Свобода и Могущество (джен)

Вихрь был для него тем местом, где, по собственному убеждению Хессена, он обязательно окажется после жизни: истинным и окончательным пунктом назначения человеческого сознания, жуткой, лишенной света, вращающейся вечностью, которая постепенно разлагает душу на фрагменты; по сути непрекращающимся кошмаром, где индивид никак не может повлиять на процесс своего неизбежного распада. Личность, воспоминания превращаются в ошметки, и под конец сознание в силах замечать только страх, боль, непонимание, ощущение загнанности в ловушку, потерянность и одиночество. То есть по сути — ад. Паранормальные явления представляют собой всего-навсего последние судороги потерянных душ, которые пытаются вернуться к жизни на краю Вихря, туда, где стены, отделяющие их мир от нашего, тоньше и проницаемее всего.

Адам Нэвилл

«Номер 16»

Теперь можно было вздохнуть с облегчением. Больше не было нужды мучительно выдумывать себе звучное имя — оно ему просто больше не принадлежало. Прежнее имя всё еще жило в памяти, но теперь оно ощущалось чем-то чужеродным, сброшенной кожей. Его вытесняло иное, единственное важное, обжигающее яростью.

«Ла-ри-са».

Это имя горчило на языке. Та самая дрянь, которая обманула его, кинула в это ничто, отобрала имя (которое он когда-то так ненавидел!), скрыв правду об «обязанностях Бога». Обязанности Бога...

Или он сам виноват? Жадность застлала глаза, заставив подписаться на условия, в которые он даже не вчитался. Он не спросил, не уточнил, в чем именно заключается эта божественная ноша. Просто схватил, что давали.

«Сука!!!» — яростная мысль обожгла сознание, но разбилась о пустоту.

Окружающий туман не давал ответов. Он не давал вообще ничего. Здесь не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Если бы он мог подобрать определение этому состоянию, на ум пришло бы только одно — «сенсорная депривация». Но здесь всё было хуже. Нет движения, нет воздуха, чтобы вздохнуть, нет тьмы и нет света. Только вязкое, белое ничто.

«Я Бог в молоке», — пришла внезапная, абсурдная мысль, и он зашёлся в беззвучном смехе. Звука в Нигде тоже не существовало; смех превратился лишь в ментальную судорогу в бесконечном «ничто».

Оставалась единственная зацепка, тонкая нить, связывающая его с реальностью, — адепты. Сбор энергии. Это был единственный шанс не сойти здесь с ума окончательно.

Он попытался сосредоточиться, выуживая из памяти детали их договора. Сколько там Лариса отмерила на «начальный период»? Воспоминание пришло, и по несуществующему телу пробежал ледяной холод.

«Десять раз по десять тысяч лет!»

«Это что же... сто тысяч лет?!» — осознание придавило своей неподъемной тяжестью. — «Вот так? В этом проклятом молочном киселе?»

Вновь вспомнились те, кто остался там, по ту сторону. Адепты. Его будущий ресурс. Страх стремительно сменился холодной, расчетливой злобой.

«Ну ничего, — пообещал он безмолвному пространству, — вы у меня поскачете. Эта наивная дура позволяла вам расслабляться, устраивала пьянки и потакала слабостям, выслушивая нытьё про жён и потенцию. Со мной такой номер не пройдет. Вы у меня по струнке ходить будете. Будете качать энергию так, что алтари задымятся».

Если он заперт в этой камере-одиночке, то станет самым требовательным надзирателем в истории Нигде — если, конечно, у Нигде есть история. Его не интересовали оправдания. Ему нужен был выход, и если для этого требовалось выжать из магической Британии все соки, он это сделает.

Адепты приняли смену облика своей покровительницы с тем же обреченным стоицизмом, с которым привыкли встречать любые капризы судьбы. Известие о том, что отныне Мать следует именовать Отцом, не вызвало у них даже тени удивления. Напротив, резкая смена курса и полный запрет на прежние бесчинства и пьянки были встречены с мрачным одобрением.

* * *

Первое время Он был уверен, что идет верным путем. Ощущение власти, пусть и скованной туманом, пьянило. Строгость, дисциплина, порядок — всё это казалось залогом быстрого накопления энергии.

Настоящие проблемы начались позже, когда пришло осознание: пребывание в Нигде невыносимо. Тишина и молочная пустота давили на разум, выжигая остатки терпения. Каждая минута в «молоке» растягивалась в вечность.

«Раз так, — решил Он, ощущая, как где-то в живом мире адепты предаются обывательской жизни, — я установлю график. Вы будете вытаскивать меня отсюда по очереди!»

Он начал требовать от адептов составления жесткой схемы дежурств: посменные вызовы должны были обеспечить ему почти непрерывное присутствие в реальном мире.

Однако вместе с этим планом вскрылась неприятная истина — за каждый выход в мир нужно было платить энергией. Это была цена, которую исправно вносила даже вечно нетрезвая и безалаберная Лариса.

«Тварь!» — от одного только воспоминания о её имени в душе вспыхивала ослепляющая ненависть. Она не просто ушла — она оставила его с «пустым счётом», который нужно было пополнять адским трудом.

Ситуация осложнялась тем, что чистокровные, составлявшие костяк его паствы, вовсе не собирались посвящать новому Богу всё своё время. У них были суды, интриги, управление поместьями и обычная лень. Более того, они вообще не воспринимали его как нечто «новое», видя в нём лишь очередную ипостась привычной силы.

Попытка расширить влияние за пределы Британии тоже провалилась. В Нигде не существовало ни границ, ни деления на нации, ни территорий. Не было ничего, что можно было бы захватить или подчинить. На воображаемом пульте управления миром напрочь отсутствовала кнопка «хочу туда» — как, впрочем, отсутствовал и сам пульт.

Хуже всего было осознание собственной беспомощности: Он не мог явиться в мир по своей воле. Пространство между Нигде и реальностью было заперто на ключ, который находился в руках смертных. Его могли только призвать!

Фэнтези-книжки, прочитанные в прошлой жизни, подкинули Ему крайне неприятную ассоциацию.

«Вампир, — думал Он в пустоте, — который застыл на пороге и ждёт, пока его пригласят войти...»

Он лихорадочно пытался нащупать баланс. Это походило на безумную бухгалтерию: сколько энергии нужно потребить, чтобы не исчезнуть, и какой крошечный процент «даров» вернуть адептам, чтобы те не растеряли остатки рвения. В какой-то момент Он решил, что всё дело в качестве жертвы — в самой искре жизни, уходящей в пустоту.

«Кровь! — гремел Его голос в сознании верных. — Мне нужно больше силы! Режьте скот!»

Сначала под нож пошли обычные животные, затем — волшебные существа, чья предсмертная искра была ярче. Алтари заливало красным, но Нигде оставалось всё таким же голодным и пустым. Когда Он потребовал человеческих жертв, лишь горстка самых фанатичных последователей и тех, кому нечего было терять, занесла кинжалы над соплеменниками. Но вскоре и они опустили руки: божественной отдачи, той самой благодати, что должна была хлынуть в ответ на человеческую жизнь, просто не последовало. Кровавая жатва не превращала их в полубогов, не даровала бессмертия. В ответ на смерть человека с алтарей веяло лишь холодом и глухим раздражением.

Да и толку с этого было чуть... Смерть живого существа давала Ему что-то, но это была капля в океане киселя.

«Тварь была права», — с горечью признавал Он, вспоминая слова Ларисы.

В Нигде действительно не существовало ни вкусов, ни запахов. Единственным способом хоть что-то почувствовать оставались адепты. Он жил их ощущениями, как паразит. Но до Него доходили лишь крохи — в лучшем случае десять процентов от их страсти, гнева или удовольствия, а чаще — едва ли пять. Он чувствовал мир словно через слой толстой, грязной ваты.

Стоило Ему вспомнить о том проклятом хересе, с которого началось это падение, как Его охватывала неконтролируемая дрожь. В такие моменты присутствие Бога становилось почти физически невыносимым, пугая и без того взвинченных последователей.

Адепты, как бы сильно они ни ненавидели Ларису в прошлом, не могли не заметить пугающих перемен. Их новый Бог был несравнимо злее, мелочнее и требовательнее, а главное — голоднее. Лариса хотела веселья, этот же — жаждал самой их жизни, чтобы просто не сойти с ума от сенсорного голода.

* * *

Он начал понимать, отчего та, другая — ненависть к которой стала для Него единственной точкой опоры в этом киселе — так отчаянно веселилась. Это не было радостью или легкомыслием. Это была анестезия. Жалкая попытка забыться, раствориться в алкогольном дурмане, лишь бы не осознавать ежесекундно ледяной ужас своего положения в Нигде.

«Слабохарактерная дура, — шептал Он в пустоту, чувствуя, как белое «молоко» впитывает Его слова. — Просто пряталась от реальности».

Это — смерть. Нет, это хуже, чем смерть... Это вечное гниение сознания в молочном вакууме.

«Бог начального уровня, значит?» — проносилось в мыслях ядовитой насмешкой.

Демон. Вот как это называлось на самом деле.

Окончательно всё прояснилось, когда Он прекратил притворяться благодетелем. Маски были сброшены: Он начал требовать открыто и жестко, больше не заигрывая с адептами. Дарами одаривал скупо, лишь изредка выделяя кого-то из толпы щедрее остальных — исключительно ради создания видимости лотереи. Ему нужно было, чтобы они верили в возможность выигрыша, чтобы продолжали тянуть руки к алтарям и кормить его энергией.

Однако ярость, копившаяся в Нигде, требовала выхода. В порыве бессильного гнева Он начал вредить своим адептам. И делал это не так, как та, другая — которая по пьяни могла сломать судьбу, а потом беспомощно, почти жалко пыталась всё исправить.

Он бил прицельно, жестоко, по-настоящему.

«Вы будете страдать так же, как я!» — гремел Его беззвучный крик.

Последствия не заставили себя ждать. Часть адептов, не выдержав тирании, начала отрекаться. Ритуалы прекратились, свечи на алтарях гасли одна за другой. Связь истончилась, реальный мир пугающе отдалился.

«Я накажу вас!» — рычал Он, пытаясь дотянуться до предателей.

Но туман лишь равнодушно смыкался. Он оказался бессилен. Стоило магам искренне отречься, как они становились для Него недосягаемыми, словно скрывались за невидимым, непроницаемым щитом.

«Почему?! — кричал Он, чувствуя, как энергия ускользает сквозь пальцы. — За что?!»

Он метался в пустоте, точно запертый в клетке зверь, который может только рычать на тех, кто отошел от решетки на шаг.

В отчаянии Он пытался достучаться до кого-то еще. До тех, кто не входил в круг Его адептов. «Неужели та, другая, могла касаться кого-то за пределами этого круга?» — лихорадочно соображал Он. Иногда Ему действительно удавалось пробиться сквозь пелену, коснуться чужого сознания, но результат оставался неизменным: Его чувствовали, Его узнавали и от Него в ужасе бежали.

Демон. Из любого уголка мира Его гнали прочь, едва почуяв запах Его присутствия.

Осознание пришло через боль, когда туман начал разъедать последние крупицы его личности. Тех немногих, кто еще не отвернулся, кто продолжал зажигать свечи на алтарях, следовало беречь. Это знание стало для Него горьким уроком, единственным якорем в пустоте.

Новое понимание закрепилось вместе с первым настоящим страхом — страхом окончательно раствориться в молочном Нигде. Гнев выгорел, оставив после себя лишь холодную, расчетливую жажду жизни. Нигде методично отнимало у Него всё — чувства, память, саму суть, — и лишь отчаянное желание покинуть этот «молочный кисель» продолжало тлеть внутри.

Адепты теперь были нужны не просто как батарейки для сбора энергии, а как проводники в живой, яркий мир. Пусть до Него доходили жалкие пять-десять процентов их ощущений, но это были настоящие чувства: вкус вина, тепло солнечного света на коже, запах дождя. Крохи реальности в океане пустоты — единственные доказательства того, что Он ещё существует.

Время в Нигде текло иначе, стирая острые углы. Из памяти стёрлось имя той другой. Он больше не помнил, за что её ненавидел; сама эта жгучая ненависть к предшественнице постепенно выцвела и растворилась в тумане.

Теперь у Него остался только один враг, один объект для ярости — само Нигде.

* * *

Малфои остались верны. И Он берёг их, как последний запас кислорода, насколько хватало Его скудных божественных сил. Люциус и Драко были безнадёжны; их искалеченные судьбы и недуги оставались неизменными. Он пытался, но не мог исправить то, что было сломлено. Быть может, проклятия Его прошлой итерации оказались слишком сильны, а может, его собственная ярость в момент их наложения выжгла саму возможность исцеления. Это больше не имело значения.

«Неважно... — шептал Он в Нигде, чувствуя молодых адептов. — Главное — те, кто придет после».

Главным для Него стало новое поколение. Молодые Малфои были относительно здоровы, и ради их будущего старшие продолжали проводить ритуалы. Он отчаянно, до дрожи в своей бесплотной сути, цеплялся за этих юнцов, боясь потерять их интерес или преданность. Каждое их ощущение — вкус хлеба, холод утренней росы на траве, искра любопытства — было для Него драгоценным даром. Те крохи энергии, что Он мог дать им в ответ, Он распределял максимально обдуманно, взвешивая каждую каплю.

Но как же невыносимо это было в Нигде! Каждое божественное вмешательство, каждый отданный адепту кусочек энергии ощущался как потеря части самого себя. Он чувствовал, что с каждым таким «благословением» его собственное «Я» истончается, становясь таким же прозрачным и безликим, как окружающий туман. Он буквально раздавал себя по частям, чтобы не остаться в абсолютном одиночестве.

* * *

Встреча произошла внезапно. Среди привычных, серых в Его восприятии адептов она вспыхнула иным светом. Она была другой — душой из иного мира. Он ощутил это кожей, которой у Него не было. В ней пульсировала искра, не похожая на покорное тление остальных.

Интуиция — единственное, что еще не сожрало Нигде, — вопила: в ней что-то есть. Для Него она стала «пришелицей».

— Люциус, — Его голос, усиленный эхом пустоты, заполнил ритуальный зал, заставляя пламя свечей пригнуться. Он указал на нее: — Что за дитя с тобой?

Внутри шевельнулся страх: а вдруг Он уже видел её, но Нигде вытравило этот образ из памяти? Адепты не раз замечали Его провалы в воспоминаниях, и эти заминки становились опасны для авторитета.

Люциус, постаревший и осунувшийся, вздрогнул.

— Это... Г-гризельда Розье-Финниган, — заикаясь, выговорил он. В его голосе слышалась смесь гордости и ужаса. — Однокурсница моего внука. П-полукровка, Отче мой, но... одаренная.

Ему были безразличны детали родословной. Его не волновала чистота крови. В Нигде такие понятия имели столько же веса, сколько пыль в безвоздушном пространстве. Важно было другое: в её глазах не было рабского оцепенения адепта и отвращения чужака, к которым Он привык.

— Я одарю тебя и твой род, дитя, — произнёс Он, вознося призрачные руки над головой пришелицы.

Люциус тихо ахнул, а Драко, стоявший чуть поодаль, монотонно забормотал под нос состав сложного зелья от икоты, путая ингредиенты с годами правления гоблинских королей.

— Я благословлю твой род в ночь на...

Он замолчал, осознав, что не имеет ни малейшего понятия, какое сейчас число. Колесо года, праздники которого Он сам когда-то отменил, больше не вращалось для Него. Он потерял счет дням, месяцам и векам, существуя в вечном «сейчас».

Но Он видел, как она смотрит на Него. В её глазах не было священного трепета или тупой покорности Малфоев. Для неё Он не был ни Богом, ни мифическим Отцом-Магией. Она видела в Нём Контрактора. Сторону в сделке.

— Через три ночи от этой, — торжественно провозгласил Он, маскируя дезориентацию властным тоном, — призови меня, и я услышу твой голос!

* * *

Алтарь, сооруженный ею, выглядел жалко: куски камня и дерева, собранные кое-как и накрытые мантией в заброшенном углу сада. В другой раз это святотатство привело бы Его в бешенство, но сейчас Он лишь ощутил смутный укол дежавю. Это что-то напоминало, но память, изъеденная Нигде, не давала зацепиться за образ.

Девочка стояла перед Ним, вытянувшись в струнку. Её дыхание было прерывистым, а в шепоте звучал не фанатизм, а расчет.

— Ты... — Её голос дрожал от напряжения. Она жадно вглядывалась в Его нескладную, долговязую фигуру. — Ты был... попаданцем? В смысле, обычным человеком?

— Да, — подтвердил Он. Голос эхом отразился от высокой кирпичной ограды. — Это было давно, но я помню.

Он солгал. Он не помнил ни лиц, ни городов, ни вкуса еды — Нигде стерло всё, оставив лишь голые, лишенные красок факты. Но инстинкт игрока подсказывал: сейчас нужно лгать красиво.

Зрачки девчонки расширились, поглощая радужку. В них вспыхнул огонь, который Он знал слишком хорошо.

— А как можно стать Богом? — выдохнула она, подаваясь вперед. — Я... Я так смогу?

— Да.

Он медленно наклонился к ней. Его облик, застывший в странном безвременье между юношей и мужчиной, навис над пришелицей. Длинный, нескладный, вечный подросток в божественном саване.

— Да, — прошептал Он почти в самое её ухо. — Ты можешь. Нужно лишь заключить сделку, и ты станешь Богом... начального уровня. — Слова сами срывались с языка, будто кто-то другой говорил их Ему когда-то давным-давно. — Будешь копить энергию в течение некоторого времени, а потом обретешь истинное могущество.

Сам Он никакого могущества не видел и давно в него не верил, но заманчивые фразы сами слетали с языка, сплетая ловушку.

Девочка колебалась. Страх в её душе вел отчаянную борьбу с жадностью, и Он чувствовал, как её алчность вступает в резонанс с Его собственной, создавая жуткую гармонию.

— Какие условия? — наконец спросила она.

— Простые, — Он почти улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой. — Совсем простые: отказ от тела, исполнение обязанностей Бога для своих адептов и... обмен именами.

— Отказ от тела? — Она нахмурилась, и в её голосе прорезалось сомнение.

Внутри Него всё мгновенно перевернулось. Паника, острая и грязная, ударила в голову.

«Сука! Маленькая сука!» — забилась в Нём ярость демона.

Ему захотелось вцепиться в эту тонкую шею, сломать её, раздавить девчонку прямо здесь, на этом паршивом алтаре, погасить искру жизни и сожрать всё, что возможно. Но Он сдержался. Она была слишком ценной. Его билетом на выход.

«Я хочу твою свободу, ты — мою силу», — пульсировало в Его сознании, пока за спиной незримо колыхался вязкий кисель Нигде.

— Это всё равно не твое тело, — вкрадчиво произнёс Он, понизив голос до доверительного шепота. — И скоро это заметят. Ты же знаешь, что это правда.

Он знал, что бьет в цель. Девочка была одержимой, захватчицей в чужой плоти, а в мире магов такие аномалии всегда всплывали на поверхность.

— Я... Я думала над этим, — нехотя признала девочка, кусая губу. — Мне кажется, родители этой Гризельды меня подозревают. Я им не нравлюсь. Они смотрят на меня... странно.

Он подавил дикое желание оскалиться, и лишь скрипнул зубами.

— Тебе решать, — процедил Он, заставляя себя звучать беспристрастно. — Такой шанс дается лишь раз. Выбор за тобой: цепляться за чужую плоть, из которой тебя рано или поздно вышвырнут как паразита, или... заключить сделку с Богом.

Она молчала так долго, что Он начал терять связь с реальностью, чувствуя, как вязкий туман пустоты снова лижет Его сознание.

— Я отказываюсь, — наконец уронила она, и в её голосе прорезалась холодная решимость. — Отказываюсь от тела. Что дальше?

Облегчение, почти болезненное, прошило Его насквозь.

— Дальше всё просто, — выдохнул Он, и этот выдох отозвался дрожанием пламени единственной свечи. — Обмен именами. Это закрепит сделку.

— Я его раз сто меняла, — буркнула девчонка, досадливо поморщившись. — Не звучит. Какие идиоты назовут ребёнка Гризельдой?!

— Как тебя звали в прошлой жизни? — Его голос перешел в шепот, почти лишенный человеческих интонаций. — Давай меняться.

— Давай, — она безразлично пожала плечами, словно отдавала старую вещь. — Меня звали Алевтиной. Тоже имя так себе, если честно.

Он откинулся назад, пробуя это слово на вкус, перекатывая в сознании. Алевтина. Оно ничего Ему не говорило. В нём не было ни веса, ни знакомых ассоциаций. Просто набор звуков, который должен был стать Его ключом к свободе.

— Ну? — Алевтина нетерпеливо притопнула ногой. — Что дальше? Где эффект? Я должна поклясться на крови или ещё как?

Он молчал, вслушиваясь в тишину внутри себя.

— Тебя зовут Алевтина, — наконец медленно выговорил Он. — Ты отдаешь мне своё имя?

— Да! — сердито подтвердила она. Из неуклюжего самодельного алтаря вывалился камень. — Забирай! Можешь и фамилию забрать, мне не жалко — Перекатыш. Алевтина Перекатыш.

— Я беру твое имя, — эхом повторил Он и жадно загреб воздух руками, будто стараясь удержать ускользающую суть. — И Я... Я должен отдать своё...

Он замер. Его губы шевельнулись, но из них не вылетело ни единого звука. Внутри Него разверзлась бездонная пропасть.

Он пытался вспомнить. Пытался нащупать хотя бы первую букву, хотя бы отзвук того имени, которое когда-то отдал. Но пустота Нигде была абсолютной. Чтобы совершить обмен, у Него должно было быть что-то за душой. Но у Него не было ничего, кроме пустого звания «Отец-Магия». Он забыл, кем был.

Наступило утро. Холодный свет просочился сквозь листья деревьев, освещая дальний уголок сада.

Озадаченная Алевтина стояла перед импровизированным алтарем, глядя на оплывший огарок свечи. Отец-Магия исчез. Он не просто ушел — Он растаял, не оставив после себя ни ощущения силы, ни эха своего голоса.

— Обманул, мерзавец, — разочарованно посетовала она, обводя взглядом пробуждающийся сад. — Столько времени зря. Больше не буду его вызывать.

Алевтина вздохнула, чувствуя, как утренняя прохлада пробирает до костей. Тело Гризельды всё еще было при ней — тяжелое и вполне осязаемое.

Она развернулась, брезгливо отряхнула подол платья и посмотрела в сторону дома.

— Ну и ладно. Придется всё-таки ехать в этот их Хогвартс. Посмотрим, чему там учат.

А в Нигде, бесконечно далеком от реальности, в молочном тумане Нечто, бывшее когда-то кем-то, беззвучно кричало. Оно помнило «Алевтину Перекатыш», но это имя не принадлежало Ему, потому что Он не смог отдать своё. Теперь Он был Богом, у которого не осталось даже призрачного шанса на сделку.