Это моя скрипка (гет)

Спустя две недели их перепалки превратились в ритуал — ежедневный, почти уютный, полный юмора и подколок, которую оба тщательно маскировали.

Эления всё так же называла его «неотёсанным джентльменом». Он её — «призрачным диктатором» или, в зависимости от настроения, «старой каракатицей». Но теперь в этих словах не было яда. Скорее привычка, похожая на старый свитер — колючий снаружи, но тёплый внутри. Отказываться от неё никто не хотел.

В один из солнечных дней — из тех римских дней, когда даже пыль на брусчатке кажется золотой, — Алессио решил выбраться в парк. Он взял скрипку и молча кивнул Элении: мол, идём. Она последовала за ним невидимой тенью, мерцая в потоках уличного света.

* * *

Парк Виллы Боргезе дышал полной грудью.

Кроны пиний золотило полуденное солнце, нагретая хвоя пахла терпко и сладко. Ветви старых дубов отбрасывали кружевные тени на гравийные дорожки. Где-то смеялись дети, цокали копыта прогулочных лошадей, и басовитый шум фонтана смешивался с далёким лаем собаки. Всё было пропитано тем спокойным, ленивым оживлением, которое бывает только в парках больших городов по выходным.

Алессио сел на старую скамейку под раскидистым дубом и расстегнул футляр. Эления парила рядом — на этот раз видимая только ему, сотканная из света, проходящего сквозь листву. Она с интересом разглядывала прохожих, и её полупрозрачные брови то и дело взлетали вверх.

Алессио достал из кармана маленький блютуз-наушник, вставил в ухо и прикрыл волосами. Жест был отработанный — он давно понял: в Риме человек, разговаривающий с пустотой, вызывает либо жалость, либо желание вызвать полицию. А человек с наушником — обычное дело. Никто даже не обернётся.

— Это что за приспособление? — тут же заинтересовалась Эления, подплывая ближе и разглядывая наушник.

— Чтобы с тобой говорить и не выглядеть психом. Типа гарнитура. Люди думают, что я по телефону болтаю.

— Весьма хитро, — признала она с ноткой неожиданного уважения. — Вы не так просты, как кажетесь.

— Спасибо, маэстра. Это почти комплимент.

Он сделал вид, что не заметил, как уголки её губ дрогнули.

Мимо прошла девушка — в короткой юбке, едва прикрывающей бёдра, и в топе на тонких бретельках. Волосы распущены, на губах — яркая помада. Она цокала каблучками по гравию и даже не взглянула в сторону музыканта.

Эления проводила её долгим, изучающим взглядом.

— Боже, ну и вид. Я бы сгорела от стыда, чем вышла на прогулку в... этом. Так приличные девушки не ходят.

— В чём «этом»? Юбка как юбка. Короткая, да. Стиль такой.

— Это не юбка, синьор Мартинелли. Это... — она замялась, подбирая слово, и выпалила: — это пояс. Широкий пояс. Такое носили только танцовщицы в заведениях сомнительной репутации.

Алессио хмыкнул.

— Сейчас так все ходят. Времена другие. И вообще, как по мне смо́трится даже симпатично...

— Симпатичная? — Эления обернулась к нему, и в её тёмных глазах блеснул вызов. — Вы действительно находите это привлекательным?

— Я нахожу это... летним. Легко, понимаешь? Не все обязаны ходить, как будто аудиенция у Папы Римского через час.

— Моя причёска называется «корона из кос», и она была писком моды, — отчеканила Эления с таким видом, словно он оскорбил не просто её причёску, а всё культурное наследие Италии. — В отличие от вашей... — она прищурилась, разглядывая его растрёпанный пучок, — оды нежеланию расчёсываться.

— Зато естественно.

— Как у бродячего кота.

Он уже открыл рот, чтобы парировать, но в этот момент мимо прошёл парень — настоящий панк: высокий ирокез, выкрашенный в кислотно-зелёный, кожаная куртка с шипами и нашивками, джинсы, порванные в клочья так, что голые колени торчали наружу. На предплечье — татуировка дракона.

Эления замерла. Она провожала парня взглядом, и на её лице медленно проступило выражение, которое Алессио не сразу распознал. Это был не ужас. Это был культурный шок в чистом виде.

— А это... — она запнулась, подбирая слово, — это что за племя?

Алессио фыркнул и чуть не выронил смычок.

— Панк. Субкультура такая. Они так выражают протест.

— Протест против чего? — она всё ещё смотрела вслед парню, и в её голосе звенело искреннее, почти научное любопытство. — Против портных? Против иголки и нитки?

— Против общества. Порядков. Правил. Типа: «нам не нужны ваши законы, мы свободные люди».

Эления нахмурилась. Он видел, как она переваривает эту информацию, и почти слышал скрип шестерёнок в её голове — аристократических, хорошо смазанных, но сейчас дающих сбой.

— То есть, — проговорила она медленно, — этот юноша порвал свои штаны, выкрасил волосы в цвет испорченного лимона и воткнул в куртку металлические колючки... чтобы показать, что он не подчиняется правилам?

— Типа того.

— Но... — она склонила голову набок, — он же всё равно надел штаны. И куртку. Он оделся. Он просто оделся уродливо. Это не протест, это крик о помощи для психологов.

Алессио расхохотался в голос, и несколько прохожих обернулись. Он тут же сделал вид, что поправляет наушник, и пробормотал:

— Не могу не согласиться. Но им нравится.

Эления ещё долго молчала, глядя в ту сторону, куда ушёл панк. Потом повернулась к Алессио, и в её взгляде было что-то новое — не осуждение, а скорее растерянность.

— Мир стал очень... странным, — сказала она тихо. — Я смотрю на этих людей и чувствую себя пришельцем из другой эпохи. Даже не из другой страны — с другой планеты.

— Добро пожаловать в двадцать первый век, маэстра. Тут все немного сумасшедшие.

— Вы, кажется, вписываетесь идеально, — не удержалась она, и он снова усмехнулся.

* * *

Чуть позже, когда он доиграл короткую импровизацию — лёгкую, чуть задумчивую, сплетённую с пением птиц и дальним шумом фонтана, — и сделал паузу, разговор перешёл на другое.

— Почему они так смотрят на вас? — нахмурилась Эления, провожая взглядом старушку, которая неприязненно покосилась на футляр с мелочью. — Вы дарите им искусство. Бесплатно. А они смотрят так, словно вы просите милостыню.

Алессио пожал плечами и отложил скрипку на колени.

— Не все любят уличных музыкантов. Для них я — шум. Попрошайка с инструментом, который мешает их важным мыслям.

Эления поджала губы. Знакомый жест.

— Я думала что музыкантов уважают за талант. Мир стал слишком громким, чтобы расслышать красоту.

— В точку, — Алессио откинулся на спинку скамейки и закинул руки за голову. Над ним шумел дуб, солнечные зайчики бегали по лицу. — Знаешь, раньше я думал, что всё дело в деньгах. Пробиться в консерваторию, получить диплом, играть в оркестре... Но чем дольше я на улице, тем яснее понимаю — я не хочу играть для тех, кто смотрит на меня сверху вниз. Я хочу играть для тех, кто просто остановится и услышит.

Эления слушала молча, и её лицо было непроницаемым. Он продолжил — может, потому что она не перебивала, а может, потому что тема давно просилась наружу:

— И вообще: хобби должно приносить прибыль.

— Простите? — её бровь взлетела вверх.

— Ну смотри, — он сел прямее и начал загибать пальцы, — я играю на скрипке. Это моё хобби. Оно же моя работа. Я не сижу в офисе, не стою за прилавком. Я делаю то, что люблю, и получаю за это деньги. Разве это плохо?

— Вы превращаете искусство в товар, — отчеканила она.

— А ты превращала искусство в дипломы и приёмы, — парировал он. — Что из этого честнее — вопрос.

Она замолчала, и он увидел, как по её лицу пробежала тень. Он попал в точку и знал это.

— Я не превращала, — наконец сказала она тихо, глядя куда-то вдаль, где статуя Асклепия белела среди зелени. — Я просто не знала другого пути. Моя семья... мой отец... они считали, что искусство должно быть признано. Признание — это залы, афиши, аплодисменты. Улица в эту картину не вписывалась.

Алессио помолчал, глядя на неё. Потом сказал, уже без издёвки:

— А может, признание — это когда парень в переходе останавливается и слушает. Просто потому, что музыка его зацепила. Не афиша. Не имя. Просто звук.

Эления не ответила. Но он заметил: она больше не смотрела на старушку с презрением. Она смотрела на футляр — на смятые купюры, на мелочь, на потёртый бархат, — и лицо её было задумчивым.

— Вы удивительный человек, синьор Мартинелли, — произнесла она наконец. — С одной стороны — хам и лентяй. С другой... — она запнулась, подбирая слово. — философ от брусчатки.

— «Философ от брусчатки»? — он усмехнулся. — Это комплимент или оскорбление?

— Это диагноз, — отрезала она, но голос её звучал почти ласково.

* * *

Вечером того же дня Алессио спустился в метро.

Переход на станции «Спанья» гудел людским потоком — бесконечная река пальто, сумок и усталых лиц. Где-то в глубине тоннеля грохотал поезд, и гул отражался от мраморных стен, сливаясь с эхом шагов, обрывками разговоров и гулом вентиляции. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахнущим пылью и резиной.

Алессио встал у мраморной колонны, пристроил футляр у ног и поднял скрипку. Эления парила рядом, невидимая для всех, и оглядывала подземный мир с выражением брезгливого любопытства.

— Играйте «Венгерский танец» Брамса, — шепнула она ему на ухо. — Здесь нужна энергия, чтобы пробить этот гул. И, пожалуйста, четвёртым пальцем не мажьте, я вас умоляю.

Он заиграл.

Смычок рвал струны яростно и весело, и искры мелодии брызгали в лица спешащих прохожих. Кто-то замедлил шаг. Кто-то бросил монету. Кто-то прошёл сквозь Элению, даже не вздрогнув.

Сама же она внимательно, как хирург перед операцией, следила за его аппликатурой. На сложном пассаже она негромко фыркнула — так, что услышал только он:

— Синьор Алессио, ваша рука двигается, как курица лапой. Аппликатура совершенно варварская. Вы играете не гамму, а разгадываете кроссворд на грифе.

Он стиснул зубы, но продолжал, стараясь не сбиться.

— Смените позицию мягче, вы не дрова рубите. Четвёртый палец, четвёртый! Он у вас как деревянный протез — не гнётся, а выполняет акт механического присутствия.

[Вот сейчас, когда я зарабатываю деньги, она меня дрессирует при всём честном народе. Спасибо, маэстра.]

Он уже хотел огрызнуться вслух, но вдруг заметил: у футляра остановился мужчина в дорогом пальто. Высокий, седой, с лицом человека, который привык слушать музыку в филармониях, а не в метро. Он стоял, прикрыв глаза, и в его лице было что-то светлое — то самое выражение, которое Алессио научился ценить больше любых монет.

Когда он закончил, мужчина открыл глаза, помолчал и положил в футляр двадцать евро.

— Браво, ragazzi. Давно не слышал такого живого исполнения. У вас талант.

Он ушёл, растворившись в потоке. Пауза была короткой, но звонкой.

Алессио медленно опустил смычок, расплываясь в ехидной ухмылке, и повернул голову к Элении.

— Слышала, маэстра? Талант. И ничего про куриные лапы.

Эления поджала губы и вздёрнула подбородок так высоко, что жемчуг в короне из кос качнулся, ловя тусклый свет подземных ламп.

— Просто у этого господина, вероятно, заложило уши от эха в тоннеле. Или у него крайне низкие стандарты. Но если вас устраивает похвала глуховатого прохожего — ради Бога. Моя задача — сделать из вас скрипача, а не собирателя сомнительных комплиментов.

Алессио расхохотался. В голос. Так, что несколько прохожих обернулись и уставились на странного парня, хохочущего рядом с пустотой. Он этого даже не заметил.

[Господи, она не может признать, что я сделал что-то хорошо. Это выше её сил. Но я же слышал — когда играл, она замолчала. Молчала и слушала.]

* * *

После метро они вернулись домой — в ту самую каморку на четвёртом этаже, которая за две недели незаметно превратилась из свинарника в почти уютное жилище. Чистые полы, вымытое окно, аккуратно сложенные ноты. Никаких носков на спинке стула. Эления, по обыкновению, проинспектировала обувь в коридоре, проверила, вынесен ли мусор, и, не найдя поводов для придирок, задержалась у книжного шкафа.

Старый, ещё дедовский шкаф у стены делился на две неравные части. Верхняя полка — туда Алессио почти не заглядывал — хранила книги матери: кожаные корешки с тиснением, томики в суперобложках, запах старой бумаги и времени. Нижняя была забита его собственным разношёрстным собранием — потрёпанные романы, пара философских брошюр, комиксы, которые он даже не пытался расставить по алфавиту. Две библиотеки под одной крышей, как два мира, которые никогда не пересекались.

— Данте мы уже прочитали — сказал он, проследив за её взглядом. — Давай посмотрим, что там у меня есть. Ты всё равно не можешь переворачивать страницы — придётся тебе выбрать, а я буду читать.

— Вы предлагаете мне проинспектировать вашу библиотеку? — в её голосе прорезался знакомый менторский тон. — Что ж, это может быть... познавательно.

— Верхняя полка это книги моей мамы, внизу то что я покупал

Алессио потянулся к верхней полке и начал доставать книги одну за другой.

Первым в руки попался небольшой томик в мягкой обложке — «Канцоньере» Франческо Петрарки.

— О! — Эления подалась вперёд, и её голос потеплел. — Сонеты к Лауре. Ваша мать знала толк в поэзии. Петрарка — это музыка, облечённая в слова. Любовь издалека, поклонение, которое не требует взаимности... — она замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, личное. — Я знаю, что это такое — любить то, к чему нельзя прикоснуться.

Алессио не нашёлся с ответом, просто отложил томик на стол.

Следующей была толстая книга в кожаном переплёте — «Декамерон» Боккаччо.

— Это ещё что за фривольность? — Эления прищурилась. — Я слышала об этой книге. Мой отец говорил, что порядочным девушкам её читать не следует.

— Десять дней историй о любви, хитрости и человеческой природе, — с ухмылкой пояснил Алессио. — Думаю, тебе понравится. Там есть одна история о находчивой жене, которая обвела мужа вокруг пальца...

— Синьор Мартинелли, — перебила она ледяным тоном, но уголки губ предательски дрогнули, — вы пытаетесь меня развратить?

— Я пытаюсь расширить твой кругозор. Ты же любишь истории о людях.

Следом он вытащил тонкую книгу в суперобложке — «Посторонний» Альбера Камю.

— А, эту мы уже обсуждали, — сказал он, быстро убирая её обратно.

— Да, — тихо отозвалась она. — Человек, который не плакал на похоронах матери. Иногда это не значит, что ты не чувствуешь. Иногда ты просто не можешь иначе.

Алессио промолчал. Продолжил.

Следующим был томик Джакомо Леопарди — «Песни». Сборник стихов.

— О, вот кому действительно стоило читать Данте — чтобы выйти из ада отчаяния, — заметила Эления, заглядывая через плечо Алессио. — Леопарди — величайший пессимист итальянской поэзии. Каждое стихотворение — крик души, которая знает, что ответа не будет.

— Зато честно, — пожал плечами Алессио. — Он не притворялся, что жизнь — это праздник. Иногда ад — и есть наша жизнь.

— Философия уличного музыканта, — она покачала головой, но без осуждения. — Вы с ним спелись бы.

Верхняя полка опустела. Алессио перевёл взгляд на нижнюю — ту, где лежали его собственные книги.

Первым он взял томик «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса в потёртой обложке — бережно, почти нежно.

— Это... другое, — сказал он. — Там дождь из цветов идёт, и люди возносятся на небо, пока вешают бельё.

Эления замерла. Он видел, как она пытается обработать эту информацию.

— Звучит как бред, — наконец произнесла она. — Но почему-то мне хочется это услышать.

— Магический реализм. Чудеса случаются среди обычной жизни. Как... — он чуть не сказал «как ты», но вовремя осёкся, — как скрипка, в которой живёт призрак.

Она промолчала, но он заметил, что она смотрит на эту книгу дольше, чем на другие.

Следующим оказался «Степной волк» Германа Гессе — потрёпанный томик с загнутыми уголками. Алессио прочёл его в самый тёмный период, и книга до сих пор хранила его карандашные пометки на полях.

— «Степной волк», — прочитала Эления название. — О ком это? О хищнике?

— О человеке, который разрывается между двумя мирами. Полуволк-получеловек. Не может найти покоя ни среди нормальных людей, ни среди диких зверей. Вроде меня.

Эления задумалась и покачала головой.

— Вы не волк. Вы просто человек, который привык огрызаться, чтобы его не трогали. Но внутри... — она запнулась. — Внутри у вас не клыки. У вас скрипка.

Алессио не нашёлся, что ответить.

Последней он вытащил тонкий сборник стихов Чарльза Буковски — зачитанный до дыр, с пятном от кофе на обложке. «Хлеб с ветчиной».

— А это что? — Эления прищурилась, вглядываясь в обложку. — Кто этот человек с таким... помятым лицом?

— Буковски. Поэт помоек, — усмехнулся Алессио. — Писал о пьянстве, одиночестве и дешёвых забегаловках.

— Звучит отвратительно, — честно сказала она.

— Так и есть. Но когда читаешь — чувствуешь, что ты не один такой.

Он прочитал несколько строк: «Меняя свою одежду и свой облик, меняется и личность человека...»

Эления надолго задумалась.

— В этом что-то есть, — признала она неохотно. — Отвратительное, но живое. Как вы.

— Спасибо, маэстра. Я польщён.

Наконец она перевела взгляд на книги, которые он не достал — и задержалась на комиксах. На паре разрозненных номеров о Человеке-пауке она фыркнула, а вот «Хранителей» Алана Мура разглядывала с любопытством, заметив, что там «больше текста, чем в вашем Данте, и он весьма мрачен». Алессио пообещал показать ей когда-нибудь.

Но выбор пал на Маркеса. Она попросила его — тихо, почти застенчиво, словно сама удивляясь своему порыву.

— Это... другое, — повторил он её же слова. — Ты уверена? Там всё очень странно.

— Именно поэтому, — ответила она. — Я устала от правильного. Почитайте мне странное.

И он читал. О Макондо, о цыганах с летающими коврами, о дожде из жёлтых цветов. Эления слушала, замерев, и её лицо — впервые за всё время их знакомства — потеряло всякую аристократическую чеканку. Она была просто девушкой, которая слушает сказку.

* * *

Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок. Лунный свет лился в окно, серебря крыши и купол Санта-Мария-ин-Трастевере. Эления парила у подоконника — вполоборота, и лунный свет проходил сквозь неё мягко, почти ласково.

— Ты сегодня была тихой, — сказал он. — В парке, после нашего разговора. И когда я читал.

Молчание. Потом — тихий вздох, похожий на шелест страниц.

— Я думала о Маркесе, — отозвалась она. — Весь этот Макондо... люди с летающими коврами, дождь из цветов, бесконечные Аурелиано. Признаться, я не знаю, что и думать.

Алессио повернулся на бок и подпёр голову рукой.

— А что тут думать? Либо тебе нравится, либо нет.

— Вы рассуждаете как ребёнок, — фыркнула она, но без яда. — Я пытаюсь понять, зачем он всё это написал. Столько безумия, столько повторений. Каждого второго зовут Аурелиано, и все они несчастны. Это какая-то насмешка над судьбой?

— Может, он просто честно показал, как оно бывает, — пожал плечами Алессио. — В жизни тоже полно повторений. Те же ошибки, те же имена. И люди не всегда счастливы, даже если им дали шанс.

— Но зачем тогда читать? — она наконец повернулась к нему, и в её тёмных глазах блеснул вызов. — Чтобы убедиться, что всё бессмысленно? Что любовь невозможна, а одиночество неизбежно?

— Чтобы понять, что ты не один такой, — тихо ответил он. — Вот смотри: ты читаешь про Аурелиано, который сидит в своей мастерской и делает золотых рыбок, а потом переплавляет их обратно. И ты понимаешь — да, я тоже так делаю. Каждый день одно и то же. Но кто-то написал об этом книгу, и теперь это не просто твоя скучная жизнь, а часть большой истории.

Эления надолго замолчала. Он видел, как она переваривает его слова.

— Я никогда не думала об этом так, — призналась она наконец. — Я думала что книги должны были воспитывать, возвышать, давать пример. А эта... она просто показывает, какие люди есть на самом деле. И это... пугает.

— Потому что это правда? — спросил он.

Она не ответила, но он и так знал.

Потом она заговорила снова — медленно, словно пробуя слова на вкус:

— Знаете, что мне больше всего запомнилось? Не дождь из цветов. А та женщина, которая ела землю. Ребекка. Она ела землю от тоски, и никто не мог ей помочь. Я подумала: «Вот что значит быть призраком». Ты ешь землю, но никто не видит. Ты кричишь, но никто не слышит. А когда тебя наконец замечают — ты уже стала частью пейзажа.

Алессио сел на кровати. В комнате было тихо, только где-то далеко гудел ночной мотороллер.

— Ты не часть пейзажа, — сказал он. — Ты — единственное, что заставило меня вымыть полы и вынести мусор. Это уже немало.

Она тихо рассмеялась — тот самый серебряный смех, от которого у него мурашки бежали по спине.

— Вы умеете утешить, синьор Мартинелли. Комплимент в духе Буковски: «Ты заставила меня вымыть полы, детка».

— Эй, я не говорил «детка», — возмутился он, но тоже улыбался.

— Но подумали.

Повисла пауза — тёплая, почти уютная. Эления снова отвернулась к окну, и её профиль вырисовался на фоне лунного неба как камея.

— Сегодня, когда вы читали Маркеса, я чувствовала себя почти живой, — сказала она совсем тихо. — Я не могла перевернуть страницу, но я слышала ваш голос. И на миг мне показалось, что этого достаточно.

— Эления...

— Но потом я вспомнила того поэта, Буковски. Строчку, которую вы прочитали: «Меняя свою одежду и свой облик, меняется и личность человека». И я подумала: быть может, даже в новом платье я бы стала живой, если бы подул северный или южный ветер. Но ветер дует сквозь меня, Алессио. И это, пожалуй, единственное прикосновение, которое мне доступно.

В комнате повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как за стеной тикают часы синьора Бенедетти. Алессио смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и совершенно незнакомое.

— Я не ветер, — сказал он наконец. — Но я тебя слышу. И я могу переворачивать страницы.

Она повернулась к нему, и лунный свет отразился в её тёмных глазах — две серебряные точки в бездонной черноте.

— Этого достаточно, — сказала она тихо. — Спите, синьор Мартинелли. И завтра вынесите мусор.

Он фыркнул в подушку.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

И лунный свет всё серебрил купола, а где-то внизу, у фонтана, допевал свою ночную песню уличный аккордеон. В комнате пахло старой бумагой, лавандовым мылом и едва уловимым, уже привычным ароматом ириса и фиалки.