В тишине и ожиданиях (джен)

Белый. Везде белый. И чёрный. И серый.

Траур. Две ямы. Хмурые тучи.

Перед ними два гроба. Закрытых. Рядом люди, знавшие мать и отца одного. И не знающие даже того мальчика с ребёнком на руках. Се Лянь молчит. Держит цветы. Ци Жун держит Жое. Копается в наплечной сумке, достаёт бутылочку, кормит, потому что подошло время, укачивает. На него оглядываются. Се Лянь хмурится. Поджимает губы.

— Отдай.

— Гэгэ, я…

— Ты устал. — перебил Се Лянь, и голос его дрогнул, хотя он старался держать его ровным. — Ты несёшь её уже три часа. Дай.

Ци Жун медленно, словно подходя к дикому зверю, шагнул вперёд. Передал девочку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — ладонь Се Ляня обожгло холодом детских рук. Таких ледяных. Таких маленьких.

В груди кольнуло.

Жое во сне повернулась, ткнулась носом в шею Се Ляня и завозилась. Захныкала. Проснулась, разрывая тишину кладбища криком. Се Лянь попытался укачать, тихо напеть колыбельную, но не сработало. Ци Жун аккуратно забрал племянницу и начал покачивать. Крик затих. Пропал. Комок уткнулся в грудь, слушая сердцебиение, и вновь задремал. Ци Жун качнул её пару раз и затих. Люди смотрели. Шушукались. Качали головами. Ци Жуна это не беспокоило. Его беспокоила Жое на своих руках. Беспокоил Се Лянь, замерший без движения. Беспокоил сегодняшний ужин, который нужно приготовить. И эти две могилы рядом с могилой матери. Ци Жун стоял дольше всех. Когда последние гости ушли, когда Се Лянь унёс Жое в машину и включил двигатель — гудящий, нетерпеливый, — мальчик всё ещё смотрел на два чёрных камня с выгравированными датами. Его пальцы мяли стебель лилии, уже увядшей, поникшей, как плечи того, кто её держал.

— Жун-эр, садись в машину.

Он не ответил. Только поднял голову к серому небу — к небу, которое дважды за эту неделю разрывалось так, как не должно разрываться у четырнадцатилетнего.

Он шагнул. Ещё шаг. Колени коснулись земли — влажной, холодной. Мальчик положил лилии на свежий холм и прошептал:

— Тётя. Дядя. Я… я присмотрю за ними. — пауза, комок в горле. — Обещаю.

Дом встретил их тишиной. Чистотой — стерильной, мёртвой. Се Лянь прошел в гостиную, скинул куртку на пол — не поднял. Сел на диван, уставился в стену. Жилка на виске билась. Счетчик щелкал.

Ци Жун отнес Жое в детскую — бывшую спальню матери, которую превратили в нечто среднее между складом и манежем. Положил девочку в кроватку, поправил одеяло. Вернулся в коридор — и замер.

На полу валялся школьный рюкзак. Ци Жуна. Открытый. Тетради — наружу. Дневник — в клочьях.

«Ци Жун. 8 «Б». Успеваемость — удовлетворительно. Поведение — неудовлетворительно».

Се Лянь стоял над рюкзаком, сжимая в руках обрывок листа. Поднял глаза. В них — не гнев. В них — усталость, что страшнее любой ярости.

— Ты прогуливал школу.

— Гэгэ…

— Ты. Прогуливал. Школу. — Каждое слово отбивалось, как гвозди в крышку гроба. — Пока я оформлял документы на опеку. Пока я хоронил мать. Пока я думал, как прокормить троих на стипендию. Ты. Гулял.

Ци Жун открыл рот. Закрыл. Что сказать? «Я не гулял, я сидел в парке, потому что в школе меня обзывали сыном шлюхи, потому что одноклассники узнали, что умерли тётя с дядей, потому что учительница сказала «не удивительно, что даже твои опекуны погибли, таким, как ты, они не нужны».»?

Он не сказал.

Вместо этого опустил голову.

— Прости, гэгэ.

— Прости? — Се Лянь засмеялся. Сухо. Надтреснуто. Его трясло. — Знаешь, что сказал адвокат? Что если я не справлюсь — Жое заберут в детдом. А мне дадут годик условного за то, что я не смог обеспечить «надлежащих условий».

Он шагнул вперед. Ци Жун вжался в стену.

— Ты понимаешь что я из-за тебя теряю единственное, что у меня осталось, а?!

Что-то треснуло в груди Ци Жуна. Что-то, что держалось последние восемь лет на вранье и надежде, что однажды брат скажет: «Ты не виноват».

— Я понимаю. — тихо сказал мальчик.

И пошел на кухню — готовить смесь для Жое.

Руки тряслись. Порошок просыпался мимо бутылочки. Он собирал крошки пальцами, не поднимая глаз, чувствуя кожей чужой взгляд — тяжелый, влажный, готовый взорваться.

Он хотел сказать: «Гэгэ, я тоже скучаю. Я тоже боюсь. Я тоже люблю. Можно я побуду твоим братом — живым, настоящим, не проходным?»

Но вместо этого:

— Я завтра найду подработку. Гэгэ не придётся бросать универ.

Тишина.

А потом — шаги. Удаляющиеся. Дверь в спальню Се Ляня закрылась с грохотом, на защёлку.

Ци Жун остался стоять посреди кухни, сжимая теплую бутылочку до побелевших костяшек. За окном начинался дождь. Капли били по стеклу, стекали, как слезы по детским щекам.

Одинокие.

Тихие.

Свои.