Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Славя не соврала, когда сказала, что на улице лето: кругом зелень, а не грязно-белый снег. Всё яркое, красивое, цветущее, а небо ослепительно-голубое с редкими белоснежными перистыми облаками. Солнце пригревает настолько, что в утеплённых джинсах мне уже становится жарко, как и в зимних ботинках.

Даже не верится! Вчера была весна! Вчера под ногами хрустел снег, пальцы покалывало от холода и в носу свербило! Вчера я видела людей, закутанных в зимние одежды, как рыцари в латы, а сегодня я вижу девушек, щеголяющих по улице в лёгких рубашках и юбках чуть выше колена!

Безумие... истинное безумие и страх захлестнули меня и сжали вокруг шеи незримое кольцо рук. Что есть реальность: Холодный Петербург ранней весной? Или это место, наполненной тысячей ароматов и неподдельным летним теплом?

Мой мозг не в силах определиться, а потому перегревается и выдаёт синий экран смерти. Примерно через минуту он оживает, перезапускается и соглашается с тем, что сейчас всё же лето, а не весна.

На крылечке вдохнула полной грудью. Воздух настолько чистый, что с непривычки даже задыхаешься, а тепло солнечного света, пригревая оголённые участки кожи, наполняет меня жизнью. Ещё вчера я могла только грезить о лете, а сегодня вот, пожалуйста, оно прямо передо мной во всём своём великолепии.

— Ты идёшь?

Своим вопросом Славя выдернула меня из круговорота мыслей. Она пальчиком постучала по пустому запястью, явно намекая на то, что её время ограничено и нам лучше поторопиться.

— Иду.

Лето… и вправду лето. Чувствую себя эскимосом, который жил себе на севере, никого не трогал, а тут его одним днём закинули на экватор, где для местных снег не более чем сказка. Отчего-то мне захотелось забраться на пальму и посбивать оттуда все кокосы, даже не смотря на то, что я и по деревьям то лазить не умею.

— Славя, позволь мне странный вопрос, — прежде чем продолжить я дождалась согласного кивка. — Это действительно пионерский лагерь?

Девушка резко остановилась и обернулась. Я не смотрела на неё, а потому чуть не сбила и не повалила на землю. Мы обе сделали шаг назад.

— Ты не подумай ничего такого. Мне, кажется, немного память отшибло после теплового удара.

— А-а-а, — протянула Славя. Черты её лица разгладились и она позволила себе лёгкую улыбку. — Да, пионерский лагерь "Совёнок"... ты точно в порядке? Ты почему-то побледнела. Может, отвести тебя в медпункт?

Если я и побледнела, то после упоминания о медпункте тон кожи не просто принял нормальный цвет, так ещё и щёки румянцем залило. Делайте что хотите, но к этой женщине я пойду только с дыркой от пулевого в животе, но точно не с мигренью или температурой.

— Нет, нет, — замахала я руками. — Не нужно. Прогуляюсь, воздухом подышу и буду в порядке. Не нужно мне в медпункт, но я обещаю, что если почувствую себя плохо, то обязательно туда наведаюсь.

Скепсиса поубавилось. Мы снова пошли в место, где мне выдадут атрибуты местного пионерского дурдома имени "Уху-ху".

— А Ольга Дмитриевна... она кто? На пионерку она не очень-то и похожа.

— Она? — Славя издала короткий смешок. — Она вожатая нашего отряда, а ты теперь с нами. Милости просим в наш славный первый отряд.

Удивлённые порывы я предпочла оставить при себе.

Вожатая, значит?

Я в их отряде, значит?

Вы бросьте эти детские игры! Ты-то дева юная, я тебе больше шестнадцати не дам, но я-то куда? Ну какая из меня, двадцатишестилетней социофобки, пионерка?

Шуточки у вас, дети коммунизма, так себе.

— Ты уж прости вожатую за то, что она тебя разбудила, — голос девушки отчего-то показался мне одновременно осуждающим и пристыженным. — Виолетта Церновна говорила вожатой, что тебе лучше отоспаться до обеда. Ольга Дмитриевна почему-то считает, что "еда может вылечить любую хворь".

Великий акт человеческой глупости — думать, что вкусная еда может вылечить всё, даже шизофрению. Если бы это так работало... или я чего-то не знаю? Может, у вожатой где-то чудодейственная еда припрятана?

Скушай пряник, девочка. Он снимет с тебя все дебаффы и даст мощный бафф к силе — будешь одним ударом выносить всех монстров, какие тебе встретятся на пути к прекрасному принцу. От этой мысли я чуть не рассмеялась и поблагодарила Оленьку за то, что она хотя бы не из тех людей, которые предпочитают лечить всё "звёздочкой".

— Прости. Мне следовало быть более настойчивой, но Ольга Дмитриевна меня и слушать не хотела.

Глупая вожатая. Я бы с радостью посмотрела на то, как её рвение и убеждения разбиваются о стены жуткой головной боли и нестерпимой тошноты, когда чудодейственный "пряник" не спасёт её от всех последствий теплового удара, который довелось пережить мне.

А действительно ли это был тепловой удар?

— Спасибо за попытку, Славя, — я попыталась улыбнуться и приободрить её, но вместо улыбки получилась нелепая ухмылка. — Надеюсь Виолетта Церновна ей пропишет профилактический укольчик, а лучше клизму.

Вот теперь она улыбнулась. Глупые шутки почти всегда попадают в точку.

Мы немного разговорились. Я узнала, что теперь состою в первом отряде, а этот отряд здесь что-то вроде местной элиты — малочисленный, да и состоит преимущественно из девушек. Вроде как через три дня должен приехать ещё один "опоздавший" пионер, а ещё Славе было искренне жаль, что мы не приехали к началу смены — мы столько всего пропустили.

За разговорами мы и не заметили, как вышли к небольшому скоплению зданий с табличками "01", "02" и "03". Склады.

— Одну секунду, — Славя достала из кармана юбки большую связку ключей, быстро выудила нужный и отперла дверь. Мы зашли внутрь и девушка заперла дверь на щеколду. — Присаживайся. Я скоро всё принесу.

Девушка скрылась за рядами стеллажей, а я села на скамейку у выхода. Мне хотелось подумать обо всём, что произошло со мной за столь короткое время, но стоило лишь прикрыть веки, и я погрузилась в сладкую дремоту.

* * *

Равнина кажется бескрайней из-за снега настолько чистого, что от него болят глаза и всё сливается в однотонное полотно.

Изо рта вырывается облачко пара, сообщая о том, что кругом не только настоящая зима, но и холод вполне реален. Из одежды на мне всё то, в чём я спускалась в метро. Шарфом я прикрыла нос и губы, а руки, хоть они и в перчатках, спрятала в карманы.

Порыв ветра ясно даёт мне понять, что одежда надолго от холода меня не защитит, так что мне стоит найти хотя бы какое-то укрытие или других людей. Людей... не люблю людей, но ради выживания я забуду о своей социофобии.

Снег раскатисто хрустит под ногами, но, что удивительно, всего в нескольких сантиметрах под его толщей есть твёрдое дно, так что в сугробы я хотя бы какое-то время не провалюсь.

Иду быстрыми короткими шагами. Телефон на таком холоде отказывается работать, так что я, как закоренелый житель каменных джунглей, чувствую себя слепым котёнком — ни связи, ни понимания времени, ни понимая того, куда меня снова занесло.

Весна. Лето. Зима. В круговороте сезонов не хватает лишь осени с её вечными дождями.

758. Пытаюсь держать голову в тонусе. Считаю шаги.

987. Солнце почти не греет. Холод пробирает до самых костей, но я всё же стараюсь идти под солнечными лучами.

1101. Хочу во всё горло крикнуть "Люди!", но сдерживаюсь. Сама не знаю почему.

1320. Тяжело дышать. Устала. Мне начинает казаться, что я слышу голоса. Они говорят, что всё бесполезно. Они называют меня бесполезной. Уговаривают, хотят, чтобы я сдалась, чтобы не цеплялась за жизнь.

— Да заткнитесь вы! — рыкнула я. Облачко пара превратилось в иней на шарфе.

"Твои усилия тщетны."

— Заткнитесь!

Я узнаю эти голоса — это всё отзвуки прошлого. Воспоминания о людях, которые меня так или иначе ненавидели, презирали, предали, пытались превратить в труху мой внутренний стержень.

— Я дойду. Я всё выдержу.

"Зачем врать себе?"

"Ты никому не нужна."

"И тебе никто не нужен."

Покрывшиеся рубцами ментальные раны начали саднить и кровоточить. Они правы, я вру себе: вру, говоря, что всё выдержу. Что куда-то дойду. Пытаюсь убедить себя в том, что эти люди из прошлого сделали мне больно, и всё на этом, но нет — они сломали меня. Они ментально ломали меня несчётное количество раз, а я щедро поливала всё клеем, обматывала скотчем и делала вид, будто всё в порядке.

"Всё в порядке. Даже если всё валится из рук — всё в порядке".

В прошлом я была дурой. Я почему-то считала, что всё можно решить миром, что слова сильнее кулаков и последующей за ударами боли, но я... я ужасно ошибалась. Слова ни к чему не привели, а вот кулаки могли бы кардинально всё изменить, но я не решилась — пошла на поводу у трусости и мыслей о том, что мои родители будут очень расстроены узнав, что я, тихая и прилежная девочка, ввязалась в драку.

"Молодец, что сдерживалась — нам очень льстило то, что ты сдалась без боя".

Мне было важно, что обо мне подумают другие, а другие считали меня ничтожеством, дурой, пустышкой. Я и сама считала себя такой, пока не встретила людей, которые считали иначе — я была для них всем миром, была товарищем, другом, а одному стала любимой девушкой.

"Они терпели тебя. Кто тебя, такую уродину, полюбит? Кто впустит тебя в свой мир?"

"Мы пустили тебя. Да, ты была нами холодно принята, но всё же ты была с нами."

"Мы ненавидели тебя, но всё же позволяли быть с нами."

"Мы оказали тебе честь."

— Цени это, — невольно сорвалось с моих губ. Жгучий порыв ненависти вспыхнул во мне, придавая сил идти дальше.

Две тысячи... сколько же там было? Не знаю, сбилась со счёта. Ненависть во мне выгорела без остатка, оставив после себя всёпожирающую пустоту. Голоса больше меня не донимали, но отчего-то меня не покидает ощущение, что кто-то за мной наблюдает.

Зверь? Или это кто-то куда хуже зверя — человек?

Мне кажется. Мне только кажется. Я просто устала.

"А если это люди? Ты же ищешь их! Подай знак! Дай им знать, что тебе нужна помощь", — запротестовал мой внутренний голос. Я тут же его заткнула.

Человек стоит на вершине пищевой цепи. Миллионы лет эволюции сделали из человека идеальную машину для убийства, к тому же мыслящую на совершенно ином уровне. Что будет со мной, если я встречу не тех людей? Скорее всего, я быстро пожалею о том, что не замёрзла в каком-нибудь сугробе или не стала обедом у местной фауны. Животные всё же более милосердны — просто убьют и съедят. Им не важно ни моё прошлое, ни настоящее, ни будущее, да и вообще: у еды мнения не спрашивают.

Две... или три... а сколько? Сколько я уже иду? Солнце в зените, плохой знак — совсем скоро начнёт темнеть, а я почти выбилась из сил, истощена и замёрзла. Надо бы передохнуть...

— Не спать! — рыкнула я и отвесила себе пощёчину. Кровь немного разогналась по телу, давая ослабшему организму силы на последний рывок.

Вдалеке показалось что-то странное. Что-то, что не вписывается в местный пейзаж. Через несколько минут я уже стояла перед воротами. Одна половина ещё кое-как держится на поржавевших петлях, а вторая — сорвалась с одной петли и завалилась на бок. Возле ворот стоят два постамента на которых раньше, вполне возможно, что-то стояло, а сейчас там разве что небольшие холмики снега величественно восседают, глядя на всё свысока.

Может... может там есть... люди?

Я оперлась о целую часть ворот, надеясь перевести дыхание и пойти дальше. Вторая часть ворот противно заскрипела и с грохотом повалилась на землю, разметая снежные хлопья в разные стороны.

Нет там людей, но что ещё мне остаётся? Пойду и осмотрюсь.

* * *

— Саша.

В этот раз меня уже не тыкали в бок и не толкали в плечо, а слегка трясли за него. Я неохотно открыла глаза понимая, что и этот сон останется без продолжения.

— Чего тебе, Славя?

На секунду мне показалось, что меня не Славя трясла, а обходчик. Наивно было так думать, но а вдруг я бы наконец-то смогла очнуться от летнего миража и проснуться в вагоне метро ранней весной?

— Я такой сон видела…

— Сон?

— Да так, снег снился. Целая равнина белого снега.

От его белизны даже сейчас глаза побаливают.

— Мне бабушка говорила, что если приснился белый снег, то это к благоприятным событиям и чем его больше, тем лучше.

Я уже представила, как самосвал с надписью на кабине "Благоприятные события" высыпает тонны снега и хоронит меня под ними. О пробирающем до костей холоде и воротах я, пожалуй, промолчу, а то ещё скажет, что "холод это тяжкие испытания", а "ворота — путь к этим самым событиям". О галлюцинациях с голосами из прошлого так тем более — это личное. Слишком личное.

— Вот, примерь, — Славя протянула мне свёрток с одеждой.

Новенькая пионерская форма: рубашка, галстук, юбка, белые короткие носочки и пара босоножек.

Пионерский лагерь «Уху-ху». Не сверни себе шею, когда будешь крутить головой в поисках здравого смысла.

И почему это я, великовозрастная детина, должна притворяться юной девочкой и косплеить пионерку?

— А ты не могла бы отвернуться?

Не то чтобы я как-то стеснялась Славю — она меня уже видела без лифчика, да и тазик она мне любезно подставила, когда меня мутило. Просто хочу посмотреть на себя в форме и... не знаю, примириться с мыслью о том, что мне придётся как-то сойти за своего?

— Я буду там вещи перебирать, — девушка показала пальцем в пространство, уходящее далеко за стройные ряды стеллажей. — Зови, если что.

Славя пропала в глубинах склада.

Первыми полетели ботинки с носками. Свобода! Ещё немного и я бы начала хлюпать образовавшимися от пота озёрами в ботинках. Сюда бы ещё тазик с прохладной водой, чтобы ноги помыть, но это уж совсем роскошь. Обойдусь как-нибудь.

Теперь очередь футболки. Я надела белую майку, а уже после натянула похрустывающую от новизны рубашку и застегнула все пуговицы, кроме самой последней.

Отправив джинсы в свободный полёт, я надела юбку длиной чуть выше колена.

Скинув с себя всё зимнее облачение, мне сразу стало так легко и прохладно, что теперь я готова поверить в то, что на улице лето.

Остались носки, босоножки и красный пионерский галстук. Босоножки идеально сели на ступни, а вот галстук я не спешила завязывать — не люблю галстуки. Понимаю, что пионерский достаточно свободный и не будет подобен удавке, но всё же... а он точно нужен? Может, на руку повязать, как браслет? Или в карман засунуть и так ходить? Или "оставить" его здесь?

К: На плакате галстук является обязательным атрибутом, так что прекрати искать обходные пути и надевай его.

Мой лучший друг. Моя карманная шизофрения, хотя, на самом деле, никакая он не шиза, а самый обычный подселенец — сущность, которой я позволила жить у себя в теле. Мы довольно быстро нашли общий язык и уже как шесть лет делим одну черепную коробку на двоих. Я прозвала его Камикадзе — он часто предлагает поистине самоубийственные авантюры, участия в которых я предпочитаю не принимать.

Я: Ненавижу галстуки.

К: Понимаю твои чувства, но тебе придётся походить с этой удавкой. Почему? Потому что мы хрен знает где, и что с этим делать — мы тоже без понятия.

Я: Тут ты прав, но...

К: Послушаешь меня, но сделаешь по-своему?

В ответ на это я мысленно кивнула, аккуратно сложила галстук и сунула его в карман рубашки. Лицо вожатой я вроде хорошо запомнила, так что быстро надену его, как только эта персона замаячит на горизонте.

К: Будь осторожна.

— Конечно, буду, — прошептала я, пытаясь представить, как сидит на мне пионерская форма. — Славя, а тут есть зеркало?

Странное у неё имя. Никогда прежде подобного не слышала, а внешность прям под стать имени — чистокровная славянка. Не могу не отрицать тот факт, что она по-своему красива.

— В шкафу на дверке.

Чудно! Сейчас я и узнаю как...сидит на мне... форма...

Я подняла руку, потрясла её и провела пальцами по волосам — отражение в зеркале точь-в-точь повторяло за мной все движения.

Значит это я?

Это правда я?

На все те эмоции, которые я сейчас испытываю, у меня и слов подходящих не найдётся. Я... я в шоке.

Вдох-выдох. Повторить. Вдох-выдох. Повторить. Делать так, пока не успокоюсь.

В зеркале на меня смотрит девушка ростом метр шестьдесят два. Волосы чуть ниже плеч цвета гудрона с редкими седыми волосками. Глаза серо-зелёные, но на солнце они кажутся больше зелёными, чем серыми. Нет мешков под глазами, нет оттенка вечной усталости и разочарованности во всём мире, как, впрочем, и искр жизни в глазах.

Тело не претерпело никаких изменений, а жаль — я бы хотела себе грудь на пару размеров побольше, а то у меня всего лишь скромная двоечка. Бёдра... прекрасные бёдра, какие у меня были в мои шестнадцать лет. Они и в двадцать шесть оставались такими же прекрасным даже не смотря на то, что я ничего особо и не делала для поддержания формы.

Констатирую факт: Я стала моложе примерно на шесть лет, а может и на все десять. В двадцать лет из-за одного случая половина моих волос поседело, и с каждым годом седины становится только больше. Я не пыталась спрятать седину за краской и всегда гордилась оттенками серебра, смешанными с насыщенным чёрным.

Нет, я точно сплю и всё это время я не так себя будила — надо было не щипать себя, а вцепиться зубами в руку до крови. У меня тогда было бы всего два варианта: проснуться или уехать в дурку. В дурку я всегда успею, а вот проснуться... а надо ли? Так ли уж сильно я хочу проснуться? Мне почти никогда не удаётся досмотреть свои сны до конца, так что, может, хоть этот станет редким исключением из правил.

Из-за стеллажей показалась Славя с пакетом наперевес. Она выложила его содержимое на стол, делая карандашом пометки на бумажке:

— Полотенце для головы. Полотенце для ног. Зубная щётка в футляре. Зубная паста. Мыло обычное. Мыло хозяйственное. Две пары носков. Так, вроде всё.

Славя ещё раз прошлась по списку и убедившись, что всё на месте, она сложила всё обратно в пакет и протянула его. После того, как я приняла пакет, девушка оценивающе осмотрела меня с головы до пят.

— Хорошо сидит, но где твой галстук? Неужели я его положить забыла?

— Он тут, — я постучала пальцами по нагрудному карману. Меня смерили строгим и неодобрительным взглядом. — Не люблю я их — они всё равно что удавка на шее.

— Понимаю, но если вожатая увидит, то будет ругаться.

— Как-нибудь переживу.

Если так смотреть, то почему меня должно волновать мнение какой-то там вожатой? Ну состою я теперь в её отряде? Ну выгляжу я теперь моложе, что с того? Мозгами мне всё ещё двадцать шесть и в душе я всё та же любительница сидеть в четырёх стенах, но кто меня здесь будет об этом спрашивать? Я и сама об этом никому не скажу.

— В общем, спасибо за помощь. Я могу идти?

— Можешь, но не заблудишься ли?

— Всегда мечтала заблудиться в трёх соснах, — сарказм прозвучал едва ли убедительно. Славя покопалась в ящиках стола и достала оттуда лист бумаги, сложенный до размера небольшого прямоугольника.

— Держи карту. Она, может, и не самая подробная, но с ней точно не заблудишься.

Напоследок девушка объяснила мне, что и как в лагере устроено. Я теперь знаю распорядок дня, кто где живёт из "ответственных" взрослых и где мне придётся пока пожить — в домике вожатой. Надеюсь, у Оленьки хватит ума не совать свой нос ко мне в рюкзак, а то за сигареты я и по шее получить могу, и дай Боги если она только сигареты найдёт, а не сунет свои длинные ручки поглубже в карманы.

— Ещё раз спасибо. Я, пожалуй, пойду и устрою себе экскурсию.

— Не забудь про обед.

Помахав на прощание рукой, я покинула склад и пошла к домику. Очень надеюсь, что мне не придётся жить с вожатой долго, и в ближайшее время меня переселят.