Звезда, упавшая во тьму, пытаясь защитить (джен)

— Эм, ребят? — позвал неловко Чифую, нервно теребя край футболки.

Все уставились на него, синхронно приподняв брови. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов. Чифую с каждым мгновением становилось всё неловче: он почувствовал, как к щекам приливает жар, а ладони начинают потеть.

— Ну… эм… — он запнулся, прокашлялся и, собравшись с духом, наконец выговорил: — В аптечке первой помощи не хватало ваты и перекиси.

— И что? Это же Такемичи, он всегда где‑нибудь да поранится, — небрежно бросил Санзу, лениво откинувшись на спинку стула. Его голос звучал беспечно, но взгляд невольно метнулся к аптечке, что была в руках у Чифую.

— Он там, наверное, что‑то сильно поранил, если использовал целую пачку ваты и целую баночку перекиси, — ответил Чифую с едва заметным сарказмом, стараясь скрыть нарастающее беспокойство.

На лицах у всех сначала отразилось удивление — брови поползли вверх, глаза расширились. Затем пришло понимание: кто‑то нервно сглотнул, кто‑то переглянулся с соседом. И наконец — беспокойство. Оно повисло в воздухе, словно тяжёлый туман.

— Что же могло случиться? — тихо спросил Мицуя, сжимая и разжимая кулаки. Его обычно бодрый голос дрогнул, а взгляд стал тревожным.

— Да всё что угодно, — ответил Нахоя, выдавливая из себя улыбку.

Его улыбка была натянутой и настолько очевидно фальшивой, что это бросалось в глаза даже в тусклом свете лампы. Он нервно провёл рукой по волосам, избегая смотреть кому‑либо в лицо.

Тишина стала ещё гуще. Каждый мысленно прокручивал в голове худшие сценарии. Кто‑то шумно вздохнул, кто‑то беспокойно заёрзал на месте.

Шёпоты заполнили комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием. Все стали волноваться, переглядываться, строить всё больше страшных и тревожных теорий.

— А что, если Такемичи сопротивлялся… и его за это сильно ударили или избили? — вслух озвучил свои мысли Соя. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой напряжённой тишине, заставив всех вздрогнуть.

Кто‑то судорожно втянул воздух. Мицуя сжал край стола так, что побелели костяшки. Санзу резко выпрямился: его расслабленная поза сменилась напряжённой готовностью. Атмосфера окончательно сгустилась — теперь в ней отчётливо чувствовалась угроза.

Атмосферу в квартире можно было резать тупым ножом — настолько она была плотной, давящей, пропитанной тревогой. Мицуя сидел, глядя в одну точку уже больше пяти минут, почти не моргая. Его взгляд был устремлён куда‑то сквозь стену, будто он пытался увидеть то, что происходило с Такемичи прямо сейчас.

Кулаки Майки сжались так, что побелели костяшки, а ногти впились в ладонь, оставляя полукруглые следы — ещё чуть сильнее, и могла пойти кровь. Он не обращал внимания на боль: все его мысли крутились вокруг одного — где Такемичи? Цел ли он? Жив ли?

Чифую, так же как и Мицуя, уставился в одну точку. В голове снова и снова всплывало одно‑единственное слово: «партнёр». Оно звучало как мантра, как заклинание, способное вернуть всё на свои места.

Хаккай хмурился с каждой минутой всё больше. Его брови сошлись на переносице, а пальцы непроизвольно барабанили по колену — ритм, который никто не слышал, но который выдавал его нарастающее беспокойство.

Дракен молча обдумывал план: перебирал в голове возможные маршруты, места, где мог оказаться Такемичи. Стоит ли идти на всеми уже забытый старый склад? Там, наверное, никто давно не бывал, но вдруг… Он машинально потёр подбородок; взгляд стал острым, расчётливым.

Па‑чин всё ещё по крупицам переваривал информацию. С каждой минутой его лицо становилось всё мрачнее, плечи опускались, будто на них легла невидимая тяжесть. Он медленно переводил взгляд с одного на другого, словно искал в их лицах ответы, которых ни у кого не было.

Санзу сверлил взглядом Чифую, буквально прожигая в нём дыру. Тот этого даже не замечал — слишком глубоко погрузился в свои мысли. «Почему Мацуно не рассказал этого раньше? — думал Санзу. — Почему только сейчас?» В его глазах читалась не только злость, но и страх — страх за друга, за товарища, которого, возможно, уже нет рядом.

Соя стоял в стороне, сцепив зубы. На лице застыло злое выражение, а в глазах горел гнев — холодный, сосредоточенный. Взгляд говорил сам за себя: «Кто посмел тронуть „Солнце Тосвы“?» Его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто он уже готовился к драке.

Нахоя больше не улыбался — и никто не обратил на это внимания. Его лицо было напряжено, между бровями залегла глубокая складка. Он подошёл к окну — «Улыбашка», как его иногда называли, — и замер там.

На улице уже наступила ночь. На небе сверкали звёзды, дорогу освещали бледно‑жёлтая луна и свет фонарей. Рядом с многоэтажным домом была расположена детская площадка; на ней было темно. Ветер раскачивал качели из стороны в сторону. Постепенно небо закрывали тёмные тучи. Деревья в темноте казались чужими и пугающими. За окном — ни единой души, только осенний ветер и холод, пробирающий до костей. Но Нахоя не смотрел на улицу — он смотрел на своё отражение в стекле. Оно показалось ему чужим: лицо без привычной улыбки, тени под глазами, жёсткая линия рта. Он как будто постарел на пару лет.

«Когда она исчезла? — подумал он. — В какой момент? И кто‑нибудь это заметил?»

Он обернулся к ребятам, вгляделся в их лица — напряжённые, бледные, полные тревоги. В комнате царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов. Этот звук отдавался в висках, отсчитывая мгновения, которые могли оказаться для Такемичи последними.

Мицуя наконец пошевелился. Он резко поднял голову, посмотрел на всех по очереди — и в его взгляде появилась решимость.

— Так, — произнёс он глухо, но твёрдо. — Хватит сидеть. Мы знаем, что что‑то случилось. Значит, будем искать. Сейчас. Немедленно.

Все разом повернулись к нему. Тишина разорвалась, воздух будто стал легче — теперь у них была цель.