После Битвы. От первого лица (джен)

Если рассказать честно о том, что мы тогда пережили, то половина текста будет состоять из отборных ругательств, а вторая половина — из истошного воя…

Гарри пропал на целый год. Я изнывала на дурацких уроках, терпела хамство Кэрроу, и каждый день сгорала от тревоги за мое самое драгоценное «Нежелательное Лицо Номер Один». И за брата, ушедшего с ним. И за свою лучшую подругу, объявленную в розыск как крайне опасную преступницу… Отсутствие новостей, как известно, тоже новость. И каждый раз, не обнаружив на первой полосе «Ежедневного пророка» ни единого слова о поимке Гарри, я могла перевести дух. И ждать следующего утра…

И в ту ночь я впервые за много месяцев увидела его в выручай-комнате. Мы на миг встретились взглядами. Изумрудная вспышка самого обжигающего пламени — и он снова отвел глаза. Но я все поняла: ничто не изменилось. Ни наша любовь, ни его решимость. И в ту минуту он по-прежнему продолжал свой путь. Исполнял свое проклятое предназначение. Свой долг. Гарри всегда был таким, и я всегда это знала. Пока он не отдаст другим людям все, что должен, до последней капли, он не остановится. Не обернется. И бессмысленно терзать его хныканьем, уговорами или претензиями. Это не заставит его передумать — лишь сделает ношу вдвое тяжелее. Нет, я лучше умру, но никогда не добавлю даже грамма к грузу, который он несет на своих плечах… Он никогда не жалуется, просто тащит, сцепив зубы. Вечная самоотверженность, вечное геройство, доходящее до идиотизма. Наверное со стороны это выглядит красиво. Эдакий романтический герой без страха и упрека. Лишь я знаю, какой страшный огонь пожирал его сердце, когда он усилием воли отрекся от счастья, от любви, от жизни. Когда отпустил меня. Вернее, пытался отпустить — ни одной секунды я не чувствовала себя свободной от него. Мне никогда и никто не был нужен, кроме Гарри. И он знает это…

В ту ночь я была со всеми. С годами сама битва сбилась в памяти в бесформенный комок из взрывов, пыли, криков, чудовищного страха и не менее чудовищного гнева. Мы сражались, пытались защититься, выжить. Помочь другим… И то страшное затишье. Мертвый Фредди с улыбкой на посиневших губах. Почерневший, будто сгоревший заживо Джордж… Стоны раненых среди горящих руин, их нужно было вытащить, успокоить, отнести в укрытие. Я была там, вместе со всеми. Плакала, утешала маму, потом пыталась помочь раненым. Но, если честно, все это имело какой-то смысл только потому, что где-то в чернильной тишине той ночи я постоянно слышала дыхание Гарри. Просто знала, что он жив. Потому что из биения его сердца была соткана вся моя вселенная.

А потом — ЭТО. Рыдающий Хагрид, а у него на руках… Даже сейчас все внутри начинает болеть, как вспомню. Это было противоестественно, страшно и странно: я своими глазами видела его тело, видела безутешное горе Хагрида, который прижимал его к сердцу. А мозг все равно отказывался обрабатывать эту информацию. Весь мой организм отторгал эту картину, эту реальность. Если я дышу, значит, Гарри просто не может быть мертвым! Ведь он — мой воздух…

Этот гад что-то говорил. Глядел свысока на лежащее на траве тело и издевался, глумился… Никогда не слышала более неправдоподобной и более жалкой лжи. Мой Гарри, который был способен без единого стона вырвать из груди сердце и уйти, не оглядываясь, если только это поможет спасти мир… Он принял бы смерть, глядя ей прямо в лицо. Он за всю жизнь ни разу не струсил. И никогда бы не дрогнул! Это была не просто ложь — это было кощунство.

Меня всю трясло, я едва не бросилась на эту падаль, спасибо, кто-то из стоявших рядом удержал. До сих пор не знаю, кто это был. И в ту же секунду оглушительный, нереальный кошмар взорвался, как петарда. Молодчина Невилл, не подвел. Всегда знала, что он гораздо храбрее, чем все думают. Ну, и понеслось. Снова крики, грохот, вспышки заклятий, град стрел. Все смешалось, на меня налетела Гермиона, потом подбежала Полумна. И мы втроем снова оказались в самой гуще… Искаженное, страшное лицо хохочущей Беллатрисы мне иногда снится до сих пор. Когда ее заклятие пролетело в дюйме от моей головы, я даже не успела испугаться — страх парализовал меня лишь в следующее мгновение, когда мама, на ходу сбрасывая мантию, отшвырнула меня с дороги и сама бросилась в бой. Я не могла даже вздохнуть от ужаса — Фредди, Гарри, Люпин и Тонкс. Если еще и мама…

Страхи были напрасны: моя нежная, щедрая, заботливая, добрейшая мамочка разделала эту мерзкую ведьму, как ростбиф на кухонном столе. Это было великолепно и даже немного страшно, ведь мама разве только огонь не изрыгала. В общем, против нее у Беллатрисы не было ни единого шанса…

А дальше… Гарри вернулся. Мы с девчонками держались друг за дружку. Я чувствовала, как Гермиону всю колотит, она едва держалась на ногах. А я… Если честно, в том зале я наверное была единственной, кто не был шокирован его появлением. В мироздании просто все встало на свои места. Я ЗНАЛА. Если я дышу, если мое сердце бьется, значит, Гарри жив! Просто не могло быть по-другому, понимаете?

Он был в центре, стоял напротив той гниды, смотрел ему в глаза и говорил. Так спокойно, так просто. Безо всякого пафоса. Но каждое слово было заряжено невероятной силой и летело в пространство, как арбалетный болт. Как камень в воду, от которого потом расходятся круги. Я чувствовала эти волны, все их чувствовали. Гарри был такой… Не знаю даже, как описать. Он впервые действительно был Гарри Поттером. По-настоящему стал самим собой. Тем, кого я угадала и полюбила с первой же встречи. Прямая спина, отважный, пронзительный взгляд. Ни капли страха, сомнений или гнева. Полное самообладание и свобода. Это был мой Гарри. Он будто видел то, что было скрыто от других. Слушал пространство, отсчитывал секунды и ждал подходящего момента. А сила, которая кругами расходилась от него по залу, сворачивалась, сгущалась и концентрировалась в ладони, в которой он держал волшебную палочку…

Все кончилось мгновенно. Одним взрывом. И кольцо, сжимавшее всех нас, наконец лопнуло. И стало тихо. Я еще секунду или две просто смотрела на него. И знаете, все исчезло. И эта мощь, которую он излучал, и чудовищное напряжение, которым был заряжен воздух. Кажется, Гарри тяжело перевел дух, опустил плечи. И после этого мы все будто очнулись от цепенящего заклятия. И устремились к нему…

Первым был Рон, разумеется. Он налетел на него сзади, вцепился в плечи и заплакал, как ребенок. Я смогла лишь на несколько мгновений схватить его за руку, просто чтобы удостовериться, что это не сон. Что все происходит на самом деле. А потом я отошла в сторону, а Гарри утонул в огромной орущей толпе, которая рвала его на части. Он позволял им всё и не говорил ни слова… Да, в его духе — отдать всего себя, до последней капли. Только так он мог, наконец, все это закончить. И лишь после этого мы с ним могли начать всё сначала.

А что потом? Я всегда знала, что с ним не будет легко. Гарри никто не учил просить о помощи. Ему с детства вбивали в голову, что показать кому-то свою уязвимость и боль — это стыдно. Его боль для Дурслей была лишь поводом для насмешек. Он привык справляться со всем один, сцепив зубы.

В общем, Гарри по привычке наглухо зачехлился и замолчал. Очень долго молчал. Вначале попытался даже удрать от всех, закрылся на площади Гриммо, как в гробу… Потом позволил мне просто быть с ним рядом. Правда, иногда пытался изобразить грубияна — чтоб меня отогнать. Думал, что я уйду. Дурачок… А когда становилось совсем худо, прятал лицо у меня на плече и замирал. Мы с ним могли часами так сидеть. Лед таял медленно…

Его несколько лет мучили кошмары. Он очень долго не мог засыпать в одиночестве, а попросить кого-то побыть рядом было для него подвигом, сравнимым с убийством василиска… Но ему даже не нужно было просить. Мы понимали… Сначала его мама укладывала. Знаете, почти как малыша. Разве что колыбельные ему не пела… Гарри не мог ее оттолкнуть. И так понемногу научился принимать помощь и заботу. Перестал стесняться и сердиться. Потом Рон сидел с ним. Иногда я. И, конечно, у нас дома была лучшая коллекция сонных зелий в стране. Даже Рон, который всегда терпеть не мог зельеварение, стал экспертом по приготовлению самых разных снотворных отваров.

Гарри сильный. Наверное, самый сильный человек, которого я знаю. И, конечно же, он научился жить заново. Привык к тому, что у него есть семья, что его любят и всегда поддержат. Потихоньку оттаял, ожил, начал улыбаться. Видели бы вы, как они с Роном отрывались на нашей свадьбе, которую мы сыграли спустя два года! О том, как веселились два наших знаменитых жениха, до сих пор легенды ходят. Хотя, признаюсь честно, и мы с Гермионой тоже не сидели в сторонке…

Все хорошо. Правда. Он лучший муж и лучший отец, какого можно вообразить. От него невозможно скрыть даже малейшую занозу — он всегда чувствует, когда мне плохо. Когда я злюсь или расстроена. Когда мне нужна помощь. Нам всегда хорошо вместе. А для младшего поколения семьи Уизли Гарри — кумир и настоящая душа компании. Он часами возился с ними, пока они росли. Ползал на коленках по всему дому, строил настоящую железную дорогу, устраивал битвы на подушках. Когда внуки собирались у бабушки в «Норе», Гарри всегда был с ними. Да что там говорить! Они до сих пор беззастенчиво вьют веревки из «дяди Гарри», а нашей младшей, Лили Луне, достаточно состроить грустное личико — и папа уже готов в лепешку разбиться, чтобы его драгоценная девочка улыбнулась…

Кстати, Рон такой же сумасшедший папаша. Гермиона в первые годы еще пыталась призвать его к здравомыслию, но без толку. Так что строгие родители — это мы с Гермионой. Нашим папам это испытание оказалось не под силу.

Да, сейчас все хорошо. Но нельзя сказать, что прошлое осталось позади. Есть раны, которые не заживают до конца. У Гарри до сих пор бывают дни, когда чернота поднимается из темных глубин памяти… У него сразу меняются глаза. И мы все хорошо знаем этот застывший взгляд, обращенный куда-то вглубь себя. Но теперь он уже не прячется, как раньше. Теперь он знает, что если довериться другу, разделить с ним свою ношу, станет гораздо легче.

С Гарри непросто. Но он всегда слышит меня. Он каждый день учится. А я… Я люблю его. Любым. Всегда.

И Гарри знает это.