Держи лицо, Тонкс! (джен)

После обеда Андромеда отправилась в маггловский супермаркет за "чем-то к ужину, что не требует заклинаний". Дом опустел, я осталась одна. Идеальное время для того, к чему я очень опасалась приступить — это честно проверить, как у меня обстоят дела с обычной магией.

С метаморфизмом я худо-бедно разобралась. Тело более-менее слушалось, лицо какое-то время держалось, но палочка — другое дело, палочка помнила прежнюю хозяйку. Я почувствовала это, когда взяла её в руку: лёгкое, почти неуловимое сопротивление, словно инструмент спрашивал: "А ты точно та, за кого себя выдаёшь?"

Я устроилась в гостиной, предварительно задёрнув шторы. Миссис Крэбтри, кажется, похожа на соседку из серии "хочу всё знать".

И вот палочка лежит на моих ладонях и выглядит... благородно. Светло-коричневое дерево, гладкое, чуть тёплое на ощупь. По всей длине шли волнистые тёмно-коричневые полосы — естественный узор древесины. Я повертела палочку в пальцах, поднесла к свету. Полосы не были симметричными, не были искусственными. Две породы дерева? Или одно, но с редкой окраской? Я не знала, в любом случае, "странная окраска" — это про меня! Палочка была длиной сантиметров сорок (надо еще научиться измерять всё в дюймах) и сужалась к кончику плавно, почти незаметно.

Я сжала палочку в правой руке. Она легла в ладонь так, словно её точили именно под мои пальцы. Прежняя Нимфадора явно знала, с чем имеет дело, а я пока нет.

— Давай знакомиться, — прошептала я. — Люмос.

Кончик палочки загорелся мягким, тёплым светом, уютным, как пламя свечи, совсем не слепящим. Я улыбнулась, а сердце, притихшее было в груди, забилось чаще, но уже не от страха, а от удовольствия. Палочка слушалась!

— Нокс, — сказала я, и свет послушно погас.

Я оглядела комнату в поисках следующего объекта. На письменном столе среди пергаментов лежало старое, гусиное перо. Я направила на него палочку и чётко, как Гермиона учила Рона в фильме, произнесла:

— Вингардиум Левиоса.

Перо дрогнуло и медленно, с достоинством поплыло вверх. Я заставила его описать круг, потом второй, потом бережно опустила обратно на стол.

— А ты, оказывается, послушная, — проговорила я, обращаясь к палочке. — Даже слишком. Хм, да, подозрительно послушная.

Палочка молчала, но, кажется, в тёплом дереве, сжатом моими пальцами, пульсировало что-то похожее на отклик, не враждебный, а скорее... выжидательный. "Я тебя слушаюсь, — будто бы говорила палочка. — Но ты ещё не показала, на что способна".

Я встала и подошла к полке. Там, между старым справочником по зельеварению и коробкой с засохшими травами, стояла фарфоровая солонка в виде уточки. Ею, видимо, не пользовалась, утка была скорее декоративной, с трогательно загнутым клювом и голубыми цветочками на боках. Я взяла её, поставила на середину стола и отошла на шаг.

Трансфигурация. Это не левитация и не Люмос. Это сложная, тонкая магия, требующая не только формулы, но и ясного образа результата. Заклинание услужливо всплыло в памяти: Вера Верто. Это меня удивило, но и обрадовало, значит, часть воспоминаний прежней Нимфадоры осталась в теле. Я, конечно надеялась на "мышечную память", ведь придётся ещё как-то ориентироваться в замке, совершать тысячи разных действий, привычных для волшебников и новых для меня.

И пусть воспоминания прежней Нимфадоры не обрушились на меня спасительным водопадом, но, похоже, составляли некий пассивный архив, как книги на полке, до которой трудно дотянуться. Я не могу по своему желанию достать нужное воспоминание и пересмотреть его, но когда сталкиваюсь с конкретной ситуацией, нужная "книга" сама падает с полки и открывается на нужной странице. Это не разговор с прежней хозяйкой, не "голос в голове", просто срабатывание триггера: стимул — реакция.

Но вернусь к заклинанию Вера Верто — в эти четыре слога нужно было уместить всю волю, всё намерение, всю чёткость образа. Не просто "превратись", а "стань вот этим, до последней детали".

— Так, — сказала я вслух. — Давай договоримся: ты моя палочка, я твоя волшебница, и мы в одной лодке.

Палочка промолчала. Я сочла это за согласие и решила превратить солонку во что-то... символическое, что-то, что моё тело понимает, что-то, что связано со мной.

— В куклу, — прошептала я. — Маленькую куклу, такую, знаешь, с большой головой.

Я закрыла глаза и представила не просто абстрактную куклу, а ту самую — из прошлой жизни. Были такие в моём прошлом с огромными головами, их ещё коллекционировали. У меня, Оли Серовой, такой никогда не было, мама считала, что это "пустая трата денег", но теперь я могла сделать её сама. Из солонки, да... Иронично.

— Вера Верто, — произнесла я, и палочка в моей руке завибрировала, как натянутая струна.

Солонка зашевелилась: клюв втянулся в голову, голова раздулась, стала круглой, крылья вытянулись в ручки, а по фарфоровой макушке поползли ярко-фиолетовые завитки, точь-в-точь как мои собственные волосы сейчас, когда я забыла удерживать выбранный каштановый.

Передо мной на столе стояла кукла. Моя кукла, мой маленький двойник, созданный из старой солонки, заклинания Вера Верто и желания доказать себе, что я — настоящая ведьма. Я протянула руку и осторожно коснулась её фиолетовой головы. Она была тёплой.

— Ничего себе, — прошептала я. — Я всё-таки это сделала.

Палочка в моей руке чуть заметно дрогнула, радостно отозвалась.

— Я — Тонкс, — прошептала я кукле. — А ты моя первая удачная трансфигурация. Будешь напоминать мне, что я не безнадёжна.

Кукла, разумеется, ничего не ответила, и я поставила её на подоконник, прислонив к цветочному горшку с геранью. Солнце за окном высветило фиолетовые волосы, и они засияли не магически, а просто так, от хорошего дневного света.

Я убрала палочку в карман и поймала себя на том, что улыбаюсь. Уши, кажется, слегка заострились от удовольствия, но я не стала их одёргивать.

— Держи лицо, Тонкс, — сказала я кукле. — Пока что это у тебя это получается лучше, чем у меня.

* * *

После ошеломительного успеха с заклинаниями я уже прикидывала, не попробовать ли мне что-нибудь ещё из "архива" прежней Нимфадоры. Но тут в дверь постучали.

Я вернула волосам базовый-каштановый и открыла.

На пороге стояла миссис Крэбтри. В цветастом переднике, с пустой стеклянной банкой в руках и с выражением лица, которое означало, что она пришла не с простым визитом, а с важной миссией.

— Доброго утра, мисс Тонкс, — произнесла она, и её глаза уже сканировали пространство за моей спиной. — У вас не найдётся немного соли? Моя закончилась прямо посреди приготовления обеда.

— Соли? Конечно, проходите.

Я, слегка раздосадованная, что меня отвлекли, подумала, что прийти за солью — это слишком похоже на разведку, но всё же выдавила вежливую улыбку и хотела идти на поиски пресловутой соли, как услышала изумлённое:

— Дора, что у вас с лицом?

Сердце дёрнулось.

— А что с лицом? — спросила я, бросив взгляд на входное зеркало и одновременно пытаясь успокоиться, ведь с лицом могло быть что угодно.

— У вас левая бровь исчезла.

Чёрт, точно. Я медленно повернулась, придав лицу безмятежность.

— Ах, это. Новое веяние, называется "минус-бровь".

— Что? — миссис Крэбтри прищурилась.

— Минус-бровь. Очень модно, просто последний писк моды. В Париже сейчас все так ходят. Асимметрия — тренд сезона.

— Писк моды? Я читала «Вог», там ничего...

— А "Люмьер Паризьен"? — придумала я на лету. — Или "Рио-де-Жанейро модный ежемесячник"? Там целый разворот: "Асимметрия лица: смелый вызов симметрии".

Миссис Крэбтри задумалась. Я уже собиралась улизнуть за солью, когда она снова вскинула глаза:

— А у вас ещё и зрачок узкий. Как у кошки.

Вертикальный зрачок, наверное, от волнения. Я мысленно застонала.

— Линзы, — выпалила я. — "Кошачий глаз". Очень, очень модно.

— И в Париже?

— И в Париже, и в Рио, и в Филадельфии. Во всех лучших домах Филадельфии.

Последнюю фразу я добавила машинально — где-то в архивах памяти всплыла Эллочка-людоедочка, которая меряла жизнь модными приговорами. Кажется, она соперничала с дочерью миллиардера. Неважно, важно то, что моя выдумка сработала.

Миссис Крэбтри моргнула, потом посмотрела на меня: на отсутствующую бровь, на вертикальный зрачок, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на священный ужас. Но, к счастью, не ужас перед непонятными трансформациями, а ужас перед тем, что она, возможно, безнадёжно отстала от моды.

— Во всех лучших домах Филадельфии, — повторила она шёпотом. — И у меня нет "Рио-де-Жанейро модного ежемесячника".

— Выпишите по почте, — посоветовала я, мягко подталкивая её к двери. — И "Люмьер Паризьен" заодно. Оно того стоит.

Соседка ошарашенно вышла, забыв о соли, и её губы беззвучно шевелились, кажется, она составляла список недостающих журналов. Я закрыла дверь, прислонилась к косяку и медленно сползла вниз. Меня разобрал смех.

Миссис Крэбтри, с её цветастым передником и банкой для соли, была вылитая Эллочка-людоедка, только не из советской Москвы, а из английского Суррея. Так же меряет мир модными приговорами, так же боится отстать, и так же готова бежать перелистывать журналы, лишь бы не оказаться последней, кто узнал про минус-бровь и линзы "Кошачий глаз". Ещё чуть-чуть и дочь американского миллионера Вандербильдиха будет посрамлена!

* * *

Вечер опустился на дом Тонксов тихо, без спешки. Тед уже храпел в спальне на первом этаже, Андромеда погасила свет в гостиной, и только в моей комнате ещё горела лампа, отбрасывая на стены желтоватый, уютный круг. Я сидела на краю кровати, скрестив ноги, и смотрела на свой Журнал метаморфизма. Он был открыт на новой странице, и заголовок, выведенный моим старательным почерком, гласил:

"Ночной предохранитель."

Дело в том, что я боялась засыпать. Держала руку на груди — там, где под рёбрами мерно и ровно стучало моё сердце. Сердце прежней Нимфадоры Тонкс, которое однажды уже убило свою хозяйку. Буду решать проблему, у меня есть план.

— Ты, — сказала я вслух и слегка надавила ладонью на грудь, чтобы сердце почувствовало. — Слушай меня. Я — твоя хозяйка. Не ты мною управляешь, а я тобой. Поняло?

Сердце стучало ровно, как метроном. Я закрыла глаза и представила своё сердце. Вот оно сокращается и расслабляется. Я чувствовала его внутри, и по вискам растекался холодок страха. Но я назвала его по имени — "страх", и он послушно улёгся, как пёс у ног.

— Ты бьёшься, — произнесла я тихо, нараспев как заклинание. — Ты качаешь кровь. Ты работаешь ровно и самым наилучшим образом. Это приказ. Приказ.

Я почувствовала, как теперь стук сердца ощущался иначе. Твёрже. Как будто кто-то надел на него невидимый корсет, не дающий расплыться, потечь, перестроиться в ответ на случайный эмоциональный всплеск.

Но я не остановилась на этом. Сердце — лишь одна мишень. Опасность таилась везде: в сосудах, которые могли лопнуть или сузиться; в желудке, который мог сжаться в комок; в лёгких, которые могли рефлекторно спазмироваться от дурного сна. Я медленно, методично провела мысленным взглядом по всему телу от макушки до пяток и везде оставила один и тот же наказ.

— Базовый шаблон, — прошептала я и представила себе светящуюся, переливающуюся схему моего тела, висящую в темноте перед внутренним взором. И мысленно обвела её кругом. Запечатала.

Осталось последнее.

— Если во сне что-то пойдёт не так, — сказала я, обращаясь теперь уже не к сердцу, а ко всему телу сразу, — если что-то начнёт меняться, ломаться, перестраиваться, — ты ударишь меня болью. В любой момент, хоть в три часа ночи, хоть в пять утра — не важно. Я проснусь и приму меры. Я не умру молча, как она. Поняло?

Тело молчало. Но я почувствовала где-то на границе сознания, там, где магия встречается с физиологией, лёгкий, едва заметный отклик, словно кто-то кивнул.

Я открыла глаза. Лампа всё ещё горела. Кукла на подоконнике смотрела на меня своими бусинами-глазами, и в свете лампы её фиолетовые волосы отливали медью. Я улыбнулась ей (или себе), встала и погасила свет.

Потом легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сердце стучало ровно.

— Спокойной ночи, Тонкс, — прошептала я в темноту.