Зеленые деятели (джен)

После драки Алексей не пошёл домой.

Дома не было. Была квартира с отцом, который спал в трусах на продавленном диване, пахло перегаром и гречкой, которую никто не сварил. Возвращаться туда после того, как Данил обработал ему рёбра — значило лечь в ту же грязь, но уже без книги.

Он пошёл в школу. В здание пускали не всех, но Алексея знал вахтёр — дядька Жора, вечно пьяный вполовину, который кивал и пропускал, если не было сил спросить «а ты чё не дома?».

Третий этаж. Кабинет истории.

Марина Сергеевна проверяла тетради. Свет в кабинете горел только над её столом, остальное утопало в серых сумерках. За окном моросило. В коридоре гуляло эхо.

— Ты что здесь делаешь? — она подняла голову.

Ей было под тридцать. Волосы собраны в узел, на носу — очки в тонкой оправе. В прошлом году она пыталась быть строгой, но получалось средне — голос ломался, когда кричала. Теперь она просто была уставшей.

Алексей остановился в дверях.

Варианты: соврать, промолчать, сказать правду. Правда — риск. Соврёшь — поймёт. Молчание — лучший выбор, но она не Марья Павловна.

— Ходить трудно, — сказал он.

Это была правда.

Марина Сергеевна посмотрела на его грязные брюки, на рукав рубашки с дырой в локте, на синяк, который уже проступал на скуле.

Она не спросила «кто?». Не спросила «почему?». Она вообще ничего не спросила.

— Садись. Руку дай.

Алексей сел за первую парту. Протянул руку. Она взяла его запястье, повернула ладонью вверх — ссадина, грязь, въевшаяся в царапины.

— Аптечка в тумбочке, — кивнула она в сторону шкафа. — Принеси.

Странно. Обычно учителя бегут к директору. Или делают вид, что ничего не видят. Она не бежит. Она сидит.

Он принёс аптечку. Белый пластиковый ящик с красным крестом, внутри — бинты, зелёнка, перекись, пластыри, ножницы.

— Рубашку сними.

— Зачем?

— Бок посмотрю.

Бок. Данил бил ногами. Может быть, гематома. Может, хуже.

— Не надо, — сказал Алексей.

Марина Сергеевна посмотрела на него через очки.

— Я учитель, а не маньяк. Снимай.

Он снял.

Рубашка липла к спине — там, где гравий въелся в кожу. Бок был фиолетовым, с синевой, но без явного провала.

— Ребра целы, — сказала она, проводя пальцами по рёбрам. — Дыши.

Алексей вдохнул. Выдохнул. Болело, но не остро.

— Ещё раз.

Сделал.

— Не сломано. Но синяк будет знатный. Зелёнкой мазать больно, потерпи.

Она взяла ватку, смочила перекисью, начала обрабатывать ссадины. Больно. Алексей не дёрнулся.

— Знаешь, — сказала она тихо, — у меня в твоём классе был один мальчик. Года три назад. Его тоже били.

Алексей молчал.

— Он жаловался. Маме. Учителям. Директору. Написал заявление. Приехала полиция. Поговорили с обидчиками. Всё успокоилось на неделю. Потом его нашли в больнице — с сотрясением и тремя сломанными пальцами.

Перекись шипела на разбитой губе.

— Больше он не жаловался, — добавила она. — И никому не говорил. Просто закончил школу и уехал. Сейчас живёт где-то в Питере. Иногда пишет в соцсетях. Улыбается.

Зачем она это рассказывает? Предупреждение? Угроза? Или просто — не молчи, но я ничего не могу сделать, прости?

— И что вы хотите мне сказать? — спросил Алексей.

— Ничего, — она отложила ватку. — Просто чтобы ты знал: я вижу. И если захочешь поговорить — я здесь.

Здесь. В кабинете истории. Среди контурных карт и портретов царей. Пока Влад и Данил будут меня ждать у выхода. Что ты сделаешь? Выглянешь в окно? Помашешь рукой?

— Спасибо, — сказал Алексей. — Я пойду.

— Посиди ещё. Хотя бы полчаса. Пока они не уйдут.

Она кивнула на окно. Оттуда было видно крыльцо главного входа. Там стояли двое. Данил — в своей спортивке, Влад — с бинтом на носу и телефоном в руке. Ждали.

Алексей посмотрел на них. Потом — на неё.

Она знает. Она всегда знала. И молчала. Не потому что не хотела помогать. Потому что боялась. Как и все. Но сегодня она предложила полчаса. Полчаса тишины. Это не спасение. Но это больше, чем кто-либо другой.

— Ладно, — сказал он и придвинул стул ближе к батарее.

Марина Сергеевна вернулась к тетрадям. Красная ручка скрипела по бумаге. Алексей достал зелёную книгу, открыл в середине.

Не читать. Писать.

Он порылся в рюкзаке, нашёл огрызок карандаша и написал на внутренней стороне обложки:

«Марина Сергеевна. Знает. Не вмешивается. Но оставляет после уроков. Мотив: страх + чувство вины. Уязвимость: слишком много знает, слишком мало делает. Прогноз: не враг. Не друг. Тихий тыл.»

Он посмотрел на строчку. Подумал. Дописал:

«Лучше, чем ничего.»

Позже. Когда стемнело. У выхода уже никого не было.

Алексей вышел через главную дверь. Дядька Жора кивнул и закрыл за ним.

Влада и Данила не было.

Но стояла Ника.

Она курила у крыльца, замотавшись в длинное пальто. Увидела его, бросила сигарету в лужу и отвернулась.

Алексей прошёл мимо.

Ника. Одноклассница. Сидит через ряд. Никогда не говорила с ним, но всегда смотрела. Видела всё. Вчера, когда Влад дёрнул книгу, она стояла у окна и смотрела. Сегодня, когда Данил бил у забора — проходила мимо. Заметила. Отвела глаза.

Почему она здесь сейчас? Ждала его? Чтобы что сказать? Извиниться?

— Алексей, — сказала она.

Он остановился.

— Слушай... это... Влад сказал, что завтра соберёт всех. Не только их двоих. Он зол очень.

Предупреждает. Значит, не совсем равнодушна. Но почему не сказала раньше? Почему сейчас — когда я весь в синяках?

— Спасибо, — сказал Алексей. — Я учту.

Она хотела что-то ещё сказать — открыла рот, закрыла, поправила волосы.

— Я бы помогла, но... сама понимаешь.

Что я должен понять? Что тебе страшно? Что ты девочка? Что ты не хочешь проблем? Или что тебе на меня насрать, но совесть мучает?

— Понимаю, — сказал Алексей и пошёл.

Он не обернулся. Но слышал, как она чиркнула зажигалкой — закурила снова.

Холодно. Темно. Родители её заберут на машине через десять минут. А я пойду на теплотрассу. Там сухо и есть картошка, которую дал вчера дядька Жора.

Завтра будет пиздец.

Но сегодня я выиграл полчаса. Полчаса тепла. Полчаса человеческого отношения.

Марина Сергеевна — не герой.

Ника — не герой.

Я — не герой.

Но мы все играем свои роли.

Алексей зашёл под мост, закутался в куртку, достал книгу и написал на первой чистой странице:

День первый. Нос сломан. Ребра целы. Учитель истории предложила полчаса тишины. Одноклассница предупредила о засаде. Это не помощь. Это легализованное равнодушие. Но это всё, что у меня есть.

Им нужна моя боль. Я даю её дозированно.

Завтра будет пиздец.

Я готов.»

Он закрыл книгу, положил под голову и уставился в потолок теплотрассы. Где-то наверху ехали машины. Капала вода. Пахло сыростью и железом.

Всё правильно. Терпеть. Наблюдать. Ждать. Их час настанет. Не сейчас. Но однажды.

И тогда они поймут, кого били.