После Битвы. От первого лица (джен)

Со временем многие подробности стали тусклее, словно подернулись пылью времени. Если честно, трудно к этому возвращаться. Словно отодвигаешь люк, смотришь в черный, бездонный колодец самых невыносимых воспоминаний, а оттуда тебе в лицо — обжигающий холод, пронизывающий до костей… Я стараюсь никогда его не открывать. Не приближаться. Даже не смотреть туда, где виднеется тяжелая крышка этого колодца. Просто знаю, что он — ТАМ, в глубине сердца. Он всегда заперт, потому что я не позволяю этому леденящему холоду управлять моей жизнью. Я не позволяю себе вглядываться в эту тьму, потому что слишком хорошо ее знаю. Даже сейчас, спустя много лет.

Все спрашивают, каким я запомнил то утро, когда все закончилось. Улыбаются, ждут великих откровений, рассказа о каких-то невероятных ощущениях от победы. Но ничего такого не было. Я был на ногах больше суток и смертельно устал. Я жаждал лишь немного тишины и покоя. Лишь когда вышел из кабинета Дамблдора, я осознал, что умираю от голода. Хотелось закрыть глаза и упасть. Ну, примерно так оно и было. Правда, в башню Гриффиндора я в то утро так и не попал (на входе был какой-то незнакомый портрет, а я не знал пароля), но мадам Помфри любезно уступила мне свою комнату.

Лишь много времени спустя я узнал, что весь день, пока я спал, у моих дверей дежурили гриффиндорцы. Если честно, это все Невилл. Пришел, сел прямо на пол, с мечом в руках. И пообещал отрезать голову любому, кто издаст громкий звук и, не дай Бог, меня разбудит… Но Невилл тоже был измотан до предела, поэтому он так и уснул сидя, сжимая рукоятку меча. И тогда рядом с ним сел еще кто-то. И еще… Так они меня и охраняли, ребята-однокурсники. Это так… Тепло. По-настоящему. Хотя в этом и не было необходимости — я почти сутки спал, как убитый. Кажется, даже ни разу не пошевелился. И выйдя на рассвете следующего дня, обнаружил у двери Рона, который громко сопел, привалившись лбом к косяку. Я старался бесшумно проскользнуть мимо, но Рон почувствовал. Вздрогнул, проснулся, поднялся. И обнял меня. Молча. И долго-долго не отпускал. И, честно признаться, в тот момент я не хотел ничего другого, потому что это было… Как возвращение к жизни. Как самый лучший якорь.

Рон… Да некому было бы сейчас откровенничать, если бы не он! Ворчливый балбес оказался самым сильным из нас. Страшное, черное горе затапливало все вокруг, застилало солнце и заполняло легкие, мешая дышать. Я разваливался на куски, бедняга Джордж попросту сходил с ума. А Рон… Он держал нас обоих.

Мадам Помфри настаивала на том, чтобы я отправился в больницу св. Мунго, что мне нужна помощь целителей. Но разве порошки и зелья могут помочь от такой черноты внутри? Я отказался. Едва выдержал похороны павших. И удрал от всех в дом на площади Гриммо. Думал, просто отлежусь в одиночестве. Чтобы никто не видел меня таким. Чтобы никого не отягощать своей тьмой. Не осквернять всеобщую надежду и радость тем ужасом, который разрывал меня изнутри. Сейчас я понимаю, что это бегство было ошибкой, но тогда мне казалось, что этим я оберегаю, защищаю их…

За те два или три дня, проведенные в полном одиночестве, я едва не спятил. Нашел на чердаке огневиски (старые запасы Сириуса). Пил прямо из горлышка, потом кружил по заброшенному дому, пинал стены, бил какие-то вазы, орал на портрет Вальбурги Блэк такими выражениями, что даже эта мерзкая ведьма заткнулась… Швырял бутылки в стену с фамильным гобеленом и снова метался по дому до изнеможения. Бедняга Кикимер плакал, тщетно пытаясь меня унять. И сидел со мной по ночам, отгоняя дурные видения, которые изматывали и мучили меня.

Из черной воронки безумия меня вынула Джинни. Буквально — пришла, взяла за шкирку и как следует встряхнула. Она не причитала, не жалела, не уговаривала — просто велела немедленно встать и умыться. Таким тоном, что никто не смог бы ослушаться. А потом она снова притащила в Хогвартс. Помню, что я кричал на нее, что больше не могу, что ничего не хочу, чтобы все оставили меня в покое… Но едва вспышка ярости прошла, сразу осознал, что она права. Лучше заняться делом вместе с остальными, кто ремонтировал замок, чем ловить похмельных чертей и ссориться с портретом мадам Блэк…

Днем мы с Джинни работали, а после ужина уходили из замка, подальше от людей. Молча смотрели, как заходит солнце и появляются первые звезды. Это и было мое лекарство. Иногда тьма обступала со всех сторон, сгущалась и сдавливала так, что казалось, если я выпущу ее ладонь из рук, под ногами разверзнется бездна и я рухну вниз. Были минуты, когда ее руки, ее прикосновения были единственным, что вообще связывало меня с миром живых. Я не мог говорить, не чувствовал ничего, кроме чудовищной усталости и одиночества. Внутри будто все заледенело, превратилось в камень. Я не мог вспомнить, что такое радость или нежность. Внутри было так пусто и черно, будто это меня выжгло изнутри адским огнем, а не выручай-комнату… Джинни все понимала без слов. Она не торопила меня, не расспрашивала, не жалела, не дёргала. Она просто была рядом. Иногда я пытался ей грубить. Хотел улучить момент, когда она обидится, и удрать. Хотел уберечь ее, избавить от той тьмы, которая разъедала меня. Чтобы эта чернота никогда не коснулась ее сердца. Мне хотелось лишь одного — забыться, сгинуть в воронке похмельного безумия. Но она снова и снова целовала меня, гладила по голове и шептала: «Доверься мне, Гарри. Просто доверься мне…» И я слушался. Слепо. Без сопротивления, без раздумий. Потому что Джинни была единственным, что было на этом свете настоящее. Она и была — сама жизнь.

Примерно через неделю, когда Джорджу стало немного легче и его можно было оставить без постоянного присмотра, в замке снова появился Рон. Теперь меня согревали две самые яркие и горячие искорки. Два рыжеволосых солнца. Поэтому заледенелая пустота внутри стала потихоньку таять…

К тому моменту, когда из Австралии вернулась Гермиона с родителями, я уже больше месяца безвылазно жил в «Норе», окруженный самыми нежными заботами мистера и миссис Уизли. Это был уже июль. В некогда шумном, веселом и теплом доме тоже многое изменилось. Джордж ушел в себя и почти не выходил из комнаты — с ним могли общаться только Рон и Молли… А я частенько приходил к Артуру в сарай и молча смотрел, как он перебирает разные железки, что-то паяет, соединяет или разбирает. Однажды он вдруг прижал меня к сердцу. Руки у него задрожали… Потом он вздохнул и хрипло проговорил: «Спасибо…» А я даже не смог ответить. Но это было и не нужно.

День рождения я отмечать не хотел. Но Уизли все равно собрались вместе, накрыли стол. Молли испекла такой же восхитительный торт, как и год назад, на совершеннолетие. Даже Джордж съел кусочек с явным удовольствием. А после обеда Артур подарил мне то, о чем я не мог даже мечтать — стрелку с моим именем. Ну, для их волшебных часов, что показывают, где находится каждый член семьи. Стрелку с именем Фреда они нашли на полу, когда вернулись домой после похорон — она сама соскочила с крепления и выпала… И в тот день, когда мне исполнилось 18, Артур вставил в часы новую стрелку. С моим именем. Кажется, я тогда даже не стал скрывать слезы…

Рон где-то раздобыл и вручил мне забавное зеркальце, которое либо делает комплименты и отпускает ехидные шуточки, либо подбадривает, если в нем отражается совсем уж унылая физиономия. Оно здорово меня развлекало, когда брился перед ним каждое утро…

Предусмотрительная Гермиона подарила мне сомнарус. На вид это был симпатичный сувенир из нескольких колец, скрепленных осью, похожий на астролябию. Его стеклянные кольца, напоминающие бублики, были наполнены каким-то особенным песком, который Гермиона контрабандой привезла из Австралии. Достаточно было чуть крутануть одно из колец, как весь прибор начинал вращаться. И песок внутри колец, приходивший в движение, издавал еле слышный шелест. «Работающий сомнарус изгоняет все дурные сновидения, — объяснила Гермиона. — Этот песок есть только в Австралии. Тот, который добывают в Европе, даже вполовину не такой эффективный. Поэтому я привезла немного. И попросила мистера Уизли помочь…»

Скажу прямо: без сомнаруса мы вряд ли пережили бы то тяжелое лето. Волшебный поглотитель кошмаров кочевал из моей комнаты в комнату Джорджа, где, признаться, оставался гораздо чаще. И стал для него настоящим спасением…

Пожалуй, пора закрыть крышку колодца. Простите. Лучше не взбалтывать, не поднимать со дна этот темный осадок. Тьма, знай свое место… Одно я знаю твердо: если бы не семья, меня бы здесь не было. Молли, которая обнимала меня, как родного сына. Артур, который отвлекал меня и учил разным магловским премудростям. Немногословный и теплый старина Билл, который без единого возгласа отдал в наше распоряжение коттедж «Ракушка» на все лето. И, конечно, Рон, Джинни и Гермиона, державшие меня каждую секунду, когда под ногами разверзалась пропасть.

Без них я бы не выжил.

Да что рассказывать-то… Не дай Бог никому пережить такую ночь. Беготня, взрывы, крики, стены падают. Стоны раненых, тела погибших. Внутри поминутно вспыхивает то горе, то ярость такой силы, что еще немного и тебя просто разорвет в клочья…

Фред сгинул в черноте той ночи. Джордж еще лет пять после этого вообще света белого не видел… Наш Тедди в одно мгновение остался круглым сиротой. Как начнешь вспоминать, в глазах темнеет.

Мы с Гермионой метались по всему замку, искали Гарри, а потом наткнулись на Невилла. Он сказал, что видел, как Гарри куда-то отлучился и велел ему убить змею… Это был первый и последний раз, когда я видел Гермиону в таком состоянии. Все тормоза отказали. Мы с Невиллом едва удерживали ее вдвоем, а она вопила, требовала, чтобы мы отпустили ее в лес, что она пойдет с ним… А спустя час в замок пришел Хагрид. И принес Гарри. Я таращился и пытался осознать то, что вижу. Все это просто в меня не помещалось. Если Гарри мертв, то почему жив я сам? Если его нет, зачем вообще все это? Какой-то полный идиотизм. Что значит, Гарри мертв? Этого ведь просто не может быть. Все исчезло, будто в гигантской чернильнице. Смысл, свет, воздух, люди. И только когда этот паршивый гад начал что-то плести про Гарри, мол, он хныкал, умолял о пощаде и все прочее, меня будто по морде поленом треснули. И все чернила одномоментно вспыхнули, как лучший фейерверк Фреда и Джорджа. Больше никогда в жизни я не чувствовал такой ярости, как тогда. «Что ж ты плетешь-то, сукин сын. Будто я не знаю Гарри. Уж он-то наверняка сумел умереть, как мужчина. Думаешь, что все кончено? Черта с два…» Снова завязалась заварушка, опять грохот, звон стекла и свист заклятий. И вдруг у них что-то сломалось: Джордж с Ли Джорданом связали Яксли, мы с Невиллом упаковали Сивого, а Флитвик одним ударом уложил скотину Долохова…

Я никому никогда не говорил об этом. Но когда все разгорелось вновь, а пожиратели посыпались один за другим, как семечки, у меня в голове билась только одно: «Гарри». Я беззвучно орал его имя куда-то в пространство, и каждый поверженный пожиратель был для меня доказательством того, что Гарри меня слышит. Словно он по-прежнему в гуще схватки, вместе с нами. И помогает нам. Каждый раз, когда над головой летел зеленый луч, в голове вспыхивало: «Гарри! Не уходи далеко, дружище, дождись меня…»

А потом — сами знаете. Он вдруг возник из ниоткуда. Кажется, Невилл не дал мне упасть, ноги не держали… Это было что-то невообразимое, непонятное. Мы же видели его мертвым, понимаете! А он снова стоял перед нами. И… Сила, которая от него исходила. Я больше никогда не видел ничего подобного. Мы все, кто был в зале, просто вжались в стены и тут же забыли, как дышать. Боялись пошевелиться, старались расслышать каждый его вздох, каждое слово… А сила, которую излучал Гарри, расходилась по залу кругами, наполняла пространство, закручивалась спиралью. А потом — один крик, грохот. И всё. Пружина лопнула и всё закончилось. Труп на полу и Гарри, выжатый, ослабевший, стоит в лучах рассветного солнца, опустив плечи…

Я не помню, как рванул вперед. Но когда вцепился в него, когда ощутил, что он действительно живой, теплый, из плоти и крови… Я будто родился второй раз. Из него будто вся энергия вышла. Просто стоял молча, а его тянули в разные стороны, будто каждый стремился оторвать от него кусок получше. А мне хотелось схватить его в охапку, утащить подальше, спрятать. Огромная толпа теснилась вокруг, невозможно было вырвать Гарри у всех этих людей, как я ни пытался. Его терзали все утро, а он молча терпел. Откуда силы, так и осталось загадкой…

Что потом? Тяжко было, если честно. Гарри сбежал сразу после похорон, решил, что требовать к себе внимания это эгоизм, что он не должен никого напрягать… Я бы бросился за ним и приволок обратно, но Джордж в те дни был совершенно невменяемый, его нельзя было оставить даже на минуту. Я хоть как-то мог с ним сладить. Джинни ухаживала за матерью, папа был с Перси…

Помню, что мы вернулись домой, а стрелка из часов с именем Фреда лежит на полу кухни. Мама подняла. Ей стало плохо. Но вообще они с отцом держались героически. А вот Джордж… Он закрылся у себя и вообще перестал выходить. Не ел, не разговаривал. Мама пыталась — без толку. «Да, мам. Хорошо, мам. Потом…» и все в том же духе. Односложные ответы одним и тем же бесцветным тоном. И взгляд пустой…

Вечером я слышал, как на плече отца рыдает мама. «Я не могу его потерять, не могу…» Не выдержал. Вломился к Джорджу, как тролль в туалет. Он был, как призрак. Серый, осунувшийся. «Мы с Фредди заняты, ты нам мешаешь, Рон!» Понимаете, он… В общем, с зеркалом шептался. Полная психушка. Первым делом я, разумеется, расколотил это зеркало. Ох, Мерлиновы кальсоны, как же Джордж на меня орал… Я думал, дом рухнет. Осколки пытался схватить. Пришлось силу применить. Но этот взрыв… В общем, сработало. Пришлось еще три или четыре дня провести с ним, но зато его кошмарное оцепенение закончилось. Когда он заплакал, я вздохнул с облегчением…

Мы с ним каждый день ходили на аллею павших. К Фредди. Он часами мог там сидеть. Молча. Как тень. Я не видел ничего страшнее…

Потом стало чуть полегче. Джорджи заговорил с мамой, потом с отцом, стал спускаться к обеду, и стало понятно, что дело пошло на поправку. Ну, и я рванул к Гарри. Я едва мог его узнать, если честно. Не, он был совершенно адекватный, ничего такого. Но все равно жутко. Даже трудно объяснить. Ну, будто от человека только черно-белая штриховка осталась. Говорил вежливо, ровно так, безо всяких эмоций. Полнейшая отключка. Джинни выгуливала его по вечерам, он послушно ходил с ней, как собака. Попросишь сесть — сядет. Попросишь что-то сделать — сделает. А глаза пустые. Ну, в общем, я забрал его в «Нору», чтоб не метаться между Хогвартсом и домом. Как ни странно, но Гарри начал подавать признаки жизни, только когда Джорджа увидел, его состояние… Мы проговорили с ним всю ночь. Тогда, наконец, в Гарри сломался «супермен». Он снова стал собой. Настоящим. Знаете, передо мной тогда был будто не взрослый парень, а совсем мальчишка, который до смерти испугался ночной грозы… Доверчивый, как котенок. Идиот, он ведь еще прощения у меня просил, что грузит меня своими трудностями. А я ругался шепотом, на чем свет стоит. Чтоб не разрыдаться, как маленькому…

Как я с этим справлялся? Будто у меня были какие-то другие варианты. Гарри надо было собирать по кускам. Про Джорджа я вообще молчу… Что еще мне было делать? Сжать зубы и волочь. А как иначе-то? Или я похож на урода, который распустит нюни и бросит брата на съедение дементорам? Черта с два…

Меня Гермиона в то лето спасла. Когда вернулась из Австралии. Мы решили все вместе пару недель в «Ракушке» пожить, у моря. Джинни приглядывала за Гарри, а меня Гермиона взяла в оборот. Ох, если бы не она…

Да, все уже в прошлом. Проехали. Конечно, иногда и ко мне это возвращается. Я ж тоже не из железа. Но к этому привыкаешь. Как человек привыкает жить без ноги или без глаза. Я привык каждый день скучать по Фредди и приглядывать за Джорджем и Гарри. И если я должен держать их, значит, буду держать.

Джордж — мой брат. И я люблю его.

А Гарри… Он просто Гарри. Он даже больше, чем брат. Мы же с ним как две стороны одного галлеона. Я без него никак. И он без меня.

Так и живем.

Если рассказать честно о том, что мы тогда пережили, то половина текста будет состоять из отборных ругательств, а вторая половина — из истошного воя…

Гарри пропал на целый год. Я изнывала на дурацких уроках, терпела хамство Кэрроу, и каждый день сгорала от тревоги за мое самое драгоценное «Нежелательное Лицо Номер Один». И за брата, ушедшего с ним. И за свою лучшую подругу, объявленную в розыск как крайне опасную преступницу… Отсутствие новостей, как известно, тоже новость. И каждый раз, не обнаружив на первой полосе «Ежедневного пророка» ни единого слова о поимке Гарри, я могла перевести дух. И ждать следующего утра…

И в ту ночь я впервые за много месяцев увидела его в выручай-комнате. Мы на миг встретились взглядами. Изумрудная вспышка самого обжигающего пламени — и он снова отвел глаза. Но я все поняла: ничто не изменилось. Ни наша любовь, ни его решимость. И в ту минуту он по-прежнему продолжал свой путь. Исполнял свое проклятое предназначение. Свой долг. Гарри всегда был таким, и я всегда это знала. Пока он не отдаст другим людям все, что должен, до последней капли, он не остановится. Не обернется. И бессмысленно терзать его хныканьем, уговорами или претензиями. Это не заставит его передумать — лишь сделает ношу вдвое тяжелее. Нет, я лучше умру, но никогда не добавлю даже грамма к грузу, который он несет на своих плечах… Он никогда не жалуется, просто тащит, сцепив зубы. Вечная самоотверженность, вечное геройство, доходящее до идиотизма. Наверное со стороны это выглядит красиво. Эдакий романтический герой без страха и упрека. Лишь я знаю, какой страшный огонь пожирал его сердце, когда он усилием воли отрекся от счастья, от любви, от жизни. Когда отпустил меня. Вернее, пытался отпустить — ни одной секунды я не чувствовала себя свободной от него. Мне никогда и никто не был нужен, кроме Гарри. И он знает это…

В ту ночь я была со всеми. С годами сама битва сбилась в памяти в бесформенный комок из взрывов, пыли, криков, чудовищного страха и не менее чудовищного гнева. Мы сражались, пытались защититься, выжить. Помочь другим… И то страшное затишье. Мертвый Фредди с улыбкой на посиневших губах. Почерневший, будто сгоревший заживо Джордж… Стоны раненых среди горящих руин, их нужно было вытащить, успокоить, отнести в укрытие. Я была там, вместе со всеми. Плакала, утешала маму, потом пыталась помочь раненым. Но, если честно, все это имело какой-то смысл только потому, что где-то в чернильной тишине той ночи я постоянно слышала дыхание Гарри. Просто знала, что он жив. Потому что из биения его сердца была соткана вся моя вселенная.

А потом — ЭТО. Рыдающий Хагрид, а у него на руках… Даже сейчас все внутри начинает болеть, как вспомню. Это было противоестественно, страшно и странно: я своими глазами видела его тело, видела безутешное горе Хагрида, который прижимал его к сердцу. А мозг все равно отказывался обрабатывать эту информацию. Весь мой организм отторгал эту картину, эту реальность. Если я дышу, значит, Гарри просто не может быть мертвым! Ведь он — мой воздух…

Этот гад что-то говорил. Глядел свысока на лежащее на траве тело и издевался, глумился… Никогда не слышала более неправдоподобной и более жалкой лжи. Мой Гарри, который был способен без единого стона вырвать из груди сердце и уйти, не оглядываясь, если только это поможет спасти мир… Он принял бы смерть, глядя ей прямо в лицо. Он за всю жизнь ни разу не струсил. И никогда бы не дрогнул! Это была не просто ложь — это было кощунство.

Меня всю трясло, я едва не бросилась на эту падаль, спасибо, кто-то из стоявших рядом удержал. До сих пор не знаю, кто это был. И в ту же секунду оглушительный, нереальный кошмар взорвался, как петарда. Молодчина Невилл, не подвел. Всегда знала, что он гораздо храбрее, чем все думают. Ну, и понеслось. Снова крики, грохот, вспышки заклятий, град стрел. Все смешалось, на меня налетела Гермиона, потом подбежала Полумна. И мы втроем снова оказались в самой гуще… Искаженное, страшное лицо хохочущей Беллатрисы мне иногда снится до сих пор. Когда ее заклятие пролетело в дюйме от моей головы, я даже не успела испугаться — страх парализовал меня лишь в следующее мгновение, когда мама, на ходу сбрасывая мантию, отшвырнула меня с дороги и сама бросилась в бой. Я не могла даже вздохнуть от ужаса — Фредди, Гарри, Люпин и Тонкс. Если еще и мама…

Страхи были напрасны: моя нежная, щедрая, заботливая, добрейшая мамочка разделала эту мерзкую ведьму, как ростбиф на кухонном столе. Это было великолепно и даже немного страшно, ведь мама разве только огонь не изрыгала. В общем, против нее у Беллатрисы не было ни единого шанса…

А дальше… Гарри вернулся. Мы с девчонками держались друг за дружку. Я чувствовала, как Гермиону всю колотит, она едва держалась на ногах. А я… Если честно, в том зале я наверное была единственной, кто не был шокирован его появлением. В мироздании просто все встало на свои места. Я ЗНАЛА. Если я дышу, если мое сердце бьется, значит, Гарри жив! Просто не могло быть по-другому, понимаете?

Он был в центре, стоял напротив той гниды, смотрел ему в глаза и говорил. Так спокойно, так просто. Безо всякого пафоса. Но каждое слово было заряжено невероятной силой и летело в пространство, как арбалетный болт. Как камень в воду, от которого потом расходятся круги. Я чувствовала эти волны, все их чувствовали. Гарри был такой… Не знаю даже, как описать. Он впервые действительно был Гарри Поттером. По-настоящему стал самим собой. Тем, кого я угадала и полюбила с первой же встречи. Прямая спина, отважный, пронзительный взгляд. Ни капли страха, сомнений или гнева. Полное самообладание и свобода. Это был мой Гарри. Он будто видел то, что было скрыто от других. Слушал пространство, отсчитывал секунды и ждал подходящего момента. А сила, которая кругами расходилась от него по залу, сворачивалась, сгущалась и концентрировалась в ладони, в которой он держал волшебную палочку…

Все кончилось мгновенно. Одним взрывом. И кольцо, сжимавшее всех нас, наконец лопнуло. И стало тихо. Я еще секунду или две просто смотрела на него. И знаете, все исчезло. И эта мощь, которую он излучал, и чудовищное напряжение, которым был заряжен воздух. Кажется, Гарри тяжело перевел дух, опустил плечи. И после этого мы все будто очнулись от цепенящего заклятия. И устремились к нему…

Первым был Рон, разумеется. Он налетел на него сзади, вцепился в плечи и заплакал, как ребенок. Я смогла лишь на несколько мгновений схватить его за руку, просто чтобы удостовериться, что это не сон. Что все происходит на самом деле. А потом я отошла в сторону, а Гарри утонул в огромной орущей толпе, которая рвала его на части. Он позволял им всё и не говорил ни слова… Да, в его духе — отдать всего себя, до последней капли. Только так он мог, наконец, все это закончить. И лишь после этого мы с ним могли начать всё сначала.

А что потом? Я всегда знала, что с ним не будет легко. Гарри никто не учил просить о помощи. Ему с детства вбивали в голову, что показать кому-то свою уязвимость и боль — это стыдно. Его боль для Дурслей была лишь поводом для насмешек. Он привык справляться со всем один, сцепив зубы.

В общем, Гарри по привычке наглухо зачехлился и замолчал. Очень долго молчал. Вначале попытался даже удрать от всех, закрылся на площади Гриммо, как в гробу… Потом позволил мне просто быть с ним рядом. Правда, иногда пытался изобразить грубияна — чтоб меня отогнать. Думал, что я уйду. Дурачок… А когда становилось совсем худо, прятал лицо у меня на плече и замирал. Мы с ним могли часами так сидеть. Лед таял медленно…

Его несколько лет мучили кошмары. Он очень долго не мог засыпать в одиночестве, а попросить кого-то побыть рядом было для него подвигом, сравнимым с убийством василиска… Но ему даже не нужно было просить. Мы понимали… Сначала его мама укладывала. Знаете, почти как малыша. Разве что колыбельные ему не пела… Гарри не мог ее оттолкнуть. И так понемногу научился принимать помощь и заботу. Перестал стесняться и сердиться. Потом Рон сидел с ним. Иногда я. И, конечно, у нас дома была лучшая коллекция сонных зелий в стране. Даже Рон, который всегда терпеть не мог зельеварение, стал экспертом по приготовлению самых разных снотворных отваров.

Гарри сильный. Наверное, самый сильный человек, которого я знаю. И, конечно же, он научился жить заново. Привык к тому, что у него есть семья, что его любят и всегда поддержат. Потихоньку оттаял, ожил, начал улыбаться. Видели бы вы, как они с Роном отрывались на нашей свадьбе, которую мы сыграли спустя два года! О том, как веселились два наших знаменитых жениха, до сих пор легенды ходят. Хотя, признаюсь честно, и мы с Гермионой тоже не сидели в сторонке…

Все хорошо. Правда. Он лучший муж и лучший отец, какого можно вообразить. От него невозможно скрыть даже малейшую занозу — он всегда чувствует, когда мне плохо. Когда я злюсь или расстроена. Когда мне нужна помощь. Нам всегда хорошо вместе. А для младшего поколения семьи Уизли Гарри — кумир и настоящая душа компании. Он часами возился с ними, пока они росли. Ползал на коленках по всему дому, строил настоящую железную дорогу, устраивал битвы на подушках. Когда внуки собирались у бабушки в «Норе», Гарри всегда был с ними. Да что там говорить! Они до сих пор беззастенчиво вьют веревки из «дяди Гарри», а нашей младшей, Лили Луне, достаточно состроить грустное личико — и папа уже готов в лепешку разбиться, чтобы его драгоценная девочка улыбнулась…

Кстати, Рон такой же сумасшедший папаша. Гермиона в первые годы еще пыталась призвать его к здравомыслию, но без толку. Так что строгие родители — это мы с Гермионой. Нашим папам это испытание оказалось не под силу.

Да, сейчас все хорошо. Но нельзя сказать, что прошлое осталось позади. Есть раны, которые не заживают до конца. У Гарри до сих пор бывают дни, когда чернота поднимается из темных глубин памяти… У него сразу меняются глаза. И мы все хорошо знаем этот застывший взгляд, обращенный куда-то вглубь себя. Но теперь он уже не прячется, как раньше. Теперь он знает, что если довериться другу, разделить с ним свою ношу, станет гораздо легче.

С Гарри непросто. Но он всегда слышит меня. Он каждый день учится. А я… Я люблю его. Любым. Всегда.

И Гарри знает это.

Битва за Хогвартс. Хорошенькая задачка…

Не каждому выпадает шанс рассказать о собственной смерти. Но мой врач давно меня предупреждал, что однажды мне обязательно нужно будет сделать это. Вынуть это, вывернуть наизнанку, вытряхнуть из себя. Почему бы не сделать это сейчас?

Я умер в ту ночь.

Нет, это не красивое выражение и не преувеличение.

Первый раз в жизни мы с ним были порознь. Не спрашивайте — я не помню, почему так вышло. Почему меня не было рядом с ним в тот миг. Где я был…

В первые годы мне часто снилось, что я бегу по коридорам Хогвартса, пытаюсь его найти. А когда наконец нахожу, протягиваю руки, он улыбается, взмывает вверх и улетает через разбитое окно… Он всегда в своей старой спортивной мантии для квиддича. Алое пятно его мантии исчезает в черноте ночного неба, а я остаюсь стоять внизу и смотрю в это проклятое окно.

Кажется, я до сих пор там стою. Хотя прошла чертова прорва времени.

Он ведь не просто мой брат — он это я. Лучшая часть меня самого.

Это была не боль — это смерть. Я был вырван из своего тела. Туловище без души — самое главное он унёс с собой.

Я хотел последовать за ним. Великий Мерлин! Это всё, чего я хотел. Но когда схватка разгорелась вновь, мы щелкали этих мразей, как тараканов, одного за другим, без всякого ущерба. И — что за проклятье! — у меня ни единой царапины.

Что было потом? Я почти ничего не помню. Какие-то обрывки. Большой зал и его бледное лицо в гробу. Кладбище. Мамины рыдания. А дальше — черный провал. Где я был и что делал? Лучше спросите у Рона. Он все это видел. Первое, что встает перед глазами, когда я пытаюсь восстановить события в памяти — это драка с Роном. Помню звон разбитого стекла. Как он со всей дури съездил мне по морде, а потом связал простыней, опрокинул на пол и молча сидел рядом, слушая все, что я думаю о жизни, о смерти, о нем, об этом чертовом мире и о своей чертовой судьбе. В конце концов я устал и охрип, а он просто сгреб меня в охапку и разрыдался. И его слезы… Они были горячее, чем расплавленный металл. Мне казалось, что ожоги на коже навсегда останутся.

Мы несколько дней боролись. Я не хотел жить, а он вломился в мою гробницу — простите, в комнату! — и прямо с порога отказал мне в праве умереть. Наотрез. Без обсуждений. И все-таки победил, паршивец. Рон вернул меня в мое собственное тело. Не отходил от меня даже на минуту. Я ненавидел его за то, что он не дает мне уйти туда, к нему…

В конце концов Рон разделил меня с ним. Заставил разжать пальцы и отпустить край алой спортивной мантии, позволить ему ускользнуть от меня в темное небо… Это было как вторая смерть. И — новое начало, от которого я отказывался с такой яростью. Согласиться жить в мире, где больше нет его? Ни за что! Я бы никогда не согласился, если бы не Рон. Я засыпал и просыпался на его плече, в его крепких, горячих руках. Он постоянно сидел рядом. Кормил. Поил. Заставлял умываться, помогал бриться и одеваться. И так день за днем. Потом укладывал в постель, поил сонным отваром и обнимал. Он храпел мне в ухо, но даже на мгновение не разжимал руки. Просыпался от моих криков, успокаивал. Снова обнимал. И так ночь за ночью.

Однажды утром я проснулся чуть раньше него. Лежал и слушал его сопение. Рон вцепился в меня, как клещ. Намертво. Упрямо. И рядом с ним было так тепло. Так спокойно. Внезапно я почувствовал нестерпимый стыд, такой, что впору было башкой об стену биться. Он всегда был такой… Немножко нелепый, что ли. Но в ту минуту он был такой теплый и до такой степени родной, что я в одно мгновение осознал, что вел себя, как последний эгоист. Что ему тоже чертовски больно, а мне было на это плевать. Что он будет сидеть со мной в обнимку до конца жизни, но ни за что не даст мне сгинуть. Что он мой брат. И он любит меня. Я никогда не ценил его по-настоящему, а он вломился в мой ад, разнес в щепки мой гроб и наотрез отказался уходить.

Он любил меня, черт подери. А я любил его.

Слезы сами хлынули. Я даже не успел осознать. Рон тут же проснулся, встрепенулся, обнял меня еще крепче и зашептал: «Я здесь, брат. Я здесь, я рядом…» Как и все ночи до того.

Я обнял его крепко-крепко. В первый раз за те дни. А потом плакал, пока в организме не кончилась вся жидкость. Оплакивал свое поражение и изнывал от чувства вины. Задыхался от нежности. От горя. От благодарности.

С того дня все потихоньку стало меняться.

Он победил. Малыш Ронни оказался настоящим львом.

Он не знает, разумеется, но Анджелина называет его моим Патронусом. «Эй, Джорджи, твой Патронус прислал сову. Поступил новый заказ из Будапешта». Что ж, нельзя найти определение точнее. Теперь он совладелец «Вредилок», крутой бизнесмен. Ничего этого не было бы, если бы не он. Когда я не мог сотворить даже простейшее «репаро», Рон каждый день заставлял меня ходить в Косой переулок. Ремонтировать поврежденный магазин, восстанавливать товары. Вспоминать рецепты и переписывать их от руки. Потом магия ко мне вернулась. И я учил его всему тому, что мы раньше делали вдвоем. Я злился, ругался, когда у Рона не получалось. Но он не сдавался и вскоре я уже с удивлением наблюдал, как из сделанной им хлопушки вылетают великолепные разноцветные бабочки…

Помню, мы как-то говорили с Роном, сидя вечером на крыльце. «Он наверное презирает меня за слабость», — посетовал я. «Неизвестно, что бы он делал на твоем месте, — тут же проворчал Рон. — И из какой задницы пришлось бы его вытаскивать…»

Мой Патронус. Долговязый, лохматый. Рыжий. С дурацкими шуточками и еще более дурацким ворчанием по любому поводу. Упрямый, как тролль. Теплый, как печка.

Только ради него стоило попробовать остаться в живых, знаете.

Я всем ему обязан. Тем, что дышу. Что не заперт в психушке, а живу как нормальный (ну, почти) человек. Что магазин — единственное, что осталось — не развалился, и по-прежнему работает и даже процветает. Да если бы не Рон, я бы и не женился. Тоже его рук дело. Анджелина тоже никак не могла научиться жить в мире без него. И я не мог. Так и покатилось… Она помогала мне, а я — ей. И однажды мы решили: раз уж он удрал и оставил нас здесь, лучше скоротать время вместе. Сначала вдвоем. Потом появился младший. Потом моя малышка Рокси… Так потихоньку и втянулись.

Стало ли легче? Не знаю. Иногда кажется, что да. Когда Рокси сверкает своими глазами-бусинками и поет мне свои уморительные песенки, я чувствую себя таким счастливым, что, кажется, еще немного и снова смогу сотворить патронуса… Но — нет. Не могу. Вряд ли когда-нибудь сумею. Я многое теперь не могу. И даже сейчас я порой думаю о том, что это чересчур. Ни один человек на земле не должен испытывать ничего подобного. Но потом в магазин вваливается Ронни, я слышу, как он выдает своим басом какую-нибудь смешную глупость. И мы хохочем…

Едва появляется мой Патронус — тьма отступает. Всегда.

Он также и на Гарри действует, знаете. Когда я смотрю на них вместе, всегда вспоминаю себя и… Тяжело произносить его имя. Да. Нас с Фредди. Мы родились вместе и всегда были, как единое целое. А эти двое, как два блуждающих огонька — нашли, узнали друг друга и слиплись намертво, как две карамельки на солнце. Такие же половинки. Иногда даже чувствую ревность, но это так… Минутный постыдный эгоизм. Сердца у Ронни на всех хватает с избытком. А что касается Гарри — я лучше второе ухо себе отрежу, и язык заодно, чем отниму у него хотя бы крупицу радости. Он хоть и не рыжий, но все равно мой брат. И я люблю его так же, как Билла, Чарли или Перси. Почти так же, как Рона.

А Фредди…

Я по-прежнему его тень. А он по-прежнему моя душа. Если бы не знал, что однажды встретимся, вообще не стал бы продолжать всю эту бессмысленную тягомотину. Но — знаю. Иногда шепчусь с ним по привычке (когда Рон не видит). Уверен, что он меня слышит. Однажды, помню, сидел на складе и шепотом жаловался ему на что-то. И тут же со стола упала коробка хлопушек. Ох и громкий был ответ на мое нытье… После того случая появилась целая линейка новых товаров. Спасибо, отличную идею подкинул.

Вы, конечно, можете считать, что я просто свихнулся. Дело ваше. Я точно знаю: он рядом. Всегда. Иначе я бы давно лежал в той же могиле, рядом с ним. Я чувствую, что он рядом. Просто теперь по-другому. Как чувствую? Да очень просто. Мы же одно целое. И потом, если представить, что меня бы тогда убили, а он бы остался… Я бы ни шагу от него не сделал! Не придумали еще во вселенной таких клещей, которыми можно было бы оторвать меня от него. Так что он точно где-то рядом. Жаль, что нельзя ни увидеть, ни поговорить. Хоть на одно мгновение…

Придется потерпеть. Доковылять до финиша своим ходом. Время пройдет, однажды я приползу к нему ветхим стариканом. А он будет таким же, как я. Как и всегда. «Ух, какой ты дряхлый, — усмехнётся он в седую бороду. А я отвечу, что все равно выгляжу лучше, чем он.

И мы снова будем вместе. Дред и Фордж.

Что вам еще сказать… Нас нельзя разделить, понимаете?

Нельзя. Только поэтому я жив.

При воспоминаниях о той ночи на меня всегда наваливается чудовищная усталость. Никогда больше я не чувствовала такого перенапряжения, такого страха, такой ярости и боли, как тогда. Еще когда мы летели из «Гринготтс» на драконе, мы уже были вымотаны и мечтали только о том, чтобы упасть и заснуть. Но, увы, спать в ту ночь не пришлось никому…

Глаза Рона в момент смерти Фреда.

Глаза Гарри, когда он слушал обвинения и ультиматум Темного лорда.

Безумное лицо Беллатрисы.

Вот что навсегда врезалось в мою память.

Было много кошмарного, непереносимого, но Рон, рыдающий, задыхающийся от горя и гнева, Гарри, совершенно опустошенный, без кровинки в лице… Я ощущаю боль, едва вспоминаю об этом. А еще вину — за то, что по возвращении в замок выпустила Гарри из виду, что мы тогда оставили его наедине с собственными мыслями. Но я не могла бросить Рона и Джинни, понимаете? Они оплакивали Фреда, мне нужно было поддержать их.

А Гарри воспользовался моментом. И улизнул. О, я точно знаю, что он все для себя решил в ту минуту, когда услышал тот жуткий голос! И едва стоило нам отвлечься, он тут же исчез, растворился. Оставил нас, чтобы выполнить условия Темного лорда и выкупить наши жизни ценой собственной… Воспоминания Снейпа стали лишь последней деталью в мозаике, ответом на многие вопросы. Финальной точкой. Но, что бы там ни думали остальные, эти откровения никак не повлияли на его решение — оно было принято намного раньше. Едва мы вошли в замок.

Я почти сразу это осознала, но все-таки потребовалось четверть часа, чтобы Рон немного пришел в себя и снова обрел способность мыслить. Те самые потерянные минуты, в сущности, и решили исход дела… Да, потом мы искали Гарри. Но, когда мы примчались к кабинету Дамблдора, его уже не было. Мы бестолково метались по замку, расспрашивая каждого встречного, и с каждой минутой уходила надежда на то, что мы его обнаружим. В конце концов у входа в Большой зал Рон налетел на Невилла, который и рассказал нам о своей встрече с Гарри. И самые страшные предположения подтвердились…

Он ушел, не сказав ни слова, тем самым избавив нас от мук выбора. Самого кошмарного и непереносимого выбора, который только обрушиться на человека. Пожертвовать другом ради спасения остальных. Спасти друга и подвергнуть остальных смертельной опасности… Задача без правильного ответа. И он решил ее сам, отлично понимая, что ни Рон, ни я не позволили бы ему сделать ни шагу. Либо пошли вместе с ним. И Гарри, разумеется, не мог этого допустить.

Во всем этом я, конечно же, разобралась потом, когда все закончилось. Но в то мгновение, когда Невилл рассказал нам о своей встрече с Гарри… Мысль о том, что я никогда больше его не увижу, взорвалась внутри как бомба. Помню, что Рона всего трясло, как в лихорадке. А Невилл смотрел на нас и еще долго не понимал, почему я кричу и плачу. Будто наотрез отказывался принимать страшную реальность. Он не мог выговорить ни слова…

В ту ночь я поняла, что бывают вещи гораздо страшнее смерти. Потери, которые невозможно принять и пережить. Боль, которая разрушает, ломает, уничтожает тебя изнутри. Когда Хагрид принес Гарри… Знаете, был миг, когда всех захлестнуло отчаянье. Безнадежность. Это было хуже, чем поцелуй дементора… Но всего лишь миг. Потом Волдеморт принялся глумиться над Гарри, Рон едва не воспламенился от ярости, слушая его мерзкую ложь. И потом, конечно, наш Невилл и его невиданная отвага…

Когда все побежали и снова завязалась драка, я нашла Джинни. Мне нужно было увидеть ее, хоть на мгновение. Если честно, я очень боялась за нее. Опасалась, что известие о смерти Гарри совершенно ее сломит. Но Джинни меня удивила — она, кажется, даже не плакала. Не позволила себе даже согнуться. В ней горела та же ярость, которой пылал Рон. Вокруг них двоих, кажется, даже воздух был наэлектризован.

А потом — вы знаете. Беллатрису, с которой мы сражались втроем, в итоге уничтожила миссис Уизли. Вот где горе и любовь действительно превратились в неудержимый огонь. Ни сила, ни безумие, ни блестящее владение темными искусствами не могли противостоять тому пламени, которым горела Молли Уизли в ту минуту. Она стояла у тела своего погибшего сына, она только что видела мертвого Гарри и на ее глазах едва не погибла ее любимая дочь… Без шансов. Такие испытания либо непоправимо ломают, либо придают такую силу, против которой никому не устоять. Думаю, она могла бы и Волдеморта разделать, если бы Гарри не вмешался.

Когда я его увидела… Я не могла это понять. В первое мгновение даже мелькнула дурная мысль, что Гарри решил стать призраком. Но это было так на него не похоже! Он бы не испугался сделать шаг вперед, никогда бы не испугался. И не стал бы терзать ни себя, ни нас бесплодными сожалениями. Не променял бы реальность на иллюзии… Нет, он был живой. Настоящий. Но все равно это был словно другой человек. Какой-то новый, знаете. Было впечатление, что Гарри даже стал выше на несколько дюймов. Я видела его в самых разных передрягах, но он никогда не был таким, как тогда… Трудно объяснить. Сила невероятная. Я наверное даже не вздохнула ни разу, пока они кружили, глядя друг на друга, когда Гарри так спокойно, безо всякой злости или нервозности, объяснял Волдеморту весь расклад. Он говорил так, будто уже победил. Он полностью контролировал это пространство, эту схватку, эту силу, которая скручивалась вокруг них гигантскими кольцами и вжимала нас в стены. Каждый, кто видел и слышал Гарри в ту минуту, понимал, что Гарри победил. Все, кроме Волдеморта — тот еще трепыхался, пытался глумиться, задеть побольнее. Но Гарри был для него абсолютно недосягаем, скрыт, будто под непроницаемым колпаком. А сам Волдеморт был максимально раскрыт, и каждое слово Гарри било в цель, поражало его, как пуля. Взрыв заклятия был лишь последним аккордом — все решилось гораздо раньше, в Запретном лесу.

Гарри рвали на части все утро и, когда он, наконец, вырвался из безжалостных объятий восторженных почитателей и нашел нас с Роном, на него невозможно было взглянуть без слез. Серый, с опухшими глазами, абсолютно выжатый. Из него будто вся энергия вышла, как воздух из воздушного шарика. Неизвестно откуда он вообще брал силы, чтобы переставлять ноги. Если честно, нам не хотелось мучить его расспросами, это было его решение. Гарри считал, что обязан немедленно рассказать нам с Роном всю правду. Расставить все точки над «i». Я слушала его, смотрела на его бледное лицо и это было, словно чудо. Помню, что время от времени он умолкал, морщился и потирал ладонью грудь — место, куда попало убивающее заклятие. А мне было больно смотреть на него. Рон в конце концов тоже не выдержал, обнял. А у Гарри даже не было сил отреагировать…

Тяжелее всего было на следующий день, во время похорон. Мне пришлось рычать на каждого, кто пытался к нему приблизиться (к счастью, таких было не слишком много). Гарри был похож на привидение и за те сутки едва ли произнес больше пяти слов. Я, если честно, боялась за него. Боялась, что он не выдержит. Он был на грани… Поэтому я увела чуть раньше, подальше от людей, от жутких звуков земли, падающей на крышку гроба. Гарри послушно шел и молчал. Он вообще как-то закрылся от всех, потух и умолк.

Тогда я упустила его второй раз — понадеялась, что Уизли заберут его к себе и присмотрят. Мне нужно было вернуться домой, купить билеты в Австралию и найти родителей. И самое сложное — восстановить им память и объясниться. Признаться. Я не предполагала, что Гарри снова ускользнет от всех, что вместо «Норы» он выберет дом Блэков. Потом Джинни рассказала, в каком виде его обнаружила спустя несколько дней. До сих пор мороз по коже, как подумаю, каких глупостей он мог бы натворить, если бы провел там в одиночестве еще несколько дней… Нет, я никого не виню, кроме себя самой. Рон спасал Джорджа, Джинни несколько дней не отходила от убитой горем матери. И они не могли иначе. Я до сих пор корю себя за то, что оставила его тогда. Хотя Гарри, как всегда, только рукой машет…

Я вернулась из Австралии в начале июля, когда он уже более-менее походил на человека. Рон расшевелил и выходил их обоих, и Джорджа, и Гарри. Ох, как я им горжусь, если бы вы знали. Именно тогда проявилась его подлинная сила, настоящая красота его души — когда все вокруг разваливалось на части, когда семья задыхалась от горя. Мой Ронни оказался незыблемой скалой. Опорой. Спасением, якорем для всей своей семьи. Они выстояли только благодаря ему и Джинни. Двое младших вытащили всех остальных…

Пожалуй, только я знаю, какой ценой ему все это далось. Когда я вернулась, все уже немного наладилось — Джордж каждый день спускался к обеду и даже ходил в магазин почти ежедневно, Гарри уже разговаривал и даже немного походил на себя. Но мне одного взгляда хватило, чтобы понять, через что пришлось пройти Рону…

Именно тогда мы с ним по-настоящему сблизились. Когда он доверил мне свою боль, свой страх и чудовищную усталость. Когда позволил мне разделить их с ним. Он обнимал меня, зарывался лицом в мои волосы и молчал — именно так он чаще всего прятал слезы. Дурачок, он думал, что я не замечаю… А потом клал голову мне на колени и закрывал глаза. И я долго-долго перебирала его апельсиновую шевелюру… Знаете, было удивительно наблюдать, как он мгновенно переключался. Однажды поздно вечером мы были вдвоем — все остальные уже спали. Рон и сам уже задремал, лежа у меня на коленях, пока я гладила его по голове. И тут мы услышали вскрик Гарри — он очень плохо спал, его постоянно мучили кошмары. Куда делся мой доверчивый сонный рыжий котенок? Уже через секунду Рон был похож на стрелу, выпущенную из лука, и был готов отражать атаку целой стаи дементоров. Он буквально взлетел по лестнице и через несколько секунд уже сидел рядом с Гарри… Каюсь, до того времени я и помыслить не могла, что у него такое золотое сердце. Что грубиян и лентяй Рональд Уизли способен на такое терпение, на такую заботу, на такую горячую любовь. День за днем, ночь за ночью, не проявляя ни досады, ни раздражения, не позволяя себе даже малейшей слабины… В те дни я узнала и полюбила его заново.

Днем я учила его варить сонные отвары, а потом мы то и дело сбегали с ним в сад и, найдя укромный уголок, мгновенно забывали обо всем на свете. Рон целовал меня с такой нежностью, что я до сих пор помню каждую минуту, проведенную с ним под теми деревьями. Он был немного потерянный. Он безмолвно молил хотя бы о капле тепла. О минутной передышке. Бедный мой… Он так неистово нуждался в любви и поддержке, что я без колебаний отдавала ему все, что могла. Нет, это было не то, о чем вы подумали. Ни единого лишнего жеста, ни одного пошлого намека. Он относился ко мне, как к принцессе. Признаюсь, в глубине души мне даже хотелось чего-то большего, но Рон был очень осторожен… Вообще после того печального инцидента в лесу, с тех пор, как он вернулся, Рон всегда уважал меня. Все наши подростковые проблемы остались в прошлом…

К концу лета мы обручились. Я лишь попросила не торопить меня и дать мне возможность спокойно закончить Хогвартс. Рон был готов принять любые мои условия, без возражений и споров — ему достаточно было только моего обещания. И когда он, сияя, как начищенная пуговица, надел кольцо мне на палец, скрепляя наш уговор, я уже была абсолютно уверена, что он будет самым прекрасным мужем. И не ошиблась. Даже сейчас, спустя много лет, мы до сих пор учимся друг у друга. Наша совместная жизнь оказалась весьма увлекательным приключением, полным неожиданностей. Как и у всех, у нас бывают и трудности, и радости, и взлеты, и падения. Но Рон — самый замечательный муж и самый нежный отец на свете. Он сглаживает острые углы моего непростого характера, а я не даю ему лениться и превращать наш дом в логово хаоса. Впрочем, когда они с Роуз и Хьюго объединяют усилия, приходится принимать жесткие меры… Но такова наша жизнь. Много веселья и творчества, немного беспорядка. И всегда много тепла и любви.

Я очень люблю своего мужа. А он — меня.

Нам очень хорошо вместе, я не могу представить рядом никого другого.

Это то, за что мы сражались. Единственное, ради чего стоит жить.

Я редко возвращаюсь к этим воспоминаниям — обычно они сами приходят ко мне помимо моей воли. В вечерней тишине опустевшего дома из каждого уголка выходят тени прошлого и обступают со всех сторон. И темные тихие комнаты наполняются голосами тех, кого давно нет на свете. Поэтому я не люблю вечера.

Мне немало довелось пережить. Я схоронила родителей, оплакала двух братьев и множество друзей, сгинувших в огне войны. Пережила смерть сына. Иногда оглядываясь назад, я удивляюсь тому, что после всего этого все еще сохраняю способность мыслить и радоваться. Но, видимо, нас, Пруэттов, не так-то просто сломать.

Едва мы переступили порог Хогвартса в ту ночь, я уже знала, что домой вернутся не все. Этот ужас, эту агонию сердца может понять только тот, кто так же, как я, смотрел на своих детей, гадая, кто из них доживет до утра… Мы все понимали, на что идем, и не было ни сомнений, ни колебаний, ведь решалась судьба всего нашего мира…

Это была самая страшная ночь в моей жизни, когда рушились стены и жизни, когда навсегда разбилось множество сердец. В том числе и мое. Мой мальчик, мой золотой, прекрасный мальчик навсегда ушел в чернильную темноту той страшной ночи. Ушел, улыбаясь… Я пытаюсь успокоить себя тем, что он не мучился, что он все-таки успел примириться с Перси. Слабенькое утешение, если честно. Не очень помогает. Двадцать лет — это не возраст для смерти. И никакая мать не должна хоронить своих детей…

Я часто спрашиваю небеса — почему именно Фредди? Почему не я? О, с какой радостью я бы поменялась с ним местами! Но на некоторые вопросы нет ответов. Когда-то я так же выкрикивала в темноту имена своих братьев, Гидеона и Фабиана. Они тоже погибли, сражаясь. Тоже были совсем молодыми и оставили семью в безутешном горе. Наши родители так и не оправились… Уже в юности я видела, как непоправимо ломаются и гаснут те, кто похоронил своих детей. Это всегда было главным моим страхом. Где-то в глубине души я всегда знала, что это случится, что мы не выйдем из этой войны без потерь. Но не могла даже подумать о том, что это будет именно Фредди…

Мой мальчик будто спал и улыбался во сне. Бледный, безмятежный, такой светлый… А Джордж, черный от горя, молча сидел у изголовья. Я никак, ничем не могла ему помочь. Разве можно утешить того, кого вот так разорвали на части? Едва ли кто-то может понять, через что ему пришлось пройти…

Увидеть Гарри мертвым было почти так же больно, как потерять Фредди. Он же давным-давно мне родной! Такой славный мальчик, столько выстрадавший, такой одинокий… Когда мы только познакомились, он был похож на птенца, который выпал из гнезда. Как мне хотелось защитить его, хотя бы немного согреть! С ним было непросто — Гарри не подпускал к себе слишком близко. Никогда мне не грубил, нет. Но… Трудно объяснить. Я привыкла обнимать своих мальчишек, трепать их за волосы, шутя толкать в бока. Гарри очень долго избегал физического контакта, хотя и отчаянно в этом нуждался. Бедный ребенок… У меня просто сердце разрывалось. Такой добрый, отзывчивый! Как можно быть такими бессердечными извергами, чтобы ни разу в жизни даже не обнять, не приласкать такого славного мальчика, унижать, держать впроголодь, взаперти… Никогда не смогу понять такую жестокость. Гарри привык сторониться, прятаться, избегать контакта. Однако, все изменилось после Турнира трех волшебников — Гарри наконец перестал сжиматься от моих прикосновений, оттаял, стал доверять. А для меня он почти сразу стал еще одним сыном. Они с Роном были как Джордж с Фредом — в «Норе» просто появилась еще одна неугомонная парочка…

Фредди не стало… Страшная ночь. Люпин и Тонкс, ушедшие вместе, оставив Тедди сиротой. Столько погибших… И Гарри на руках у Хагрида. Казалось, что все наши усилия и жертвы напрасны, что зло победило, что тьма пришла навсегда. Но черное горе вдруг вспыхнуло, как угли, политые маслом. В один миг все снова запылало, и это пламя уже невозможно было остановить. В то мгновение мне хотелось только одного — выжечь эту грязь из всех уголков Хогвартса, растереть в порошок и развеять по ветру. Чтобы больше ни одной матери не пришлось плакать над телом своего ребенка. Чтобы больше ни один малыш не остался сиротой. И когда Белла едва не убила Джинни… В общем, вы знаете. Матери, охваченной яростью, горем и страхом за свою дочь, даже самая могущественная черная магия покажется ерундой. Передо мной была просто ядовитая плесень, которую нужно было вычистить, стереть с лица земли. И я это сделала. И немедленно повторила бы это снова, если бы потребовалось. Если бы не появился Гарри, я бы и Реддлу показала, где раки зимуют. Мерзкое ничтожество, отнявшее у меня двух братьев и сына, превратившее в ад жизнь стольких людей…

Ох, Гарри. Мой хороший. В нем тогда сконцентрировалась вся наша надежда. И он ни на мгновение не уклонился от страшного груза, прошел весь свой путь до конца. Без жалоб, без колебаний. Увидев его вновь, мы не могли поверить своим глазам. Он был такой… Как ангел возмездия. Неумолимый, спокойный, наполненный жизнью и силой. Он будто впитал страх, горе и ярость всех, кто защищал Хогвартс и оплакивал павших. Он вернулся, собрал, намотал на кулак всю нашу боль и любовь. И ударил. За себя, за всех. Неудивительно, что все могущество Темного лорда тут же лопнуло, будто мыльный пузырь. Уверена, что дело было не только в Бузинной палочке. Это всё Гарри. Его отвага. Его решимость. Его жертва. Его великое сердце. Я знаю своего мальчика — он и сейчас, не колеблясь, бросится в самый ад, если так можно спасти других. Меня это страшит и восхищает одновременно. Он никогда не думает о себе. Теперь мы думаем о нем. Хотя приучить его к мысли, что он не один, было нелегко. Особенно в те первые дни.

Утро победы было гораздо хуже, чем ночь битвы. Руины, дым, тела погибших. Огромный груз упал с плеч, но ему на смену пришла чудовищная боль. Никогда не забуду яркое, горячее солнце над Аллеей павших, которое не потухло, несмотря на наше страшное горе. Мир сиял и цвел, зеленели поля и пели птицы, а мы хоронили своих детей… Из нашего дома ушел смех. В нем стало слишком тихо. Мой бедный Джорджи, почерневший, умолкший, замкнувшийся в себе. Безутешный Перси, едва не сломавшийся от горя и вины. Чарли… Он единственный, кто так и не увиделся с Фредди, не застал его живым. Никогда не забуду, как он плакал на похоронах на плече у Билла.

Это был самый черный период в нашей жизни. Мы с Артуром старались держаться друг за друга. В первый же день, вернувшись домой, мы с ним решили, что не имеем права сдаваться, что наш мальчик не хотел бы, чтобы горе разрушило нашу семью. И ради него мы будем держаться и бороться за каждого. Но у нас едва ли хватило бы сил, если бы не Рон и Джинни. За старших я была спокойна — Билл и Чарли всегда поддерживали друг дружку. Они сильны духом и всегда были близки. Артуру пришлось много времени провести с Перси, а мне потребовалось время, чтобы самой научиться дышать заново. Я видела Фредди в каждом уголке «Норы». Занавески, который он как-то поджёг. Ступеньки, по которым они с Джорджем носились туда-сюда, с грохотом и воплями. Кухонный стол, впитавший их бесконечные шутки и шалости. Его вещи. Даже его зубная щетка, забытая на полке в ванной… Он был везде. Каждая мелочь причиняла боль. Я хватала руками пустоту и задыхалась от того, что нигде не могу найти моего мальчика. Иногда было так больно, что хотелось просто упасть и завыть. Чтобы крыша обрушилась и похоронила меня вместе с ним. Но у меня не было на это права: нужно было помочь Артуру и детям. Вытащить Джорджа. Поэтому днем я держалась, как могла. И плакала ночами, заперевшись в спальне. И Артур снова и снова утешал меня… А днем рядом была Джинни. Моя ласковая, золотая девочка, она обнимала меня каждые пять минут, не позволяла расклеиться, отвлекала. Именно она, например, затеяла генеральную уборку, и мы с ней три дня мыли, чистили, скоблили весь дом. Стирали, сушили и гладили белье, шторы, одежду. Только руками, без единого заклинания. Уставали так, что я засыпала, едва положив голову на подушку. Мы не давали себе расслабиться ни одной минуты, ни одного шанса, ведь в доме и без того царило необъятное, безутешное горе. Мой бедный Джорджи был совершенно сломлен, его комната была единственным местом, где нам с Джинни не удалось даже вытереть пыль. Он никого туда не пускал. Это всегда был их мир. И он мог находиться только там. Только там, где был Фред… Я ничего не могла поделать — он словно воздвиг непроницаемую стену между собой и миром живых. Никому из нас не удавалось достучаться до него. Я сходила с ума, наблюдая, как он ускользает, меня душил страх, что я могу потерять и Джорджа вслед за Фредди. Но ничего не могла изменить.

Только у Ронни получилось. И я не могу описать, как горжусь им. Если бы не он… Ему ведь всегда было непросто — братьям доставалось больше внимания, больше обновок, а Джинни как самая младшая вообще всегда занимала особое место в нашей мужской команде. Рон оказался посередине. Билл и Чарли для него были слишком взрослыми, Перси слишком занудным, Джорджу и Фредди вообще никто не был нужен, у них всегда был свой собственный мир… Если честно, я немного тревожилась за Ронни, пока он рос. Ему нужно было найти свое место, свою дорогу в жизни. И он нашел — в тот сентябрьский день, когда встретил Гарри в «Хогвартс-экспрессе». И когда на семью обрушилось это страшное горе, именно Рон оказался тем человеком, который удержал на своих плечах весь наш дом. Он не позволил Джорджу уйти вслед за Фредди, сгинуть во мраке безумия и одиночества… Он почти не спал в те дни. Изредка выходил, чтобы взять еды или умыться и снова запирался с братом наверху. И когда наконец Джордж спустился к ужину — это была настоящая победа. Не хуже, чем в битве за Хогвартс. Ведь Рон отвоевал у смерти своего брата. Вернул мне моего мальчика. Вернул мне жизнь. Никакими словами невозможно описать, как я люблю его, как восхищаюсь его силой духа.

А потом к нам вернулся Гарри, похожий на безмолвную тень. Он был настолько опустошен, что на какое-либо сопротивление у него просто не было сил. Поэтому он позволил мне позаботиться о нем. Он отчаянно нуждался в любви, как и я. Словно Фредди шепнул мне: «Мам, я в порядке. А ты так нужна Гарри, пригляди за ним…» Я каждый вечер сидела с ним, пока он засыпал, готовила самые вкусные, самые любимые его блюда. Обнимала так часто, как только могла. И это сработало. Однажды вечером, когда я принесла Гарри сонный отвар, он сел рядом со мной и просто ткнулся лбом в плечо. У меня едва сердце не выпрыгнуло. Солнышко мое, он был такой потерянный, такой подавленный. Насколько ему было плохо, что последние рубежи защиты рухнули и он потянулся ко мне со всей доверчивостью раненной души… Не знаю, как мне тогда хватило сил сдержать слезы. Именно в ту минуту Гарри по-настоящему принял меня. Принял мою любовь. И для нас обоих это было, словно вспышка надежды. Я была ему нужна. А Гарри был нужен мне.

Когда я рассказала об этом Артуру, он вздохнул и поцеловал меня. А через некоторое время предложил сделать Гарри тот самый подарок на день рождения. Стрелка с именем Фреда выпала сама, видимо, в момент смерти, мы нашли ее на полу, когда вернулись домой после похорон… Артур не мог бы придумать ничего лучше, чем вставить в часы новую стрелку. С именем Гарри. Еще один сын, нуждавшийся в моей любви и заботе. Сын, давно ставший частью моего сердца. Дети — моя важнейшая причина, чтобы жить по-настоящему.

Когда Гарри сделал предложение Джинни, стрелка в часах стояла уже больше года. Он уже давно был частью нашей семьи. Хотя его долгое время пришлось многому учить, шаг за шагом менять его представления о нормальных семейных отношениях. О безопасности. О любви. Помню, был эпизод, когда он случайно что-то испортил. Так, что не починить. Конечно же, он этого не хотел! Бедняга Гарри весь сжался в комок и едва ли в угол не забился. Боже, что же делали с ним эти проклятые Дурсли… Инстинктивно он постоянно ожидал подвоха. Боялся совершить ошибку. Боялся наказания. Насмешек. Ох, как было тяжело это переломить! Но мы справились. Сейчас Гарри знает, что здесь — его дом, его семья. И его всегда примут с любовью, что бы ни произошло. Мы выдержали и эту битву. И победили.

Было очень тяжело, но мы устояли. Понемногу научились жить со всеми своими ранами и шрамами, начали строить новую жизнь в новом мире, где больше нет нашего любимого Фредди, но по-прежнему живы все остальные. Мой бесценный Артур, душа моя и дыхание. Гарри и Рон, наши знаменитые обожаемые герои. Невероятно мужественный Джордж. Умница Перси. Мудрый Билл и добродушный, теплый Чарли. Конечно же, наша искорка Джинни. Все их дети, мои обожаемые многочисленные внуки, которые никогда не дают тосковать и скучать. Конечно же, любимый всеми Тедди Люпин, который неизменно предводительствует в маленькой армии младших Уизли… Шрамы по-прежнему болят, но я не позволяю боли управлять собой. Несмотря на горечь утрат, жизнь побеждает.

А значит, все жертвы, все страдания и усилия не были напрасными. Они сражались за то, чтобы мир был немного добрее и счастливее. И мы изо всех сил стараемся сделать его именно таким.