Сказание о Неоскверненном (гет)

«Валар водрузили светильники на высочайшие столпы, много выше любых гор. Один назвали Иллуин, другой — Ормал. И свет их излился над землей, так что всё было освещено, словно в неизменном дне. Тогда посеянные зерна дружно взошли и проросли, и явилось великое множество сущностей живых».

О начале Дней, Сильмариллион.

В начале я даже не мог поверить в увиденное. Как же так: новое тело, два огромных солнца, сияющих на горизонте, опирающиеся на тонкие каменные колонный, и, как вишенка на твоем любимом кексе, идеальное совпадение с моей любимой книжной вселенной, полная коллекция которой, как в оригинале, так и на родном языке, стояла на книжной полке.

В такое тяжело поверить, Белетэль. Вне зависимости от тела, времени или состояния. Особенно мне тогдашнему. Человеку, пришедшему из мира, полного лжи и недоверия, где все пытались измерить происходящее голой логикой и земными законами, а про богов и духов благополучно забыли, начав считать себя новыми хозяевами мира.

Тот еще сюр, учитывая, сколько судеб из года в год ломали "простые" и "привычные" природные бедствия, "изученные" катаклизмы и "побежденные" болезни…

Извини за это маленькое отступление, просто вспоминая те времена, я не перестаю поражаться, насколько велико может быть человеческое эго, несмотря на мнимое смирение и принятие собственной слабости.

Но вернемся в момент моего полного осознания происходящего.

Первое, что я сделал, как только увидел Светильники, — ощупал собственное тело и уши. Зачем? Дабы удостовериться, что я и вправду попал во вселенную Профессора. Ибо только у него, из всей известной мне тогда и ныне литературы, было такое сочетание.

Два огромных светила на столбах и изящные, худощавые эльфы со слегка заостренными ушами и полным отсутствием растительности на лице. Да, не удивляйся так: в "том", первоначальном мире были и другие образы моего народа.

К примеру, представь, словно твой дедушка резко стал ниже ростом, сравнявшись с простым человеком (даже не нуменорцем), а его тело обрело хрупкую, почти змеиную грацию. Уши заострились, став не изящными "листьями", а длинными, острыми клинками, чутко ловящими каждый шорох леса. Его срок жизни сократился, став едва превышать некоторых долгожителей из народа Дурина, а сам его племя резко разделился на изолированных лесных охотников и высокомерных высших чародеев. И самое ужасное: часть из них предала свет и ушла во тьму, став верно служить Архиврагу, став его самыми верными последователями.

Удивительно, правда? Не очень, учитывая сравнение с другой… вариацией.

Ты можешь представить уши, из-за длины которых пришлось бы делать разрезы в капюшоне? Одежду, настолько вызывающую и открытую, что даже самые бесстыжие блудницы среди людей отказывались бы такое носить? Про мускулистые и рослые тела, которым позавидовали бы даже самые рослые орки, я вообще молчу.

* Хотя, знаешь, учитывая, что по легендам той вселенной эльфы произошли от троллей (не наших, местных, там вообще запутанная история и мифология), нет ничего удивительного в ТАКИХ особенностях.

В общем эльфы, коих ты знаешь, по меркам той Земли были уникальны и сильно отличались от других, представленных в прочих легендах и сказаниях. Но что-то я опять отвлекся.

Ощупав себя и поняв, что всё, голубчик, ты попал, я начал активно думать. В голову лезли два фундаментальных вопроса: кто виноват и что делать? И если с первым вопросом всё было очевидно, ведь единственным известным мне существом, кто мог так свободно играть с пространством, временем и причинно-следственной связями, был Эру, то и вывод напрашивался соответствующий.

В том, что я, простой человек из другого времени, мира или даже реальности, очутился здесь, в светлой и прекрасной Арде (в чём я в тот момент до сих пор был не уверен), была воля самого Илуватара.

Зачем? Без понятия, ибо он, в моём понимании, всегда был настоящим, полноценным Богом, чьи мысли и помыслы были недоступны пониманию простого смертного. Да, звучит слишком претенциозно и пафосно, но это так. Подобно тому, как муравей не может осознать, зачем играющий ребёнок раздавил его, ибо его примитивному разуму банально недоступны такие вещи, как "веселье" и "любопытство", так я не пытался понять, почему Эру закинул меня в эту реальность.

Ведь это было не только глупо, но ещё и вредно. Пытаясь осмыслить подобную сущность, я бы начал его очеловечивать, упрощать, загонять в собственные рамки, рано или поздно заменив его собой. К чему бы это привело?

К подмене собственных желаний на божественный замысел. Объявил бы себя героем, которому суждено одолеть зло, полез бы куда не нужно, наломал бы дров и под конец либо погиб, либо сам стал злодеем, считающим себя абсолютно правым и непогрешимым.

Откуда такая уверенность? Всё просто, Белетэль, — и сейчас, и в своём первом мире я очень любил историю, не забывая на ней учиться, прекрасно осознавая собственное несовершенство и человеческую глупость.

Второй вопрос — что делать? — был гораздо интересней. Ведь если я был прав и это взаправду оказался мир Профессора, то будущее, вырисовывающееся передо мной, представало безрадостным. Не такое, как в паре знакомых мне мрачных, тёмных вселенных, но где-то близко.

А, точно, ты же наверняка гадаешь, что это за Профессор такой и откуда я узнал о будущем мира, в котором только что оказался.

Начнем с основного: Профессор, или Джон Рональд Руэл Толкин, был писателем, очень знаменитым и уважаемым мной и многими моими соплеменниками. Из-под его руки вышли такие шедевры, как "Хоббит, или Туда и обратно", "Властелин колец" в трех томах, "Приключения Тома Бомбадила", "Сильмариллион", "Дети Хурина", "Падение Гондолина", "Берен и Лутиэн" и "Падение Нуменора".

Даже не видя твоего лица, я уже представляю, как расширяются твои глаза, а из губ вылетает достаточно закономерный вопрос: "Как?". Как простой сказитель из другого времени и мира смог предсказать события, растянувшиеся на целые эпохи?

Не знаю, но факт остается фактом: человек, который жил за девять десятилетий до моего попадания в Арду, каким-то образом узнал об этом мире и подробно его описал в своих заметках, стихах и романах. При этом сделал он это так, что я натурально захлебывался, много раз перечитывая и внимательно вникая в эти книги.

Ведь для меня, человека весьма приземистого и мелочного, это было путешествие в совсем другой мир. Мир, где все было на своих местах: добро было добром, зло — злом, герои — героями, а злодеи — злодеями. Никакой гнилой серой морали, коей в мое время оправдывали все подряд (даже не буду пояснять, что это такое, дабы не отравлять твой разум), никаких извращенных и навязываемых идей, кои многие авторы пихали куда ни попадя. Простые истории, без аллегорий и полунамеков, с очевидными добрыми ценностями, коих мне сильно не хватало в современных книгах. Хотя добрыми сказками со счастливым концом творчество Профессора назвать было сложно.

Начиналось оно с Музыки Айнур — таинства, которое не описано ни в одной людской, гномьей и даже эльфийской сагах, насколько бы древними и подробными они не были. О нем знают лишь Эру, валар и майар, участвовавшие в нем, я и теперь ты, как единственная, кому я решил доверить свою историю.

Изначально не было ничего, лишь пустота, в которой не было ни времени, ни материи, ни пространства — лишь безбрежное Ничто, холодное и немое. Однажды, усилиями Всеотца и его первых творений — Айнур — в этой тишине раздался первый звук, ставший началом первой мелодии.

Это не была музыка в нашем, привычном понимании; это был рокот зарождающихся звезд и шелест первых миров, облаченных в первую, искомую гармонию. Наш создатель, Эру Илуватар, подобно опытному дирижеру, открыл для Айнур свой великий замысел, и они, как его верные слуги, начали ткать его из звука, рождая новое бытие.

Сначала это был стройный хор, где каждый голос равномерно дополнял другой: не слишком громкий, не слишком тихий, не слишком унылый, не слишком пронзительный. Ровно такой, каким его задумывал Илуватар, воплощая свое творение. Постепенно мелодия росла, подобно молодому древу: звуки становились все сложнее, ноты — выше, октавы менялись, а темп ускорялся, беря все новые и новые высоты. Если верить моим воспоминаниям и оговоркам одного немногословного охотника, то уже тогда в той симфонии жили очертания будущих великих гор, блеск бушующих морей и шелест бескрайних лесов, которых еще не коснулся взор смертных и бессмертных. Это было созидание через резонанс, где слово и нота были едины.

Но в самый разгар мелодии, когда гармония находилась на самом важном, переходном этапе, в нее вплелся диссонанс. Диссонанс Мелькора.

Этот Айнур не хотел дополнять — он жаждал подчинять. Его музыка была яростной, грохочущей и пустой, как удары молота по остывшей наковальне в темной, сырой пещере.

Бесполезная, безжалостная, безжизненная.

Она словно пыталась заглушить весь тот свет, всю ту гармонию и порядок, созданный Эру, заменив их первозданным хаосом, холодом и тенью. Всем, чем казалось Мелькору правильным. Идеальным. Казалось, что симфония вот-вот распадается, что все труды и старания Айнур сгинут, превращаясь в бушующий океан какофонии и фальши.

Вот только я не зря назвал Эру настоящим богом, в отличие от Валар и Майар. Уверен, он предвидел подобный поворот событий, поэтому в один момент музыка изменилась, обретя новую, доселе неслышимую четкость и глубину.

Его новая симфония была тихой и глубокой, Белетэль, как сама печаль, которую он испытывал по восставшему против него сыну. Однако в ней таилась такая неодолимая мощь, что нам с тобой, простым смертным, даже не снилась.

Она не уничтожила диссонанс. Нет.

Вместо этого она поглотила его, сделав частью еще более величественного целого. Так в музыку вошли печаль и страдание, а вместе с ним — высшая красота всепрощения и понимания. Ибо когда последний аккорд затих, Айнур увидели мир, ставший эхом их песни, застывшим в пространстве.

Тот гул и поныне гуляет среди скал, крон, полей и небес, являясь лишь отзвуком той древней гармонии, которую мы называем Жизнью. Прошу тебя, Белетэль, хоть иногда, но прислушивайся к ней, ибо стремясь воплотить свой короткий век, вы, люди, забываете, в каком прекрасном мире живете.

Про "прекрасный мир" я не шутил, ибо Арда, больше известная как Средиземье, в которой я и ты живем, — оказалась самой яркая жемчужиной в короне Творца, о чем не раз говорили и сами Валар, и даже сам Мелькор, как бы тяжело ему это ни давалось.

Ведь после Музыки Айнур, или, как её называли мои особо просвещённые собратья, Айнулиндалэ, тот вторгся в эти земли и начал войну с остальными Валар за право властвовать над ними. Та сеча вошла в историю как Первая Война между Валар и Майар, закончившаяся поражением Архиврага и его позорным изгнанием из Арды.

О самой войне и творящихся в те времена разрушениях я расскажу тебе немного попозже, ведь для моего нынешнего рассказа важно другое. Сразу после окончания той эпопеи, на фоне которой любые войны людей и эльфов покажутся детскими играми, оставшиеся Валар, при активной поддержке Майар, начали обустраивать мир, строя из него своё королевство.

Идеальное, соответствующее замыслу Эру, освещаемое двумя Светильниками и безмятежно дожидающееся, когда старый враг вернётся и разрушит всё к чертям.

Вот в такой атмосфере я и принимал решение, что мне делать дальше.

На первый взгляд казалось, словно ответ очевиден — сориентироваться по указателям, висящим в небе, и взять курс на север, где, по словам Профессора, находился Алмарен — первое королевство Валар в Арде, созданное ими после завершения работ по обустройству мироздания на большом острове посреди Великого Озера, в том месте, где должны были сходиться свет обоих Светильников. Там мне следовало встретиться с Манве, младшим братом Мелькора и лидером Аратар — восьми сильнейших существ этого мира, поведать ему об известном мне будущем, а затем надёжно спрятаться под его крылышком, из первого ряда наблюдая, как несостоявшемуся Архиврагу обламывают рога.

План был хороший, надёжный, как гондолинские часы, если бы не одно большое НО.

Я знал историю. Знал, как в будущем будут развиваться отношения у этих псевдобожеств. Знал, что Валар, даже после двух кровопролитных войн, все равно простят своего собрата, дав тому шанс на исправление. Нет, не из глупости, как ты могла подумать, а из наивности, ведь, несмотря на свои силы и прожитые миллениумы, жизненный опыт старших детей Эру был прискорбно мал, и их мог обмануть любой языкастый мерзавец из числа людей.

Мне было ясно: если на дворе и вправду была эпоха Светильников, то Валар только предстоит набить первые шишки, получив люлей сначала от самого Мелькора, а затем от его самых верных и могущественных прихлебателей.

Однако мне было от этого не легче. Я был уверен: сильнейшему из Аратар не составит труда узнать, по чьей вине его заковали в кандалы и бросили в темницу, нарушив все его планы. Как и что он после этого со мной сделает даже гадать не хотелось.

Да, я мог попытаться сопротивляться: нарастить собственную силу, создать могущественные оружие и броню, поучиться чудесам у самих Валар... Однако, помня, чем в оригинале подобное закончилось для Феанора — величайшего из когда-либо живуших эльфов, я решил не рисковать. В тот момент, Белетэль, я прекрасно осознавал разницу между нами.

Одно дело — воин с горящей душой, готовый ради клятвы пойти хоть на край света.

И я — бесхарактерный трус, больше всего на свете ценивший собственную шкуру, не готовый терпеть "воспитательные" удары судьбы.

Поэтому идея пойти и наябедничать на плохого дядю Мелькора, выдав себя с потрохами, была мной мгновенно отброшена, как и ещё пара смежных вариантов.

«Сложно-то как…» — думал я тогда, усаживаясь на траву и предаваясь тяжёлым, безрадостным думам. Ведь, отбрасывая в сторону вариант собственного раскрытия перед Аратар, я оставлял для себя лишь один путь — вечного затворника. Того, кто тысячи лет будет вынужден скрываться от взора богов и духов, дабы те ни словом, ни действием не выдали меня Мелькору. А уж когда Архивраг падёт, можно будет выйти в люди, зажив счастливо, под боком Валар.

Тоже неплохой план, но была одна проблема.

Не знаю когда, но однажды Мелькор вернётся в Арду, дабы отвоевать её назад, в своё безраздельное пользование. И первое, что он сделает — обрушит на земь Светильники, дабы лишить мир Средиземья света и обречь его на вечную тьму. Крушение таких гигантских сооружений не пройдёт для мира бесследно. Это будет величайшая катастрофа, по сравнению с которой затопление Белерианда или уничтожение Нуменора покажется детским лепетом.

Весь мир окажется расколот. Появятся новые моря, континенты, горы, острова, ущелья… Как в подобном хаосе выжить простому эльфу, который может быть (чисто теоретически) сильнее большей части людей, но никакими сверхъестественными силами не обладает…

Да… До сих пор помню, как раскалывалась моя голова, пытаясь решить эту дилемму. Самое забавное, я даже не могу сказать, сколько времени там провёл, ибо в эпоху Светильников не было чёткого разделения на день и ночь.

Я просто сидел и думал.

С одной стороны было обращение к Валар.

Плюсы: безопасность, сытый досуг, хоть какая-то, но компания, и самое главное — гарантированное выживание в грядущей катастрофе, ибо в том, что Мелькор обрушит Светильники, я не сомневался. Слишком уязвимы они были, особенно для того, кто по задумке Эру повелевал земной твердью, огнём и холодом.

Минусы: я делал своим врагом сильнейшего Валар, который, в отличие от своих собратьев, себя в методах ограничивать не будет и у которого есть целая армия верных, злобных прислужников. И ведь среди последних такие "веселые" личности, как Майрон, больше известный как Саурон, и Унголиант, мать всех пауков и мать Шелоб, были не самыми опасными.

Готмог, сильнейший из балрогов.

Драуглуин, отец всех оборотней.

Кархарот, величайший волк, на равных сражавшийся с Хуаном — существом, которое за один укус чуть Саурона не прикончило.

А уж сколько из них погибло или сгинуло в во времена Второй войны, когда в подземельях Утумно создавались целые орды всевозможных монстров и чудовищ...

Может, не сам Темный Властелин, но кто-нибудь из его многочисленных слуг меня бы точно нашел и прикончил.

«К тому же нужно учитывать вариант, что Валар меня не послушают», — думал я, почесывая короткими ногтями подбородок. — «Для них я — неизвестная переменная, утверждающая, словно знает будущее, на что способен только местный владыка подземного мира. Мелькор же их собрат, вместе с которым они творили Музыку. Да, он отвернулся от света, решив забрать Арду себе и нарушить приказ Эру, но с кем не бывает? Он же семья, в конце концов».

И все, одному доверчивому перерожденцу пришел бы конец. Сами Валар бы меня не убили, такова их природа, но вот их старший братец… удавил бы и не поморщился.

Или грубо запытал, превратив в первого орка.

С другой стороны было отшельничество. Выживать одному. В Средиземье. После падения Светильников, когда свет исчезнет и весь мир заполонят твари Моргота. Звучит как бред сумасшедшего, но почему-то именно тот путь мне казался единственно верным. Словно доверять могущественным, великовозрастным детям — идея как минимум глупая.

По итогу было принято промежуточное решение: отправиться на север, посмотреть на мир, дойти до Великого Озера, где должно было находиться королевство Валар, и уже там решить, что делать дальше.

Однако прежде, чем я успел встать и отправиться в сторону самого южного Светильника, я заметил одну странную вещь, по какой-то причине до этого не бросавшуюся в глаза.

«Что это такое?» — поинтересовался я, с интересом осматривая плотный травяной саван, найденный неподалеку от места моего пробуждения. Трава была сухой, плотной, насыщенного зеленого цвета, отчего углядеть его в местных зарослях почти не представлялось возможным.

«Может быть...», — подумал я, делая несколько шагов в сторону, где виднелись такие же травы. Место, где я проснулся, оказавшись в этом мире.

Вывод напрашивался сам собой.

«Вот как… Значит, это моя пара», — понял я, осторожно проводя пальцами по, если так подумать, не такой уж неожиданной находке. — «Если мне не изменяет память, по «Сильмариллиону», все эльфы при пробуждении получали свою пару».

Как там было?

"Первое, что увидели первые из Пробужденных, было звездное небо, а следующее — их суженые, лежащие рядом с ними на траве. Их так восхитила красота жен, что они тут же начали придумывать слова для речи и пения. Отцы не стали ждать и разбудили своих жен, потому первое, что увидели женщины эльфов, были их мужья, и первой их любовью была любовь к мужу; любовь их к чудесам Арды пришла позднее"

«Значит, и меня ждала похожая судьба», — подумал я, проводя в последний раз пальцами по кокону, с которым чувствовал странную, необъяснимую связь. Связь настолько эфемерную и туманную, что будь я человеком, то точно бы ничего не заметил, приняв происходящее за наваждение или пьяный бред.

Но я стал эльфом, существом, чей разум и феа имели гораздо больше власти над телом, чем оно над ними. Я чувствовал, что мог идти дальше, не беспокоясь, найду это место или нет, ибо рано или поздно, но вернусь сюда, забрав свою вторую половинку.

Это стало первым, но отнюдь не единственным наваждением, направляющим и правящим всю мою дальнейшую жизнь, оказавшуюся частью чего-то большего, чем я думал изначально.