В тишине и ожиданиях (джен)

Се Лянь бежит, открывая двери. Весёлый, беззаботный, яркий. Врывается в зал со счастливым криком:

— Отец, матушка! Я такого милого мальчика встретил! Он такой хорошенький! Можно он будет моим братиком?! Можно?!

Женщина улыбается. Мягко. Тепло.

— А-Лянь, мы бы с радостью, но разве тебе так не нравится твой младший брат?

— Ци Жун? — мальчик щурится, как будто бы вспоминает что-то неважное. — Он скучный и злой! А Хуа добрый! И интересный! Он был бы лучшим младшим братом, чем Ци Жун!

— А-Лянь! Нельзя так говорить про свою кровь!

— Но мам!

— Нет, Се Лянь. Нельзя. Как карьеру построишь так хоть тройню заведи, а пока нет.

Се Лянь, резко развернувшись, обиженно ушёл в свою комнату и хлопнул дверью. Женщина устало вздохнула — переходный возраст у сына протекал не менее бурно, чем у его товарищей. Оставалось только ждать, когда он закончится.

— Тётя, а почему братик Лянь злится? — мальчик лет шести дёргает её за рукав, смотрит своими медовыми глазками удивлённо и непонимающе. Женщина треплет его по волосам.

— Он просто немного устал, Жун-эр. Всё хорошо.

— Тогда я принесу братику пирожные! Братик их любит!

Ци Жун резво схватил со стола пирожные и счастливо побежал к комнате брата.

— Гэгэ я принёс тебе пирожные!

— Уходи!

— Но гэгэ!

— Из-за тебя мама и папа запретили мне взять нового младшего брата! Это ты виноват! Из-за тебя мне не разрешили! Уходи!

Ци Жун остолбенел. Его лицо, до того сиявшее счастьем, теперь исказилось болью. Он не понимал, как он мог стать виновником. Ведь он хотел лишь порадовать брата, принести ему пирожные. Его маленькие ручки, крепко сжимавшие тарелку с угощением, задрожали.

— Но… гэгэ… я… я не хотел… — прошептал он, и слезы навернулись на его глаза.

В ответ была лишь тишина.

Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Неужели он действительно настолько плох? Настолько скучен и зол, как сказал Се Лянь?

— Я… я уйду, — тихо сказал он, ставя тарелку с пирожными на пол у стены. — Я больше не буду мешать, гэгэ.

Он развернулся и, стараясь не споткнуться от слез, бросился прочь. Звук его быстрых шагов удалялся по коридору, а обиженные слова брата эхом отдавались в его голове.

Мальчик стоял у стены. Угловатый, худой, маленький. Он выглядел младше своего возраста, но глаза… Глаза полнились вселенской болью. Страхом. Слезами. Се Лянь стоял рядом. Смотрел на часы. Ждал. Оба ждали. Врача. Санитарку. Маму. Тётю. Ребёнка.

Из палаты донёсся женский крик. Потом детский. Писк аппаратов. И все звуки исчезли в одном белом шуме.

Их выгнали на улицу. Под дождь, что хлестал по асфальту, разбивая лужи в миллион осколков. Се Лянь стоял, не чувствуя, как зонт выскальзывает из побелевших пальцев. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что он отказывался называть слезами. В щёку ткнулся брезент зонта.

— Гэгэ, ты промокнешь.

Голос Ци Жуна прозвучал тихо, почти неслышно за шумом ливня. Мальчик поднял зонт, стараясь укрыть брата, хотя сам уже вымок до нитки — его рубашка прилипла к тощим плечам, тени под глазами стали глубже, чем помнил Се Лянь.

Он оттолкнул его руку.

— Не трогай меня.

Ци Жун замер. Зонт упал на мокрый асфальт с глухим стуком.

— Гэгэ, я… Я понимаю. Ты злишься. Но…

— Ничего ты не понимаешь! — Се Лянь развернулся, и его глаза горели той же яростью, что и в детстве, только теперь в ней плескалась взрослая, осознанная боль. — Из-за тебя я не смог… Если бы не ты, мама бы не…

Он осёкся. Слова застряли в горле, как осколки стекла. Он тихонько взвыл, глотая слёзы.

Ци Жун поднял зонт, оттряхнул и всё равно отдал брату.

— Я пойду туда, гэгэ. — он мотнул головой к козырьку парковки. — Стой под зонтиком, хорошо?

И улыбнулся.

Через время им разрешили зайти.

Ци Жун аккуратно заглянул в палату. Осмотрелся и подошёл ближе, заглядывая в люльку. Девочка. Маленькая, сморщенная, ещё спящая.

— Привет. Я твой брат. Наш дагэ тебя полюбит. Он неплохой, просто немного устал. — Ци Жун улыбается, давая девочке палец. Та хватает его крепко, сильно, и мальчик смеётся.

Впервые за неделю.

Искренне.

Белый. Везде белый. И чёрный. И серый.

Траур. Две ямы. Хмурые тучи.

Перед ними два гроба. Закрытых. Рядом люди, знавшие мать и отца одного. И не знающие даже того мальчика с ребёнком на руках. Се Лянь молчит. Держит цветы. Ци Жун держит Жое. Копается в наплечной сумке, достаёт бутылочку, кормит, потому что подошло время, укачивает. На него оглядываются. Се Лянь хмурится. Поджимает губы.

— Отдай.

— Гэгэ, я…

— Ты устал. — перебил Се Лянь, и голос его дрогнул, хотя он старался держать его ровным. — Ты несёшь её уже три часа. Дай.

Ци Жун медленно, словно подходя к дикому зверю, шагнул вперёд. Передал девочку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — ладонь Се Ляня обожгло холодом детских рук. Таких ледяных. Таких маленьких.

В груди кольнуло.

Жое во сне повернулась, ткнулась носом в шею Се Ляня и завозилась. Захныкала. Проснулась, разрывая тишину кладбища криком. Се Лянь попытался укачать, тихо напеть колыбельную, но не сработало. Ци Жун аккуратно забрал племянницу и начал покачивать. Крик затих. Пропал. Комок уткнулся в грудь, слушая сердцебиение, и вновь задремал. Ци Жун качнул её пару раз и затих. Люди смотрели. Шушукались. Качали головами. Ци Жуна это не беспокоило. Его беспокоила Жое на своих руках. Беспокоил Се Лянь, замерший без движения. Беспокоил сегодняшний ужин, который нужно приготовить. И эти две могилы рядом с могилой матери. Ци Жун стоял дольше всех. Когда последние гости ушли, когда Се Лянь унёс Жое в машину и включил двигатель — гудящий, нетерпеливый, — мальчик всё ещё смотрел на два чёрных камня с выгравированными датами. Его пальцы мяли стебель лилии, уже увядшей, поникшей, как плечи того, кто её держал.

— Жун-эр, садись в машину.

Он не ответил. Только поднял голову к серому небу — к небу, которое дважды за эту неделю разрывалось так, как не должно разрываться у четырнадцатилетнего.

Он шагнул. Ещё шаг. Колени коснулись земли — влажной, холодной. Мальчик положил лилии на свежий холм и прошептал:

— Тётя. Дядя. Я… я присмотрю за ними. — пауза, комок в горле. — Обещаю.

Дом встретил их тишиной. Чистотой — стерильной, мёртвой. Се Лянь прошел в гостиную, скинул куртку на пол — не поднял. Сел на диван, уставился в стену. Жилка на виске билась. Счетчик щелкал.

Ци Жун отнес Жое в детскую — бывшую спальню матери, которую превратили в нечто среднее между складом и манежем. Положил девочку в кроватку, поправил одеяло. Вернулся в коридор — и замер.

На полу валялся школьный рюкзак. Ци Жуна. Открытый. Тетради — наружу. Дневник — в клочьях.

«Ци Жун. 8 «Б». Успеваемость — удовлетворительно. Поведение — неудовлетворительно».

Се Лянь стоял над рюкзаком, сжимая в руках обрывок листа. Поднял глаза. В них — не гнев. В них — усталость, что страшнее любой ярости.

— Ты прогуливал школу.

— Гэгэ…

— Ты. Прогуливал. Школу. — Каждое слово отбивалось, как гвозди в крышку гроба. — Пока я оформлял документы на опеку. Пока я хоронил мать. Пока я думал, как прокормить троих на стипендию. Ты. Гулял.

Ци Жун открыл рот. Закрыл. Что сказать? «Я не гулял, я сидел в парке, потому что в школе меня обзывали сыном шлюхи, потому что одноклассники узнали, что умерли тётя с дядей, потому что учительница сказала «не удивительно, что даже твои опекуны погибли, таким, как ты, они не нужны».»?

Он не сказал.

Вместо этого опустил голову.

— Прости, гэгэ.

— Прости? — Се Лянь засмеялся. Сухо. Надтреснуто. Его трясло. — Знаешь, что сказал адвокат? Что если я не справлюсь — Жое заберут в детдом. А мне дадут годик условного за то, что я не смог обеспечить «надлежащих условий».

Он шагнул вперед. Ци Жун вжался в стену.

— Ты понимаешь что я из-за тебя теряю единственное, что у меня осталось, а?!

Что-то треснуло в груди Ци Жуна. Что-то, что держалось последние восемь лет на вранье и надежде, что однажды брат скажет: «Ты не виноват».

— Я понимаю. — тихо сказал мальчик.

И пошел на кухню — готовить смесь для Жое.

Руки тряслись. Порошок просыпался мимо бутылочки. Он собирал крошки пальцами, не поднимая глаз, чувствуя кожей чужой взгляд — тяжелый, влажный, готовый взорваться.

Он хотел сказать: «Гэгэ, я тоже скучаю. Я тоже боюсь. Я тоже люблю. Можно я побуду твоим братом — живым, настоящим, не проходным?»

Но вместо этого:

— Я завтра найду подработку. Гэгэ не придётся бросать универ.

Тишина.

А потом — шаги. Удаляющиеся. Дверь в спальню Се Ляня закрылась с грохотом, на защёлку.

Ци Жун остался стоять посреди кухни, сжимая теплую бутылочку до побелевших костяшек. За окном начинался дождь. Капли били по стеклу, стекали, как слезы по детским щекам.

Одинокие.

Тихие.

Свои.

Ци Жун тихо закрывает дверь. Жое в слинге на груди, спит, причмокивая губами. Улыбается во сне. Ци Жун не улыбается — устал, хочет спать, хочет есть. Из зала разносится звон. Бутылки. Ци Жун узнает этот звук где угодно. Руки холодеют. Пальцы, только что гладившие слинг, впиваются в ткань — костяшки белеют, как кости выброшенной на берег рыбы. Жое всхлипывает во сне, и он покачивает её, прижимая ладонь к тёплому затылку, накрывая ухо, словно защищая от звука бьющегося стекла.

Из гостиной — голос. Чужой. Хриплый, смеющийся — смех режет по нервам наждачкой:

— Лянь, ты охренел, это коньяк твоего бати. Дорогой коньяк.

Ци Жун сглатывает. Во рту сухо. За спиной — дверь. Они дома. Се Лянь должен прийти через три часа. Должен.

— Пусть летает. — второй голос, и сердце Ци Жуна пропускает удар, потому что это голос брата. — Он теперь никуда не денется. Всё равно тут всё моё.

Слова пьяные. Размазанные. Неестественно громкие.

Ци Жун делает шаг в коридор. Плитка под ногами холодная — он забыл тапки, бежал к двери, когда услышал звук. Жое дёргается, начинает похныкивать, и он замирает, гладит её по спинке, шепчет «тсс-тсс-тсс» — механически, на изношенных до дыр ресурсах.

Из проёма падает свет. Жёлтый. Лампы в гостиной горят на полную — и Ци Жун видит.

Се Лянь сидит на диване. Не на том, где обычно — на этом диване никогда не сидели, он был мамин, для гостей, «береги мебель, А-Лянь». На журнальном столике — три пустые бутылки и одна наполовину полная. Пол — в осколках. Четвёртая бутылка разбита об стену — тёмное пятно расползается по светлым обоям, как синяк, как гниющая рана. Рядом с Се Лянем — парень. Ци Жун его не знает. Рыжий. С кривой ухмылкой. Рука лежит на плече Се Ляня — собственнически, тяжело.

Се Лянь поднимает голову. Взгляд мутный, красный. В руке — стакан. Держит криво, жидкость плещется через край, капает на джинсы, на ковёр — на мамин ковёр, который она привозила из командировки, который чистили только раз в год.

— А, Жун-эр. — голос брата — струна, готовая лопнуть. Усмешка. — Пришёл, нянька чёртова. Иди сюда. Выпей с нами.

Ци Жун не двигается. Только прижимает Жое ближе. Сердце колотится так, что, кажется, разбудит её.

— Гэгэ. — тихо, напуганно. — Ты обещал не пить.

Тишина. Такая, что слышно, как за окном проезжает машина. Как дышит рыжий — часто, пьяно, предвкушающе.

Се Лянь встаёт. Пошатывается. Ставит стакан на стол — мимо, тот падает, закатывается под диван, марает ковёр, но он не смотрит. Идёт к Ци Жуну. Каждый шаг — как гвоздь в крышку гроба. Подходит. Встаёт вплотную.

От него разит перегаром так, что у Ци Жуна слезятся глаза.

— Я твой старший брат. — выдыхает Се Лянь, и запах алкоголя оседает на лице Ци Жуна, как плесень. — Ты мне не указ. Ты вообще никто. Ты — ошибка мамы. Должен был быть Хуа Чен, а не ты.

Глаза у Се Ляня — остекленевшие, чужие. Ци Жун смотрит в них и видит пропасть. Пустоту. Ни намёка на того брата, который когда-то учил его завязывать шнурки. Который держал за руку, когда гром гремел так, что стены дрожали.

— Отдай мне Жое, — Се Лянь тянет руки. — Ты напугаешь её. Всё портишь. Даже когда пытаешься помочь — портишь. Идиот. Ненужный. Бесполезный.

Слова падают — тяжёлые, мокрые, как комья земли на крышку гроба.

Ци Жун закусывает щёку, чтобы не заплакать. И прижимает девочку ближе.

— Нет, гэгэ. Ты пьян. Я могу сделать чай. Могу сделать суп. Но я не отдам тебе Жое.

И Се Лянь смотрит на брата. Слов не нужно — взгляд говорит за него. Мутный, красный, пустой взгляд человека, который переступил черту и теперь танцует на той стороне, оборачиваясь и дразнясь.

— Чай? — переспрашивает он. Голос — стеклом по стеклу. — Суп?

Смех. Резкий. Надрывный.

Рыжий на диване тоже хмыкает. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу — смотрит, как на представление. Зритель в первом ряду. Ждет крови.

— Жун-эр, — Се Лянь наклоняет голову, и в этом жесте — что-то звериное, волчье, хищное. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, не вижу?

Ци Жун отступает снова. Спина упирается в стену прихожей. Холодная. Шершавая. Как язык кошки.

— О чем ты, гэгэ? — голос срывается, но он держится. Ради Жое. Ради того, чтобы утром было кому развести смесь.

Се Лянь делает шаг. Еще один. Теперь между ними — сантиметры. Вдыхаемые, выдыхаемые, пропитанные алкоголем.

— Ты думал, я не замечу, как ты смотришь на меня? — шепчет Се Лянь. Горячо. Липко. Поглаживая там где не надо. — Как задерживаешь взгляд на секунду дольше? Как краснеешь, когда я вхожу в ванную? Думал, я слепой, да?

Ци Жун чувствует, как земля уходит из-под ног. Как воздух становится густым — патокой, смолой, чем-то, что заполняет легкие и не дает дышать.

— Гэгэ, ты пьян. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я все понимаю. — Се Лянь хватает его за подбородок. Пальцы — горячие, цепкие, сжимают до хруста, заставляя смотреть в глаза. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я отвернулся?

В глазах Ци Жуна — ужас. Чистый. Первозданный. Потому что брат прижимает его к стенке, касаясь бедра. Потому что он не смотрел. Потому что каждое слово — как игла под ноготь.

Но Жое просыпается. Плачет. Тоненько, жалобно, разрывая тишину, которая затягивалась удавкой.

И Ци Жун делает единственное, что может.

Он опускает голову. Перехватывает ребенка. Шарит рукой сзади. Открывает дверь. И ныряет под руку, забирая обувь и выходя.

— Я переночую у соседей, гэгэ. — голос — ровный, как лезвие. — Протрезвеешь — поговорим.

И он бежит.

За спиной — звон. Се Лянь опрокидывает столик. Кричит что-то — неразборчивое, рваное, полное той боли, что копилась годами и теперь выплескивалась наружу грязным потоком.

Ци Жун не оборачивается.

Он бежит по пролётам, по лестничным площадкам, держа племянницу, и не думает.

Дверь подъезда закрывается. За ней — тишина. Осенняя. Промозглая.

На скамейке он садится, укачивая Жое, и смотрит в черное небо. Ему некуда идти. Его нигде не ждут. С руки сползает сумка и он вспоминает про телефон. Про недавний звонок. Про человека, который с ворчанием сказал, что его брат немного идиот, если оставляет ребёнка с ребёнком.

— Здравствуйте, дядя Цзюнь. Извините. Можно я… переночую у Вас? Пожалуйста? Спасибо. Хорошо. До встречи.

Ци Жун не плакал. Давно разучился — слёзы кончились в тот день, когда мамина рука последний раз гладила его по голове, пахнущая больницей и прощанием. Он просто сидел на табурете на кухне Цзюнь У, сжимая в руках кружку с чаем, пока Жое сопела в импровизированной кроватке из выдвижного ящика.

Цзюнь У стоял у плиты, спиной к нему. Плечи напряжены — даже сквозь пижаму видно, как перекатываются мышцы. Сильный. Надёжный. Чужой.

— Я не предлагаю просто так, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, ровный — никаких эмоций, только факты. — Ты не выживешь там. Он тебя убьёт. Не сегодня, так завтра. Не со зла — по пьяни.

Ци Жун молчал. Смотрел, как пар от чая поднимается к лицу, затуманивает взгляд.

— Я могу подать в опеку. Вас заберут от него.

Тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом.

— Ци Жун. Он придёт в себя и всё равно будет пить. А потом придёт в себя снова, и снова будет пить. Знаешь, как это называется, Ци Жун?

Мальчик не ответил. Отвёл взгляд.

Цзюнь У обернулся. Взгляд — тёмный, цепкий, изучающий. Таким смотрят на сломанные вещи, прикидывая, стоит ли чинить. И понимая, что починить можно лишь разломав.

— Постой. Ты же не надеешься, я прав?

Ци Жун поднял глаза. Промолчал. Мотнул головой.

— Я обещал присмотреть за ними. — повторил он. — И я люблю их. Братик просто устал.

— Ты…

Цзюнь У шагнул ближе. Остановился в полуметре. Не прикасаясь. Но близко — так, что Ци Жун чувствовал тепло его тела, запах лавандового мыла и кофе.

— Ты ж ребёнок. — сказал он. И в этих словах не было жалости. Только констатация. — Ты не можешь присмотреть за собой. Как ты присмотришь за ними?

Жое во сне пискнула, перевернулась. Ци Жун дёрнулся, но не встал — сил не было.

— Я справлюсь. Братик расслабится, поспит и всё будет хорошо. — прошептал он.

— Я знаю. — ответил Цзюнь У. И вдруг сел на корточки перед ним — так, что их глаза оказались на одном уровне. — Ты справишься. Но не должен. Не обязан. Ты ребёнок.

Ци Жун смотрел в это лицо — грубое, некрасивое, с глубокими морщинами у губ и шрамом на скуле. И чувствовал, как внутри что-то трескается. Не ломается — трескается. Как лёд весной.

— Останься. — сказал Цзюнь У. Не предложение. Почти приказ. — Хотя бы на неделю. Отоспишься. Поешь нормально. А потом решим. У меня тоже свой идиот есть, может, общий язык найдёте.

Мальчик кивнул. Один раз. Коротко.

Цзюнь У поднялся. Взял его кружку, долил чая. Поставил обратно. Пальцы на секунду задержались на плече Ци Жуна — тяжело, обжигающе, обещающе.

— Спать будешь в моей комнате. — сказал он, уже идя к двери. — Я на диване.

— Зачем? — вырвалось у Ци Жуна. Тихо. Почти неслышно.

Цзюнь У остановился. Не обернулся.

— Потому что кто-то должен о тебе заботиться. — ответил он. И вышел.

А Ци Жун остался сидеть на кухне, сжимая кружку, и впервые за долгое время позволил себе почувствовать, что есть на свете тёплые руки, в которых не больно.

Утро приходит по-осеннему серым и мрачным, хотя до осени ещё месяц. Ци Жун с трудом открывает глаза, не понимая где он. Окна здесь выходят на теневую сторону и мальчик с запозданием понимает, что он у Цзюнь У. Кидает взгляд на ящичек — Жое всё ещё там. Жун одевается, надевает слинг и аккуратно перекладывает туда Жое. Нужно умыться. И поискать смеси — он брал их вчера, когда шёл гулять с малышкой, в сумке должно быть достаточно на несколько дней — интуиция подсказала, что ли? Не важно. Он зевнул, растирая замёрзшие конечности. Холодно. Жун бредёт в ванную на цыпочках, прижимая слинг с Жое к груди, боясь отпустить, оставить её даже на пару минут. Он смотрит в зеркало: под глазами тени, губы треснули, воротник футболки перекошен. Жое сопит у груди, вцепившись в ткань слинга, как в спасательный круг. Он умывается одной рукой, второй придерживая девочку, и вода стекает по лицу, смывая ночной кошмар. Он вытирается, прижимает лицо к ткани и замирает. Тепло. Впитывается в кожу, согревает изнутри. Странно.

В коридоре скрипит доска. Он оборачивается — и застывает. Парень, растрёпанный, с кружкой, с прищуренным взглядом.

— О. — тот делает глоток кофе. — А че ты мелкий такой? Батя говорил про мелочь с ребёнком, но не настолько же! Тебе сколько? Пятнадцать-то есть?

Жун хмурится. Выдавливает:

— Четырнадцать.

Усянь давится воздухом.

— Чё?! Серьёзно?! А ей?

— Месяц. — Жун вытирает руки. Жое начинает хныкать — просит кушать. — Сейчас, цветочек, сейчас. Подожди немного. Братик сейчас сделает смесь. Не плачь, тише, тише.

Юноша морщится:

— Ты сам хоть ел?

— Сначала Жое.

— Да твою ж…

Ци Жун шмыгает ему под руку и идёт к спортивной сумке. Находит смесь, высыпает в бутылочку строго столько, сколько нужно именно Жое, а не нормам. Идёт на кухню — чайник горячий, достаточно горячий, чтобы правильно заварить смесь. Юноша идёт за ним. Готовит яичницу на троих. Смотрит недоумённо, как мальчик готовит и проверяет смесь. Хмурится.

— Эт зачем?

— Чтоб не горячо было. Она же маленькая.

Юноша пожимает плечами, раскладывает яичницу по тарелкам и жарит хлеб.

— А ты, значит, ей кто? Папаша?

— Дядя. — Жун на пару секунд поднимает взгляд, вновь опуская. Жое, съевшая всю бутылочку, довольно затихает и Жун перекладывает её на плечо, постукивая по спинке и лишь после сытой отрыжки перекладывает Жое удобнее в слинг. — Мама умерла. Дядя с тётей тоже, из-за чего брат запил. А я… вот.

— М-да. Дело дрянь конечно.

— Не жалуюсь.

Юноша фыркает.

— А тебе себя-то не жалко? — спрашивает он, ставя тарелку перед Жуном. Яичница шкварчит, хлеб хрустит на зубах. Мальчик кусает, стараясь ухватить как можно больше, как будто сейчас нужно будет бежать и он не успеет даже поесть.

— Нет. Она важнее.

Юноша вздыхает.

— Меня Усянь зовут.

— Жун.

Оба кивают. За окном серое утро давит на стекло, как мокрая тряпка. В коридоре слышны шаги — тяжёлые, размеренные. Цзюнь У появляется в дверях кухни, уже одетый, с телефоном в руке. Он кивает Усяню, потом переводит взгляд на Жуна, который с трудом отрывает голову от ребенка.

— Доешь. — говорит Цзюнь У, и это не предложение. — Потом поговорим.

Жун послушно берёт вилку, ест, не чувствуя вкуса. Жое сопит у груди, пальчики сжаты в кулачки — единственное, что у неё есть в этом мире. Усянь смотрит на это и чувствует, как в горле что-то застревает.

— Пап, он с ней даже в туалет ходит? — спрашивает Усянь, когда Жун уходит за смесью в коридор.

— Мгм. — Цзюнь У уже у плиты, наливает себе чай. — Я видел как он вчера стоял и держал её так, будто она — последнее, что у него осталось.

— А у него есть что-то ещё?

Тишина. Тяжёлая, густая, как патока. Цзюнь У смотрит в окно, и его профиль кажется высеченным из камня.

— Было. — говорит он наконец. — Брат. Дом. Мать. Всё было. А теперь он — несущая стена, а под ней — трещина, которая каждый день становится шире.

— Да ты философ!

— Усянь.

— Молчу, молчу…

Жун возвращается, садится, и Усянь замечает, как трясутся его руки, когда он подносит кружку к губам. Слишком много. Это слишком много для четырнадцати лет. Для любого возраста. Усянь бьёт ладонью по столу.

— Слушай, давай я тебе помогать буду, а? Ну, пока вы тут... Памперс там поменять, покормить? Я не умею, правда… Но научусь! Честно! Покажешь как и че...

Ци Жун робко улыбнулся.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

— Да ну… Ниче ж не сделали толком. Давай, чай пей, а то остынет...