Сказка гарпии, услышанная эльфом (джен)

Болото Плачущих получило своё имя не из-за дождей.

Местные говорили: земля здесь стонет по ночам. Протяжно, тоскливо, будто под торфяниками заживо похоронен великан, который никак не умрёт. Или не хочет. Киран шёл второй день и начал понимать, о чём они.

Каждый шаг сопровождался чавканьем. Жижа бурого цвета, перемешанная с гнилой листвой и мелкими костями — мышиными, птичьими, чьими-то ещё — норовила засосать сапог выше щиколотки. Воздух стоял влажный, тяжёлый, набитый до отказа болотными испарениями. Пахло гниющим железом — откуда здесь железо, боги знают — и чем-то сладковатым, приторным. То ли болотным газом, то ли разложением, то ли тем и другим сразу.

Деревья росли корявыми. Ободранная кора, искривлённые стволы, ветви, скрюченные в судороге. На каждом втором стволе висели клочья седого мха — длинные, спутанные, похожие на свалявшуюся шерсть мёртвого зверя.

Киран шёл медленнее, чем хотел.

Левое плечо, ушибленное при прыжке из окна барона, ныло при каждом движении. Если он поднимал руку выше пояса — боль стреляла в шею и заставляла шипеть сквозь зубы. Мозоли на ступнях лопнули ещё на первом часу пути. Он намотал на них тряпки, оторванные от рубахи, но грязь пропитывала ткань за несколько минут, и ноги снова скользили в мокрых сапогах, натирая свежие раны.

[Четыре дня до Логова по карте. За два я прошёл уже больше половины пути, потому что срезал напрямую через Болотье. Если так дальше пойдёт — без перерыва рискую к вечеру упасть лицом в эту жижу и не встать. И Марта умрет, и та Хранительница найдёт себе другого дурака. Нота Рождения где-то там. А другая — у своего хранителя. Где их искать — та псина не сказала.]

Он остановился перевести дух, привалившись к скрюченной сосне. Кора осыпалась под пальцами трухой. Достал флягу — осталось на два глотка, вода тёплая, с болотным привкусом. Засунул обратно, не пив.

[Экономь. Неизвестно, сколько ещё брести.]

С запада тянуло гарью. Не костром — чем-то другим, едким, как сера, но с кисловатым оттенком. Киран принюхался — и тут же пожалел. Запах ударил в нос, вызвал рвотный позыв, от которого перехватило горло и выступили слёзы.

Он пошёл дальше, стараясь выбирать более сухие кочки. Трясина слева то и дело пузырилась — там, где из глубины поднимались газы и лопались на поверхности с мокрым, неприличным чмоканьем. Звук был почти человеческий — будто кто-то давился под водой и никак не мог умереть.

К полудню лес поредел. Вместо привычных коряг и кривых сосен появились заросли высокого тростника — сухого, бурого, выше человеческого роста в два раза. Стебли стояли плотной стеной, шуршали друг о друга с металлическим звуком. Тропы исчезли. Пришлось идти наощупь, раздвигая жёсткие стебли руками, и они хлестали по лицу, оставляя тонкие, жгучие царапины.

[Карта здесь бесполезна. В Болоте нет ориентиров — только гниль, туман и надежда, что я не свернул к чёрту на рога.]

Он свернул налево, туда, где тростник редел, уступая место открытому пространству. И замер.

Впереди, в двадцати шагах, на голой, выжженной до черноты земле лежала туша. Нечто, когда-то бывшее лосем — лось крупный, сохатый, — а теперь превратившееся в груду разорванной плоти. Рёбра торчали наружу, обглоданные до белизны, чистые, будто их выскоблили ножом. Внутри грудной клетки что-то копошилось — белые личинки размером с палец, жирные, полупрозрачные, копошащиеся в остатках внутренностей.

Киран отступил на шаг, стараясь не дышать.

[Ну и мерзость!]

В этот момент он услышал пение.

Оно родилось где-то вверху — высокое, переливчатое, похожее на звук хрустальных колокольчиков, по которым ударили веткой. Красивое. Завораживающее. Такое красивое, что Киран понял: это ловушка.

Он поднял голову и увидел их.

Три силуэта на фоне серого, свинцового неба. Женские — если присмотреться, — с длинными спутанными волосами, похожими на паклю, сгорбленные спины и кожистые крылья, сложенные вдоль туловища, как у летучих мышей. Гарпии.

Они сидели на ветвях полусгнившего дуба — сухих, голых — и одна из них, самая крупная, с грудью, обвисшей до живота, свесилась вниз головой, скалясь. Зубы у неё были редкие, жёлтые, некоторые сломаны.

— Смотрите, — пропела она голосом, похожим на скрежет мокрого стекла по железу. — Мальчик забрёл в наш сад. Такой… свежий.

— А уши смешные, — поддержала вторая, помельче, с крылом, надорванным у основания. — Не люди, не эльфы. Половиночка. Как мы любим.

Третья молчала.

Она не сводила с Кирана жёлтых глаз с вертикальными зрачками — не моргала, не шевелилась. Она смотрела на него так, будто уже всё решила, и теперь просто ждала, когда он начнёт бежать. И в этом взгляде было что-то ещё — холодное, оценивающее.

[Не двигаться. Не смотреть в глаза. Не дышать.]

Он медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, потянулся к кинжалу. Пальцы скользнули по мокрой рукояти — грязь сделала кожу скользкой, пришлось сжимать изо всех сил.

— Беги, — сказала молчаливая гарпия. Не пропела — именно сказала. Низко, гортанно, почти по-человечески. — Беги, мальчик-половинка. Так интереснее.

Он побежал.

Тростник расступался с шелестом, хлестал по лицу, по рукам, путал следы, цеплялся за сапоги. Позади раздался визг — торжествующий, пронзительный, полоснувший по ушам, как лезвие. Крылья захлопали тяжело, с перепончатым звуком — хлоп-хлоп-хлоп, — и тени заметались над головой.

Киран выскочил на небольшое кочковатое поле, поросшее низкой осокой и чахлым мхом. Слишком открытое. Слишком ровное. Слишком удобное для атаки с воздуха.

Он развернулся, выхватил кинжал, встал спиной к старой, поваленной ветром берёзе. Лезвие дрожало — не от страха, от напряжения.

Первая гарпия — та, что помельче, с рваным крылом — пикировала сверху, сложив крылья стрелой. Киран ждал до последнего, и в тот миг, когда когти уже вытянулись к его лицу, прыгнул в сторону.

Гарпия вонзилась в землю там, где он только что стоял. Грязь взметнулась фонтаном, тварь зашипела, забилась, выдирая когти из жижи, но поднялась быстро — слишком быстро для такого неуклюжего падения.

Вторая уже заходила на новый круг, набирая высоту. А третья — жёлтоглазая — даже не двигалась. Сидела на ветке того самого дуба на краю поляны и ждала.

— Давай же, полукровка, — пропела первая, отряхивая крылья. Когти её щёлкали, как кастаньеты. — Потанцуй с нами. Мы любим, когда жертва двигается. Мясо вкуснее, когда в нём есть страх.

Киран метнулся к краю поляны, надеясь снова скрыться в тростнике. Не успел. Гарпия оказалась быстрее — оказалась прямо перед ним, преградив путь, расправив крылья во всю ширину. Теперь она казалась огромной — в два раза больше, чем в воздухе.

— Сначала руки, — сказала она, облизывая губы длинным, раздвоенным языком. — Потом лицо. Мозги сладкие. Может, сразу с десерта начнём?

Она бросилась вперёд — когти к лицу, пасть к горлу.

Киран не стал отступать. Он шагнул навстречу, под ножны, поднырнул под удар, и в том месте, где гарпия пролетала над ним, вскинул кинжал.

Лезвие вспороло кожу от грудины до паха — чёрная, с зеленцой кровь брызнула ему на лицо, в рот, на руки. Гарпия взвыла — не пела, выла, как раненый зверь — и рухнула на землю, дёргаясь. Но не умерла. Только разозлилась.

Она ударила крылом — не когтями, не клювом, просто плашмя — и сбила его с ног. Киран рухнул на спину в грязь, затылок ударился о кочку, перед глазами поплыли искры. Кинжал вылетел из руки — он слышал, как лезвие шлёпнулось в жижу где-то в двух шагах, и понял, что он остался без оружия.

Он остался без оружия. С раненым плечом. Лёжа на спине. А над ним нависала окровавленная морда с жёлтыми клыками и запахом падали.

— Это ты зря, — прошипела тварь. Её дыхание обжигало лицо — горячее, вонючее. — Я живьём буду тебя…

Стрела вонзилась ей в шею сбоку, чуть выше ключицы — и пробила горло насквозь. Наконечник вышел с другой стороны, капнув чёрной кровью.

Гарпия захрипела — булькающий, мокрый звук. Дёрнулась, попыталась взлететь, но вторая стрела вошла в основание крыла, перебив сустав, и тварь рухнула, забилась в агонии, взрывая грязь когтями, и через несколько ударов сердца затихла.

Вторая гарпия, та, что кружила сверху, резко набрала высоту, пронзительно заверещав — призыв или проклятие. Третья — жёлтоглазая — сорвалась с ветки без единого звука, бесшумно, как сова, и скрылась за деревьями раньше, чем Киран успел моргнуть.

Тишина. Слышно было только, как кровь из убитой гарпии капает в лужу — кап, кап, кап.

Киран перекатился на бок, вытирая грязь и чужую кровь с лица. Плечо ныло так, что он едва мог дышать. На разбитых костяшках пальцев выступила его собственная кровь — алая, но с едва заметным золотистым отливом. Он быстро стёр её о штанину, надеясь что спаситель не увидел цвет крови.

Из тростника вышла женщина.

Бесшумно — даже тростник не шелохнулся. Эльфийка. Он понял это сразу — по заострённым ушам, которые чуть выглядывали из-под капюшона, по лёгкости движений, по тому, как она держала лук — уже опущенный, но готовый к новому выстрелу за одно мгновение.

Высокая, жилистая, с коротко стриженными пепельными волосами, прилипшими к вискам от влаги. На ней был тёмно-зелёный плащ из плотной, промасленной ткани — скрывал фигуру, защищал от дождя. Под плащом — кожаные доспехи без опознавательных знаков. Ни кокарды, ни броши, ни нашивок, ни герба. Только пара кинжалов на поясе, один — длинный, почти меч, да лук за спиной. И глаза — янтарные, узкие, с прищуром человека, который привык смотреть вдаль и замечать всё.

Она приблизилась к убитой гарпии, остановилась в двух шагах от Кирана, разглядывая его без особого интереса — так разглядывают странный гриб на обочине: не опасно, но непонятно.

— Полукровка, — сказала она. Голос низкий для эльфийки, с хрипотцой, будто она долго молчала или прокричала весь день. — Неожиданно. Что ты делаешь в Болоте Плачущих?

Киран поднялся, морщась от боли в плече. Схватился за пояс за кинжалом, которого там не было — пустые ножны, — и выругался сквозь зубы, коротко, зло.

Эльфийка чуть склонила голову набок. В уголках глаз мелькнуло что-то — насмешка или просто усталость.

— Если бы я не стреляла, ты бы сейчас лежал без лица. Не благодари.

— И не собирался.

Она обошла его по широкой дуге, держась на расстоянии удара кинжалом, и остановилась у тела убитой гарпии. Выдернула стрелы — спокойно, привычным движением, вытерев наконечники о траву, проверила оперение и сунула в колчан за спиной.

— Отвечай на вопрос, — сказала она, не оборачиваясь. — Почему полукровка в одиночку шастает по Заболоченным землям? У тебя есть причины, о которых я должна знать? Или ты просто дурак?

— А ты здесь что делаешь? — огрызнулся Киран. — Гуляешь?

Эльфийка наконец повернулась к нему. Взгляд — спокойный, без тени обиды.

— У меня задание. Я разведчица Вольного дозора. — Она помолчала, давая ему время осознать. — За последнюю неделю в этих болотах стало втрое больше нежити. Мертвецы выползают из трясин по ночам. Гарпии слетаются, как мухи на падаль. Мне приказали выяснить причину, прежде чем это доберётся до границ. Вот я здесь.

Киран молчал, обдумывая.

— А теперь твоя очередь, — сказала она. — Ты явно не охотник за болотными травами и не беглый каторжник. Так зачем ты здесь?

Он колебался секунду. Потом достал из-за пазухи карту — потрёпанный пергамент с чёрным пятном в центре.

— Мне нужно в Логово Раскола.

Эльфийка подошла ближе, взглянула на карту. Её бровь чуть приподнялась.

— Логово Раскола — это западнее, на границе болот. Один из самых гиблых уголков во всём этом гиблом месте. Именно оттуда, кстати, тянет самой сильной дрянью — я проверяла. Нежить лезет оттуда, как из разорённого муравейника. — Она подняла глаза на Кирана. — Зачем тебе туда?

— Ищу кое-что. Старую эльфийскую реликвию. Осколок Флейты. Ноту Рождения. — Киран сказал это нарочито буднично, наблюдая за её реакцией. — Она нужна мне, чтобы спасти одного человека.

Каэлис не вздрогнула. Только прищурилась.

— Легенда о трёх нотах, — сказала она медленно. — Слышала в детстве. Игра на Флейте пробуждает лес, дарит жизнь… или забирает. Старейшины рассказывали это как сказку. Предупреждение для непослушных детей. — Она усмехнулась. — А ты, значит, в сказки веришь?

— Я верю в то, что видел своими глазами. Флейта существует. И нота Рождения — там. — Киран ткнул пальцем в чёрное пятно на карте.

Каэлис покачала головой.

— В Логове Раскола. Один. С больным плечом. И без нормального оружия, потому что твой кинжал, если ты не заметил, утонул в жиже.

Киран промолчал. Она была права — по всем статьям.

Каэлис вздохнула, посмотрела на небо, где сгущались тучи, потом на тростник, откуда могли вернуться гарпии.

— Вот что, полукровка. Моё задание — найти источник нежити. Твой путь лежит к Логову Раскола. Скорее всего, это одно и то же место — или они рядом. Я пойду с тобой до границы. Ты покажешь карту, я — дорогу и защиту. А взамен — информация. Всё, что ты узнаешь в Логове, особенно если там есть что-то, что пробуждает мертвецов.

Киран нахмурился.

— А если я откажусь?

Каэлис пожала плечами.

— Тогда иди дальше один. Я не твоя нянька и не подчиненная. — Она уже развернулась, чтобы уйти, но добавила через плечо: — Только гарпии вернутся. Та, жёлтоглазая, улетела за подмогой. Через час здесь будет целый рой, и тогда тебе никто не поможет.

Она сделала несколько шагов в сторону тростника и остановилась. Ждала.

Киран выругался про себя. Она была права. Каждое слово.

— Ладно, — сказал он. — Идём вместе. До Логова. А потом — каждый своей дорогой.

Каэлис развернулась.

— Договорились. Но сразу предупреждаю: Если начнёшь задавать слишком много вопросов — заткну кляпом, потому что в Болоте вопросы — это шум, а шум привлекает тварей. Ясно?

— Кристально.

Каэлис кивнула, достала из-за пазухи кусок вяленого мяса — тёмного, жёсткого, с белыми прожилками жира — и молча оторвала половину. Протянула ему.

— Ешь. В тебе сил на час. До темноты надо пройти ещё мили три, к старой сторожке. Там будем ночевать. Твоя карта — покажи-ка.

Киран взял мясо — оно было солёным, пахло дымом. Развернул карту. Каэлис опустилась на корточки прямо в грязь, не брезгуя, и провела пальцем по маршруту, бормоча что-то себе под нос.

— Здесь, — она ткнула в изгиб реки. — Здесь, по слухам, был брёвенчатый мост. Год назад ещё стоял. Если не сгнил — сэкономим полдня. Если сгнил — придётся вплавь через топь. Не советую. В трясине живут пиявки, которые всегда голодны.

Она поднялась, отряхнула колени, проверила тетиву лука.

— Вопросы есть?

Киран хотел спросить о многом: почему она одна, почему доверяет первому встречному, не боится ли, что он её за спиной прирежет. Но посмотрел на её цепкие руки, на лук, на кинжалы — и передумал.

— Один, — сказал он. — Как к вам обращаться? Я в этикете эльфов от слова совсем не разбираюсь

Каэлис двинулась вперёд, раздвигая тростник.

— Каэлис. Без титулов. А тебя?

— Киран.

— Киран, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Длинно. Буду звать просто Эль.

— Я не…

— Идём, Эль. Закат через три часа. Не хочу встречать ночь в Болоте с тобой на буксире. Ты слишком громко дышишь.

Она шагнула в тростник, бесшумно, как тень, и Киран поспешил за ней, стараясь не отставать и не хромать слишком заметно. Впереди, над верхушками корявых деревьев, собирались тучи — тяжёлые, свинцовые, с багровым отливом по краям. Где-то далеко глухо ухнула сова и замолкла.

Они шли молча. Каэлис впереди — иногда приостанавливалась, прислушивалась, проверяла ветер, поднимала голову, нюхая воздух. Киран ковылял сзади, чувствуя, как мокрые сапоги натирают новые мозоли поверх старых.

За поворотом, в кустах, мелькнули два жёлтых глаза. Киран заметил их краем зрения — но когда повернул голову, там была только пустота. И тишина.

[Следит. С самого начала следит. Та самая гарпия]

Через час они вышли к старой сторожке. Полуразвалившаяся башня из серого камня, сложенного насухо, без раствора, заросшая плющом до самых зубцов. Когда-то здесь сидел дозорный, но это было давно — сто лет назад или двести. Стены уцелели, крыши не было, но внутри, внизу, сохранился очаг.

Каэлис быстро обошла башню, проверила углы, заглянула в тёмный провал лестницы наверх. Киран слышал, как она насвистывает что-то — короткое, ритмичное. Потом она вернулась, скинула плащ и начала собирать хворост.

— Жильё не ахти, — сказала она, складывая ветки пирамидкой. — Но сухо и со всех сторон видно. Лучше жилье на ближайшие сутки пути не найти.

Она чиркнула кресалом — искра упала на трут, он задымился, замерцал, и через несколько секунд хворост занялся, осветив каменные стены пляшущим оранжевым светом.

Киран сел на каменный выступ у стены, вытащил из-за пазухи флейту — просто чтобы проверить, что она на месте, не выпала ли в драке. Кость тускло блеснула в свете костра.

Каэлис взглянула мельком.

— Что это?

— То, за чем я иду в Логово. Часть старой флейты. Осколок, который я нашёл. Остальные два — где-то у других хранителей.

Она не стала расспрашивать. Кивнула, подбросила ветку в огонь и села напротив, вытянув ноги к теплу.

— Завтра к полудню будем у моста. Если повезёт. — Она помолчала. — А если нет — поищем обход. В любом случае, к Логову выйдем послезавтра. Отдохни сегодня. Завтра я пойду быстрее, ты должен успевать.

Киран кивнул. Сунул флейту обратно.

— Сменяемся через три часа, — сказала Каэлис, закрывая глаза. — Я сплю чутко. Если услышишь шаги — буди сразу. Не геройствуй.

— С чего ты взяла, что я буду геройствовать?

— У тебя лицо человека, который идёт в Логово Раскола с дырявыми сапогами. Такие или геройствуют, или умирают. Часто — и то, и другое.

Она замолчала. Через минуту дыхание её выровнялось — не сон, скорее та особая эльфийская полудрёма, когда сознание остаётся настороже, а тело отдыхает.

Киран остался сидеть у огня, сжимая в пальцах костяную трубку. Та пульсировала теплом — ровно, спокойно, как сердце. За стенами башни стонало болото. В одном из проломов, на секунду, ему почудились два жёлтых глаза. Но когда он моргнул — их уже не было.

[Завтра мы пойдём дальше. Вдвоём. У каждого своя цель, но дорога одна.]

Он сунул флейту за пазуху, подтянул колени к груди и уставился на догорающие угли. Болото за окнами вздохнуло — протяжно, тоскливо — и затихло.

До Логова Раскола — один день пути. До смерти Марты — пять ночей.

Киран закрыл глаза.

Плачущее болото готовилось к ночи.

А где-то в темноте, в кустах, жёлтые глаза моргнули в последний раз и исчезли. До поры.