Дочь Принца (гет)

Глава 3. Новый учебный год.

Август пролетел как один длинный, изнурительный день. Мы восстанавливали Хогвартс — аккуратно, по кирпичику, по странице, по кусочку разбитой надежды. Спали по четыре-пять часов, если повезёт, ели на ходу, почти не разговаривая, потому что слова казались лишними, когда вокруг столько работы. Я успела забыть, когда в последний раз нормально высыпалась — не в палатке на холодной земле, не в гостиной «Норы» на диване, а просто в своей постели, без кошмаров и без страха, что разбудят среди ночи.

Магия вокруг кипела, стены затягивались заново, трещины исчезали под кончиками палочек, но сломанное внутри не всегда чинилось заклинаниями. Я смотрела на восстановленный Большой зал и понимала: мы чиним стены, но души — гораздо дольше.

А потом наступил сентябрь.

Пир в честь начала учебного года был грандиозным — назло всем тёмным временам. Казалось, Макгонагалл решила: если мы выжили, то будем праздновать, несмотря ни на что. Зал сиял тысячами свечей, которые парили под потолком, отражая тёплое осеннее небо — золотистое, с лёгкой дымкой, как на старых картинах. Золотые тарелки и кубки сверкали, длинные столы ломились от яств, а воздух был пропитан запахом жареного мяса, свежего хлеба и тыквенного сока.

Я сидела между Гарри и Роном, рядом с Невиллом и Джинни. Рон уже наложил себе полную тарелку картофельного пюре и не обращал внимания на то, что я почти не притронулась к еде. Гарри смотрел на преподавательский стол с каким-то напряжённым вниманием — он всегда так делал, когда чувствовал опасность.

Первокурсники переступали порог — маленькие, испуганные, с горящими глазами. Они шли вслед за Макгонагалл, держась друг за друга, и в их взглядах читался восторг. Они не видели войны. Они видели только магию — ту самую, ради которой мы все когда-то впервые переступили этот порог. И я завидовала им тихо и горько, потому что знала: скоро они узнают, что магия бывает разной. И не всякая магия — светлая.

Макгонагалл представила новых учителей. Профессор Когтевран по нумерологии оказалась пожилой ведьмой с ласковым голосом и удивительно тёплыми глазами — она напомнила мне бабушку, хотя я никогда не видела своих бабушек. Мадам Роуз по травологии — молодая, энергичная, с рыжими волосами, собранными в высокий хвост, и веснушками, рассыпанными по всему лицу. Она говорила быстро и с такой страстью, что даже Снейп, если бы был жив, наверное, поморщился бы.

А новый преподаватель Защиты от тёмных искусств оказался мракоборцем. Его звали Саул Викерс. Высокий, жилистый, с жёсткими чертами лица и пронзительным взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь. Он стоял у преподавательского стола, сложив руки за спиной, и не улыбнулся ни разу за весь вечер.

— Он был на той стороне фронта, — тихо сказал Гарри, наклоняясь ко мне. — Я видел его после битвы. Он из отряда Шеклбота.

— Выглядит так, будто ему нравится убивать, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Рон фыркнул, но ничего не сказал — у него был полный рот. Джинни толкнула его локтем, и он чуть не поперхнулся.

-

В конце августа в замок вернулась Лаванда Браун.

Я услышала об этом первой — мадам Помфри вызвала меня помочь с зельями. Больничное крыло пахло дезинфицирующими растворами и чем-то сладковатым, и я сразу поняла: что-то серьёзное. Лаванда сидела на больничной койке, вжавшись в подушку, как будто пыталась спрятаться от всего мира. Шрамы от укуса оборотня пересекали левую щёку, спускались на шею и уходили под воротник больничной рубашки — неровные, багровые, ещё не до конца зажившие.

— Не смотри так, — сказала она хрипло. Голос был сорванным, словно она долго кричала или плакала. — Я знаю, как выгляжу.

— Ты выглядишь как человек, который выжил, — ответила я, стараясь говорить ровно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах больше не было той глупой восторженности, с которой она когда-то прыгала вокруг Рона. Только усталость и какая-то странная мудрость, которую не купишь ни в одной книге.

Потом она усмехнулась — криво, из-за шрамов, которые стягивали кожу.

— Война меняет людей, Грейнджер. Оказывается, когда тебя чуть не разорвали пополам, начинаешь задумываться о других вещах. Например, о том, что действительно важно.

Она отвернулась к окну, и я поняла, что разговор закончен.

Лаванда стала другой. Тихой. Вдумчивой. Она больше не смеялась громко и не обсуждала парней с подругами. Она читала. Много. И, кажется, именно это привлекло внимание Рона.

Я заметила не сразу. А когда заметила, внутри что-то кольнуло — но не больно, а скорее с облегчением.

Мы сидели в гостиной Гриффиндора, и я, как обычно, читала. Рон сидел напротив, но его взгляд был прикован к окну — к Лаванде, которая расположилась на подоконнике с раскрытой книгой. Она читала. Лаванда Браун. И Рон смотрел на неё так, что мне всё стало ясно.

— Рон, — сказала я тихо, не поднимая головы от книги. — Иди поговори с ней.

— Что? — он вздрогнул и резко повернулся ко мне. — Нет, я просто…

— Ты краснеешь каждый раз, когда она входит в комнату.

— Я не… ой, да ладно…

— Рон.

Я закрыла книгу и посмотрела на него. Он замялся, потупился, потом вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Ты права. Но я не знаю, что ей сказать. Мы же… ну, когда-то мы встречались, а потом я был идиотом и всё испортил.

— Ты был идиотом, — согласилась я. — Но теперь ты вырос. И она тоже. Просто подойди и скажи правду.

— Какую правду?

— Что тебе нравится её новая книга. Или что шрамы не делают её уродливой. Или что ты скучал по ней. Что-нибудь честное.

Рон помолчал. Потом посмотрел на меня — долго, серьёзно, так, как смотрел только в самые важные моменты.

— Мы с тобой… мы не будем вместе? — спросил он тихо. — Я имею в виду, по-настоящему?

Я взяла его за руку. Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми — от работы, от дуэлей, от жизни.

— Нет, — сказала я честно. — Не будем. Я тебя люблю, ты знаешь. Но как… как брата.

— Как брата, — повторил он и выдохнул — с облегчением или с грустью, я не поняла, и, наверное, и то и другое. — Ты как родная, Гермиона. С тобой просто, понятно, без этой дурацкой романтической ерунды.

— Ты не злишься?

— Нет. Я тоже тебя люблю. Ты мне как сестра. Самый лучший друг. Человек, который всегда будет рядом, что бы ни случилось.

Мы помолчали. В камине потрескивали дрова, и где-то в коридоре смеялись первокурсники.

— А Гарри, — усмехнулся Рон, разрывая тишину, — он вообще как мебель. Всегда там, куда ни сядь.

Я рассмеялась — так легко, как не смеялась уже несколько месяцев. Иногда взрослеть — это понимать, что человека можно любить, не влюбляясь. Что дружба может быть глубже любой романтики.

-

Через два дня Рон всё же решился.

Я видела это из коридора — он подошёл к Лаванде, которая, как всегда, сидела на подоконнике. Сначала он топтался на месте, потом сел рядом, слишком близко, и что-то сказал. Я не слышала слов — только интонации. Рон смущённый, запинающийся, как в первый раз. Лаванда сначала напряжённая, сжавшаяся, будто ожидала удара, а потом её плечи опустились, и она улыбнулась. Криво, потому что шрамы не давали улыбаться широко, но это была настоящая улыбка — тёплая, живая, настоящая.

Потом Рон протянул руку. Она положила свою сверху. И они так и сидели — молча, глядя в окно на осенний сад.

— Ну наконец-то, — выдохнула Джинни, появляясь у меня за спиной.

— Не дави на них, — тихо сказал Гарри, подходя с другой стороны. — Пусть сами.

Лаванда больше не была той девушкой, которая прыгала на Рона при каждой встрече. А Рон больше не был мальчиком, который краснел и выкручивался. Они оба выросли. И, кажется, именно это сделало их возможными — по-настоящему.

Я отвернулась и взяла книгу, но на губах застыла улыбка.

-

Уроки начались в середине сентября.

Восьмой курс был маленьким — человек тридцать со всех факультетов. Нас объединили: не хватало учителей, не хватало комнат, не хватало смысла делить тех, кто и так прошёл через одно и то же. Мы сидели на общих парах — гриффиндорцы рядом со слизеринцами, и это было непривычно.

И — странное дело — они не враждовали.

Панси Паркинсон, которая когда-то ненавидела меня лютой ненавистью, теперь просто кивала при встрече. Без улыбки, без издёвки — просто кивок, который означал: «я тебя вижу, мы не враги». Блейз Забини держался ровно и вежливо — с каждым, даже с Роном. Теодор Нотт почти не разговаривал, но я заметила, как он однажды молча поправил упавшую книгу Невилла и тут же отвернулся, будто ничего не случилось. Гойл жевал что-то на задней парте и никого не трогал.

Драко сидел в стороне, ни с кем не общался. Он делал задания, поднимал руку, когда хотел ответить, и сразу уходил после звонка — не задерживаясь в коридорах, не оглядываясь.

Война научила всех одному: слова могут ранить больнее заклинаний. И те, кто их бросал раньше — теперь молчали. Я думала, что мы сможем — ну, не дружить, но хотя бы существовать рядом. И, кажется, у нас получалось.

-

Урок Защиты от тёмных искусств. Понедельник, утро, все ещё сонные.

Профессор Викерс ходил между партами, как хищник, обходящий территорию. Его шаги были бесшумными, но я чувствовала его присутствие на коже — он давил, даже когда стоял на другом конце класса.

— Сегодня изучаем Патронуса, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто он объявлял приговор. — Жду счастливое воспоминание и чёткое движение палочкой.

Ученики поднялись. Зал наполнился серебристым светом: у Гарри, разумеется, сразу — огромный олень, который пронёсся через класс и растворился в воздухе. У Невилла — серебристая искра, которая медленно превратилась в гриву лошади. У Джинни — что-то быстрое и летящее, я не успела разглядеть. У Лаванды — тоже, слабый, дрожащий, но живой волк, который пробежал несколько шагов и растаял.

Я сосредоточилась. Первый разговор с Хагридом. Кошка, которой я дала имя. Момент, когда Гарри сказал «мы что-нибудь придумаем» про моих родителей. Я закрыла глаза и почувствовала тепло в груди.

— Экспекто Патронум!

Из моей палочки вырвалась серебристая выдра — грациозная, быстрая, она сделала круг по классу и исчезла. Викерс кивнул — сухо, без одобрения — и пошёл дальше.

Потом он остановился у парты Драко.

— Мистер Малфой. Ваша очередь.

В классе стало тихо. Драко поднял палочку. Его рука дрогнула, но он взял себя в руки. Сосредоточился. На мгновение мне показалось, что он хочет сказать что-то — но промолчал.

— Экспекто Патронум.

Из палочки вырвался едва заметный серебристый дымок. Он расплылся, как туман, и исчез, не приняв никакой формы.

— Ничего, — сказал Викерс громко, так, чтобы слышали все. — Знаете, почему? Потому что для Патронуса нужно настоящее, живое счастливое воспоминание. А у вас их нет, верно?

Я видела, как побелело лицо Драко.

— Чем вы можете быть счастливы? Тем, что служили Волдеморту? Тем, что пытались убить Дамблдора?

По классу прошёлся шёпот. Кто-то засмеялся — коротко, нервно. Кто-то, наоборот, опустил глаза.

— Профессор, — тихо сказал Гарри, но его голос прозвучал громко в наступившей тишине.

— Не перебивайте, Поттер, — отрезал Викерс, не поворачивая головы. — Вы пожиратель, Малфой. Вам здесь не место. Место вам — в Азкабане, рядом с вашим отцом.

Драко побелел до прозрачности. Его пальцы сжались на палочке так сильно, что побелели костяшки.

— Я… — начал он, но голос дрогнул, сорвался.

— Молчите, — перебил Викерс. — Садитесь. Балл — ноль.

Он развернулся, давая понять, что разговор окончен.

Драко сел. Ссутулился так, будто хотел провалиться сквозь парту. Его лицо было скрыто за волосами, но я видела, как дрожат его плечи.

— Профессор, — я встала. Стул скрипнул, и все головы повернулись ко мне.

Викерс обернулся. В его глазах мелькнуло удивление — и раздражение.

— Мисс Грейнджер?

— Вы не имеете права, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Он не Пожиратель. Он был вынужден.

— Мисс Грейнджер, сядьте.

— Нет.

В классе стало тихо — так тихо, что я слышала собственное сердце.

— Урок должен учить защите, а не унижению.

Викерс посмотрел на меня ледяным взглядом. Он не моргал. Он просто смотрел, и мне казалось, что он видит меня насквозь.

— Извините, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Никогда. А вам советую запомнить, с кем вы дружите. Однажды это может вам дорого стоить.

Он отвернулся и пошёл дальше.

Я села. Руки тряслись. Я сжала их в кулаки и спрятала под парту.

-

После урока я вылетела из класса первой. В коридоре пахло сыростью и старым камнем, и я опёрлась о стену, пытаясь унять дрожь.

— Гермиона! — Гарри догнал меня. — Ты как?

— Зла, — сказала я, не оборачиваясь. — Очень зла.

— Ты была права. Викерс перешёл границы.

— Он унизил его при всём классе. За то, чего Драко не выбирал.

Гарри помолчал. Я повернулась к нему и увидела, что он смотрит на меня с каким-то новым выражением.

— Ты поэтому заступилась? — спросил он тихо.

Я остановилась. Задумалась.

— Мы не можем строить новый мир на старых обидах, Гарри. Иначе какой смысл мы победили?

Гарри посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Ты изменилась, Гермиона.

— Мы все изменились, — ответила я.

-

Драко не появился ни на ужине, ни на завтраке на следующее утро. Его место за слизеринским столом пустовало, и Панси несколько раз оборачивалась к двери, но он не приходил.

Я нашла его на второй день.

Пустой класс на третьем этаже — тот, что когда-то был кабинетом Прорицаний. Дверь была приоткрыта, и я заглянула внутрь. Драко сидел на полу у стены, поджав колени, без мантии, с растрёпанными волосами, которые падали на глаза. Он был похож на тень — такую же серую и безжизненную.

Он поднял голову, когда я вошла. Глаза красные. Не плакал — уже нет. Просто смотрел пустым взглядом, в котором не было ни гнева, ни ненависти. Только пустота.

— Чего тебе, Грейнджер?

— Ищу тебя, — сказала я, закрывая за собой дверь. — Два дня.

— Зря.

Я села напротив — прямо на пол, не брезгуя пылью и старыми пергаментами, которые валялись здесь со времён Дамблдора.

— Не зря.

Он усмехнулся криво, но в этой усмешке не было злости — только горечь.

— Пришла спасать бедного Малфоя?

— Пришла сказать, что Викерс — козёл.

Драко моргнул. Я впервые видела его таким — растерянным, беззащитным.

— Никогда не слышал, чтобы ты ругалась, — сказал он тихо.

— Первый раз, — ответила я. — И, надеюсь, последний.

Он помолчал. Я видела, как он борется с собой — хочет сказать что-то язвительное, но не может. Потом он заговорил — тихо, почти шёпотом:

— Он прав, знаешь.

— В чём?

— Во всём. Я служил Волдеморту. Я пытался убить Дамблдора. Мне здесь не место.

— Ты был ребёнком, — сказала я твёрдо, глядя ему в глаза. — Которому не оставили выбора.

— Это не оправдание.

— Нет. Но это объяснение.

Драко посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли благодарность, то ли просто усталость.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Мы не друзья.

— Потому что никто не заслуживает того, чтобы ему каждый день напоминали о худшем дне в его жизни.

Он отвернулся к стене, но я заметила, как дрогнула его рука.

— Уходи, Грейнджер.

Я подошла к двери. Уже взялась за ручку, но остановилась.

— Если захочешь поговорить — я в библиотеке почти каждый день.

Он не ответил. Я вышла.

-

В спальне девочек, поздно вечером, Джинни отложила учебник и посмотрела на меня в упор.

— Ты заступилась за Малфоя, — сказала она. Не вопрос, а утверждение.

— Да.

— И ты искала его два дня.

— Да.

— Почему?

Я задумалась. За окном шумел ветер, и где-то в замке хлопнула дверь.

— Потому что если мы не начнём прощать, — сказала я медленно, подбирая слова, — война никогда не закончится. Даже если Волдеморт мёртв. Она будет жить в нас — в наших обидах, в нашей ненависти. И однажды она вернётся.

Джинни долго молчала. Потом кивнула.

— Я бы не смогла, — сказала она тихо. — Простить его. Но… я понимаю, почему ты смогла.

Больше она ничего не спросила. Я легла на кровать и долго смотрела в потолок, чувствуя, как в груди затихает боль.