Эхо Бездны (гет)

Рейвэн

Я не спал уже четверо суток.

В этом не было ничего героического. Моррвейнов с детства пичкали зельями бодрости и учили техникам ментальной блокировки. Сон — это слабость. Слабость — это смерть. Простая формула, которую я усвоил раньше, чем научился держать меч.

Но сейчас дело было не в тренировках.

Я сидел в кресле у погасшего камина и смотрел на закрытую дверь. За ней несколько минут назад скрылась Айра. В комнате ещё стоял её запах — дешёвое мыло, которым мыли полы, пепел… и что-то третье. Древнее. Холодное. Оно висело в воздухе, как шёпот на непонятном языке.

Так пахнет Бездна.

Я знал этот запах. Он преследовал меня десять лет.

Три дня назад.

Я впервые заметил её во внутреннем дворе. Она тащила два ведра с водой, согнувшись под тяжестью, как старая кляча. Обычная Пепельная. Серое мешковатое платье, чепец, скрывающий лицо, босые ноги, ступающие по холодному камню без единого звука.

Таких в Академии были десятки. Я никогда не смотрел на них — как и положено наследнику клана.

Но в тот момент из тени арки ей наперерез вышел Дарион Флинт.

Я остановился на верхней галерее, наблюдая сверху. Флинт был зол — провалил экзамен по боевой магии, искал, на ком сорвать злость. Он поднял руку, и на его ладони заискрился огонь. Маленький, но достаточно горячий, чтобы оставить ожог третьей степени.

Я не шевельнулся. Такие сцены случались каждый день. Не моё дело.

Файербол сорвался с пальцев Дариона.

И погас.

Просто исчез. Без звука, без дыма, без следа. Как будто воздух вокруг Пепельной выпил пламя.

Флинт замер с поднятой рукой, уставившись на свою ладонь. Девчонка стояла, не двигаясь. Её лицо всё ещё было скрыто, но с такого расстояния я видел, как вздрогнули её плечи. Не от страха — от чего-то другого.

Она повернула голову — мельком, на секунду — и я успел разглядеть бледную кожу, серые глаза, слишком большие для худого лица. И выражение.

Не ужас. Не облегчение.

Разочарование.

Словно она хотела, чтобы огонь коснулся её. Словно боль была для неё чем-то желанным.

Сердце пропустило удар. Я оттолкнулся от колонны и пошёл вниз, по пути перебирая в памяти все детали пророчества, которое ректор вбивал в наши головы как молитву:

«Не имеющая лица и магии откроет Последнюю Дверь».

И вторая строчка, которую знали только посвящённые:

«Когда Сосуд рядом, магия гаснет».

Два дня назад.

Я нашёл её каморку под восточной лестницей. Дверь была приоткрыта — щель в пару дюймов, сквозь которую пробивался слабый свет свечи.

Она сидела на жёстком тюфяке, прижав колени к груди. Чепец сняла, и тёмные волосы рассыпались по узким плечам. В руке она держала кулон — обсидиан на чёрном шнурке. Камень светился. Слабо, едва заметно, но внутри пульсировали кроваво-красные искры.

Она смотрела на камень и что-то шептала.

Я напряг слух: «…пожалуйста… ещё один день… я могу ждать… только дай мне…»

Она замолкла и резко обернулась.

Наши взгляды встретились.

Я ожидал чего угодно: крика, мольбы, попытки убежать. Вместо этого она просто… замерла. Её серые глаза расширились, но не от ужаса. От узнавания. Она знала, кто я. И она боялась не боли.

Она боялась, что я пойму.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Каморка была крошечной — два шага в длину, два в ширину. Мне пришлось пригнуться, чтобы не задеть плечами потолок. Она вжалась в стену, прижимая кулон к груди, как щит.

— Интересный камень, — произнёс я. — Где взяла?

— Я… я не знаю. — Её голос дрогнул впервые. — Он всегда был у меня.

Я проверил её реакцию. Не совпадало. Обычный человек, когда его допрашивают в собственной норе, либо ломается, либо огрызается. Она не делала ни того, ни другого. Она просто… ждала.

Чего? Смерти?

Или того, что я сделаю следующий шаг?

— Послушай меня, — сказал я, присаживаясь на корточки. Наши лица оказались на одном уровне. — С сегодняшнего дня твоя жизнь изменилась.

Она не отвечала.

— Ты теперь принадлежишь мне, — продолжил я мягко, почти ласково. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ходить туда, куда я скажу. Говорить то, что я скажу. И когда придёт время, ты расскажешь мне всё, что скрываешь.

— Я ничего не…

— Ш-ш-ш. — Я прижал палец к её губам. Они были сухими и горячими. — Не лги. Я этого не люблю.

Я поднялся и направился к выходу. У двери обернулся:

— Завтра утром принесёшь чай в мою комнату. Восточное крыло, третий этаж. В семь. Опоздаешь — я расстроюсь.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком. Я прислонился к стене спиной и выдохнул сквозь зубы.

Моя рука дрожала.

Впервые за десять лет.

Вчера

Она пришла ровно в семь. Я слышал её шаги за минуту до того, как она постучала — босые ступпи, едва касающиеся каменного пола, но слишком ровные. Она не запиналась на пороге, не пролила чай, не опустила взгляд дольше, чем положено Пепельной.

Она стояла прямо и смотрела мне в глаза.

Я мог приказать ей уйти. Мог закончить этот фарс и доложить ректору, что Сосуд найден. Вместо этого я сказал:

— Сядь.

Она села.

И тогда я начал охоту по-настоящему.

— Ты странная, — произнёс я. — Ты знаешь это?

— Я обычная Пепельная.

— Ты лжёшь. Снова.

Я подался вперёд, сокращая расстояние.

— Обычные Пепельные не гасят магию простым прикосновением. Обычные Пепельные не спят по три часа и не выглядят при этом так, будто готовы бежать марафон. Обычные Пепельные не носят артефакты, которые невозможно снять.

Её пальцы сжали шнурок кулона.

— Откуда он у тебя?

— Не знаю.

— Сколько ты себя помнишь?

— Десять лет.

— А до этого?

— Пустота.

Я откинулся на спинку кресла и задумался. Пустота. Полная амнезия. Кулон, который блокирует магию. Ночные кошмары, о которых шепчутся слуги. И тот взгляд — когда она смотрела на файербол Флинта… не как на угрозу. Как на угощение.

— А сны? — спросил я.

Она похолодела. Я увидел это по тому, как дёрнулись её ресницы.

— Какие сны?

— Не играй со мной, Айра. Я знаю, что тебе снятся сны. Я знаю, что ты кричишь по ночам. Я знаю, что слуги боятся проходить мимо твоей каморки. Что ты видишь?

Она молчала слишком долго. Потом её голос прозвучал тихо, но твёрдо:

— Это не ваше дело.

Я удивлённо приподнял бровь. Ого. У безликой Пепельной есть характер.

— У меня есть только то, что вы хотите видеть, — добавила она.

Мы смотрели друг на друга, и воздух в комнате накалился. Я чувствовал, как моя магия — теневое касание, которым я незаметно прощупывал пространство — растворяется, впитывается, исчезает.

Не просто блокируется. Поглощается.

Как голодным ртом.

Она тоже это почувствовала. Её зрачки расширились, и на мгновение мне показалось, что в глубине серых глаз мелькнул тот же голод, что жил во мне десять лет.

— Интересно, — прошептал я. — Очень интересно.

Я резко встал и подошёл к ней. Слишком близко. Моя рука легла на спинку её стула, отрезая путь к бегству.

— С этой минуты, Айра, ты работаешь на меня. Ты будешь приходить сюда каждое утро и рассказывать всё, что видела и слышала за день. Ты будешь моими глазами и ушами. Взамен я не сдам тебя Совету — пока.

— Совету? Зачем я Совету?

Я улыбнулся. Холодно, как лезвие.

— Барьер Долины Проклятых истончается. Твари Бездны ищут проход. И согласно пророчеству, виной тому — Сосуд. Человек без лица и магии. Совет дал нам приказ: найти и уничтожить.

Она побледнела. Даже губы стали белыми.

— Вы думаете, это я?

— Я думаю, ты — ключ. Или приманка. Или жертва. Пока не знаю. Но я узнаю.

Сегодня ночью

Я не спал. В тетради на столе остались только пустые страницы — я перестал записывать после третьего дня. Потому что цифры и наблюдения больше не имели смысла.

Она была не объектом.

Я сел в кресло, закрыл глаза и впервые за десять лет позволил себе не думать о мести.

Вместо этого я думал о её взгляде. О том, как она сжала кулон, когда я спросил про сны. О том, как её голос дрогнул на слове «пустота». И о том, почему я, чёрт возьми, до сих пор не доложил ректору.

Потому что если Кассиан узнает, что она — Сосуд, он не станет ждать.

Он убьёт её сразу. Без суда, без допроса, без попытки понять.

И я не мог этого допустить.

Не потому, что она была важна для расследования.

А потому что когда я смотрел в её серые глаза, я видел там отражение собственной тьмы. Такой же голод. Такую же пустоту. Такую же тоску по чему-то, что невозможно назвать.

Она была не добычей.

Она была зеркалом.

И я боялся того, что оно покажет, если я буду смотреть достаточно долго.

Утро

Меня вызвал ректор.

Кабинет Кассиана Вейла встретил меня полумраком. Шторы задернуты, единственный свет — магический кристалл на столе, пульсирующий холодным синим свечением.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я закрыл.

— Ты знаешь, почему я вызвал тебя.

Не вопрос. Приказ.

— Ты нашёл её? — спросил Кассиан, поворачиваясь. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.

Откуда он знает?

— О ком вы?

— Не играй со мной, Рейвэн. О Пепельной. О той, что работает в восточном крыле. Я знаю, что ты взял её в свою комнату. Дважды. Это не похоже на тебя.

Я молчал, просчитывая варианты. Если он знает, значит, кто-то следил. Возможно, кто-то из моих же студентов. Возможно, Дарион Флинт, который жаждал мести.

— Она — Сосуд, — прямо сказал ректор. — Я знаю это. Ты знаешь это. Вопрос только в том, когда мы её устраним.

Внутри у меня всё оборвалось.

— Вы не уверены.

— Я уверен на девяносто процентов. А девяноста процентов достаточно, чтобы убить.

— Нет, — слово вырвалось прежде, чем я успел его остановить.

Кассиан прищурился.

— Нет?

— Я хочу проверить. У меня есть методы, о которых вы не знаете.

— Какие методы?

— Семейные, — я выдержал его взгляд. — Секреты клана Моррвейнов. Они не для чужих ушей.

Ректор изучал меня долгую минуту. Затем медленно кивнул.

— Три дня, Рейвэн. Через три дня ты либо предоставишь мне доказательства, либо я приму решение сам. И тогда ты не сможешь её защитить.

Он отвернулся к окну.

— Ты свободен.

Я вышел в коридор и прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Три дня.

Я должен был найти способ доказать, что она не Сосуд.

Или понять, почему я хочу её спасти.

Даже если это означает предать всё, чему меня учили.