — На эти деньги можно заказать… тысячи тортиков. Сливочных, шоколадных, фруктовых, с безе, с меренгой, с заварным кремом…

Она рассмеялась, и смех её, многократно усиленный каменными сводами, прозвучал как далёкий гром.

— Я куплю кондитерскую, — продолжала она, погружаясь в монеты всё глубже. — Нет, две кондитерские. Нет, я куплю всех кондитеров Эквестрии и прикажу им печь тортики круглые сутки!

Золото обтекало её, принимало в себя, и это было удивительное ощущение. Она была в монетах, и монеты были в ней. Металл чувствовал её присутствие, тянулся к ней, обволакивал.

Селестия нырнула в самую глубину сокровищ, и золото сомкнулось над её головой.

Она растворилась в нём.

Она стала каждой монетой, каждым слитком, каждым камнем. Она чувствовала холод металла, тяжесть веков, скрытую в этих сокровищах, и одновременно — лёгкость, невесомость, свободу.

Где-то далеко, на поверхности, начинало светать. Луна готовилась опустить луну. А Селестия лежала в горе золота, растворённая в тысячах сверкающих частиц, и наслаждалась мгновением полного, абсолютного покоя.

«Как же хорошо», — подумала она, растекаясь по монетам. — «Как же давно я так не отдыхала…»

Золото тихо позвякивало вокруг неё, убаюкивая, укутывая, охраняя.

И принцесса Солнца, которая должна была сейчас поднимать светило над Эквестрией, спала в драконьей пещере, растворённая в сокровищах, и улыбалась во сне, представляя тортики всевозможных видов и размеров.