Клякса (гет)

Темнота.

Ай открыла глаза и какое-то время лежала неподвижно, пока зрение привыкало. Темнота оказалась неполной: сквозь узкое окно с прутьями в комнату падал лунный свет, ложился длинной полосой на пол у кровати.

Потолок над ней был низким, гладким, незнакомым.

Она шевельнула рукой. Пальцы отозвались с запозданием. Кисть поднялась тяжелее, чем должна была, и на запястье коротко лязгнул металл. Ай медленно повернула голову.

Вокруг её запястий лежали манжеты. Массивные, холодные, соединённые коротким звеном. От правой манжеты уходила длинная цепь — через край кровати, по полу, к кольцу в стене у изголовья.

Ай опустила веки. Выдохнула. Открыла.

Села — медленно, осторожно, опираясь на локоть. Тело слушалось. Плечо, которое Ренджи вправлял на асфальте Каракуры, молчало. Ни тянущей боли, ни скованности. Ай свела лопатки, проверяя, и ничего не отозвалось.

Значит, её лечили. Кто-то. Пока она не могла помешать.

Эта мысль дошла до неё на секунду раньше, чем она опустила взгляд.

На её коленях лежала белая ткань.

Ай провела пальцами по подолу. Ткань поддалась легко — тонкая, прохладная, незнакомая. Подол был длинным, собирался складками на кровати и свисал до пола.

Она подняла руку — манжета потянула за собой звено — и тронула корсет. Плотная ткань, шнуровка спереди, жёсткие рёбра по бокам. Затянут аккуратно, по фигуре. Плечи открыты. На груди лежало что-то тяжёлое — нагрудная пластина на шнурах с завязками, увешанная мелкими подвесками. При движении подвески тихо звякнули. В ушах отозвалось тем же звоном — серьги, тяжёлые, в той же стилистике.

Всё белое. Всё чужое.

Ай сжала подол в кулаке. Кто-то снял с неё хаори и наплечник. Кто-то затянул на ней эту шнуровку. Пока она лежала без сознания.

Разжала пальцы. Ткань распрямилась.

Она закрыла глаза. Выдохнула. Потянулась внутрь — туда, где сила жила всегда, собранная, готовая откликнуться.

Ничего.

Она потянулась снова — глубже, настойчивее. Узоры на коже должны были отозваться движением, знакомой дрожью под кожей. Они молчали.

Ай открыла глаза. Пальцы сжались и разжались — медленно, проверяя. Тело работало. Мышцы слушались. Сила — нет.

Она подняла руку к горлу. Пальцы нащупали тонкий металлический обруч, плотно охватывающий шею. Гладкий, без застёжки.

Ай провела по нему кончиками пальцев. Обруч сидел так плотно, что она не сразу его заметила за тяжестью украшений.

— Печать, — сказала она вслух. Голос вышел хриплым.

Пальцы опустились. Ай сидела на краю кровати, скованные руки лежали на коленях. За окном висела всё та же луна.

Дверь открылась без предупреждения.

— Соскучилась?

Гин стоял на пороге, прислонившись к косяку плечом. Голова чуть склонена набок, глаза прищурены, улыбка на месте. Он разглядывал её с тем выражением, с каким разглядывают что-то забавное в витрине.

Ай не повернула голову.

— А сам как думаешь? — буркнула она, глядя в стену.

— Думаю, что твоё мнение здесь ровным счётом ничего не значит, — он пожал плечами, мягко, безобидно, и от этого фальшиво. Вошёл, не дожидаясь приглашения. Шаги лёгкие, скользящие — он двигался по комнате так, будто она уже принадлежала ему.

Остановился у стены. Щёлкнул замок — и свободный конец цепи лёг ему в ладонь. Гин обернул звенья вокруг пальцев, не торопясь, с аккуратностью, в которой было что-то непристойное.

— Владыка Айзен хочет тебя видеть, — он натянул цепь, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Ай почувствовала давление манжет. — И я бы на твоём месте его не разочаровывал. Он так ждал этой встречи.

Рывок.

Цепь дёрнула манжеты вперёд. Ай качнулась, ноги соскользнули с края кровати. Она успела упереться ступнями в пол и удержалась — согнувшись, с натянутой цепью между ней и его рукой.

— Полегче, — процедила она сквозь зубы.

Гин склонил голову к другому плечу. Улыбка стала шире.

— О-о, — протянул он, и в его голосе проступило тёплое, почти ласковое удовольствие. — Какая ты злая. Владыке понравится.

Он ослабил цепь ровно настолько, чтобы она могла выпрямиться.

— Пошли, куколка. Тебя ждут.

Ай встала. Подол белого платья упал до пола, подвески на груди качнулись и тихо звякнули.

Она шагнула вперёд. Цепь провисла между ними.

Коридоры Лас Ночес повторяли себя — свод за сводом, пролёт за пролётом, промежутки между арочными окнами одинаковой ширины. Место, выстроенное по одному принципу: всему своя форма, всему своё место.

Цепь тянула вперёд. Ай шла за ней.

Стены были отполированы до зеркального блеска, и в них читался её силуэт — вытянутый, смутный. Белый подол, подвески, цепь в руке Гина впереди. Она посмотрела на это отражение секунду и отвела взгляд.

— Нравится вид? — Гин склонил голову, не оборачиваясь. — Владыка обожает симметрию. Всё должно быть совершенным.

— Если он так любит порядок, — сказала Ай, — я здесь явно лишняя.

Гин засмеялся — коротко, с теплотой, которой не было.

— Как раз наоборот, — ответил он. — Ты главный экспонат.

Ай ничего не добавила. За окнами лежал Уэко Мундо — луна, дюны, небо без горизонта. Она скользнула взглядом и отвернулась.

Цепь натянулась. Она прибавила шаг.

Гин остановился у дверей — высоких, из тёмного дерева, без украшений. Положил ладонь на створку. Та послушно поддалась.

Первым вошёл воздух — холодный, нежилой, с привкусом камня. Потом темнота расступилась, и Ай увидела колонны: они уходили вверх, туда, где купол смыкался в одну точку далеко над головой. Чёрный мрамор пола тянулся вперёд и терялся в полумраке. Пространство было таким, что звук её шагов вернулся к ней чуть позже, чем должен был.

Они были здесь. Она это почувствовала раньше, чем увидела — тяжёлые взгляды из теней между колоннами, духовное давление, лежавшее со всех сторон сразу, ровное и непрерывное. Эспада. Каждый со своей свитой.

Цепь натянулась. Ай шагнула вперёд.

Зал принял её и не заметил.

В дальнем конце зала, на возвышении, стоял трон. Простой, тяжёлый, вырезанный из белоснежного камня. На нём сидел Айзен.

Он наблюдал за ними с того момента, когда открылись двери. Ай это поняла по тому, как он держал голову — чуть склонённую, спокойную, с выражением человека, который видит именно то, что ожидал увидеть. Пальцы одной руки лежали на подлокотнике. Другая подпирала подбородок.

Гин вёл её через зал, и с каждым шагом расстояние до трона сокращалось, а давление росло. Тихое, густое, въедливое — оно шло от одного источника.

Айзен улыбался.

— Хогьёку, — произнёс Айзен. Голос заполнил пространство между ними мягко, без усилия. — Я рад, что ты здесь.

Ай не ответила. Пальцы дрогнули — коротко, едва заметно — и сжались.

— Путь был долгим, — продолжил он, и в его тоне зазвучала забота — выверенная, безупречная. — Я понимаю. Ты устала. Тебя вырвали из привычного окружения. Всё вокруг чужое. Но я хочу, чтобы ты знала: здесь тебе рады.

— В цепях, — сказала Ай.

Айзен посмотрел на манжеты так, будто заметил их впервые.

— Временная мера. Ты ведь понимаешь — мне нужно было убедиться, что ты доберёшься сюда в безопасности. Не все здешние обитатели обладают должными… манерами.

Его взгляд скользнул по теням между колоннами, и где-то в глубине зала кто-то шевельнулся.

— Ты уникальна, Хогьёку, — сказал Айзен, возвращая взгляд к ней. — Одна в своём роде. Во всех трёх мирах нет ни одного существа, которое могло бы понять, что значит быть тобой.

Пауза. Ай держала его взгляд. Внутри что-то сжалось — там, где он попал точно.

— Урахара это знал, — продолжил Айзен. Имя прозвучало легко, без нажима. — И всё равно предпочёл молчание. Я не виню его. Он учёный. Для него ты всегда была задачей, которую нужно решить.

— Ты обо мне ничего не знаешь, — сказала Ай. Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

— Знаю достаточно. — Айзен чуть подался вперёд. Белая ткань мягко шелохнулась. — Знаю, что ты провела достаточно времени среди тех, кто не понимал твоей природы. Кто боялся бы тебя, если бы узнал правду. Знаю, что ты ни разу за всё это время не встретила равного.

Тишина.

Ай почувствовала, как ногти вдавливаются в ладони. Разжала пальцы. Медленно, сознательно.

— Я предлагаю тебе то, чего у тебя никогда не было, Хогьёку. Настоящее—

— У меня есть имя, — оборвала Ай.

Айзен улыбнулся. Тепло, мягко — и от этой теплоты по спине прошёл холод.

— Конечно, — сказал он. — То, которое Урахара выбрал для тебя. Пока ты лежала на его столе и ещё не умела говорить.

Ай стиснула зубы.

— Здесь тебе не нужно чужое имя, — Айзен откинулся на спинку трона. — Здесь знают, что ты такое. И ценят именно за это.

Ай выдержала паузу. Посмотрела на него — на трон, на белые одежды, на руку, спокойно лежащую на подлокотнике. Потом обвела взглядом зал: тени между колоннами, силуэты, десятки глаз в полумраке.

— Ценят, — повторила она. — Здесь. Среди тех, кого ты собрал на поводке и рассадил по номерам. Это ты называешь принятием?

По залу прошелестело. Тихий, злой звук — сдавленные голоса, скрип зубов, чьё-то шипение из-за колонны. Ай не повернула головы.

— Ты объясняешь мне, почему я должна согласиться, — продолжила она, глядя Айзену в глаза. — И делаешь это очень хорошо. Наверное, им тоже так объяснял, — она качнула головой в сторону зала, — прежде чем надеть ошейники.

Шёпот стал громче. Кто-то выругался в темноте — коротко, с хрипотцой. Ай слышала и не оборачивалась. Её глаза оставались на Айзене — на его лице, на каждом движении мышц.

Лицо не изменилось. Айзен смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел с самого начала. Только в уголке губ шевельнулось что-то — тёплое, почти весёлое. Забава. Он её слушал, как слушают ребёнка, который топает ногой на взрослого.

Мрамор дрогнул под тяжёлыми шагами. Из рядов арранкаров вышла массивная фигура — широкоплечая, на две головы выше остальных. Опустилась на одно колено перед троном.

— Господин, — голос загрохотал по залу. — Эта тварь оскорбляет вас в вашем собственном доме. Позвольте мне заткнуть ей рот.

Айзен поднял руку — на дюйм, не больше. Арранкар замолчал на полувдохе.

— Пожалуй, — Айзен перевёл взгляд на Ай, — тебе действительно не помешает небольшой урок хороших манер, моя дорогая.

Арранкар поднялся во весь рост. Четыре головы над Ай — его тень накрыла её целиком. Он развернулся к ней медленно, с тяжёлой уверенностью существа, привыкшего к тому, что от него отступают.

— Запомни это имя, девчонка. Бруско Торрага, нумерос двадцать—

— Мне плевать, — сказала Ай.

Арранкар замолчал. Челюсть дрогнула.

— Мне плевать, как тебя зовут, — повторила она тише. — И уж тем более плевать, какой у тебя номер.

Лицо Торраги потемнело. Ноздри раздулись, пальцы сжались в кулаки — костяшки хрустнули в тишине зала. Он бросился вперёд, и мрамор застонал под его шагами.

Ай рванула цепь. Резко, всем весом — звенья хлестнули по полу, и свободный конец выскользнул из пальцев Гина. Тот отступил на шаг и развёл пустые ладони в стороны.

— Ой, — сказал он с выражением преувеличенного сожаления на лице.

Торрага бросился на неё — тяжело, с размаха, выбросив кулак вперёд. Мрамор треснул там, где Ай стояла секунду назад.

Она ушла вбок, коротко, на полшага. Подол хлестнул по щиколоткам и чуть не стоил ей равновесия — она машинально подхватила ткань левой рукой, перебросив через предплечье. Цепь в правой провисла, волочась по полу.

Торрага развернулся и ударил снова — широко, наотмашь, с разворотом корпуса. Ай нырнула под его руку, пропуская кулак над головой, и хлестнула цепью по голени. Удар лёг с оттяжкой — звенья впились в кожу и рассекли её. Арранкар дёрнул ногой, зашипел, и Ай, не разгибаясь, провела цепь обратно — снизу вверх, наотмашь, по лицу. Звенья прошлись по скуле и рассекли кожу до кости.

Торрага взревел и обрушил обе руки сверху вниз, целясь туда, где она только что была.

Она уже отступила. Кулаки врезались в пол, выбив из мрамора облако крошки. Трещина расползлась по плите лучами.

— Стой на месте! — рявкнул Торрага, выдирая кулаки из мрамора. Кровь заливала ему щёку.

Ай молчала. Глаза ходили по нему — быстро, цепко, считывая каждое движение до того, как оно завершалось. Свободного хвоста цепи оставалось метра полтора. Каждый удар нужно было рассчитывать.

Торрага пошёл на неё — медленнее, пригнувшись, растопырив руки, пытаясь отрезать ей пространство между колоннами. Умнее, чем она ожидала. Ай отступала, держа дистанцию, перемещаясь вдоль колонн, вынуждая его поворачиваться. Он поворачивался. И наливался злостью с каждым шагом, который не приближал его к ней.

Она ждала.

Он не выдержал первым. Бросился вперёд, сокращая дистанцию в два шага. Ай крутанула цепь — короткая дуга, снизу вверх — и хвост хлестнул его по запястью. Кожа лопнула. Торрага взвыл, отдёрнул руку, и Ай шагнула вперёд, вкладывая корпус во второй удар — по той же руке, по тому же месту, точно в рассечение. Арранкар отшатнулся, рука непроизвольно прижалась к груди, пальцы разжались и сжались вхолостую.

— Дрянь... — выдавил он, и голос сорвался на хрип.

Ай отступила на шаг и перехватила цепь короче. Под манжетами кожа горела — каждый рывок сдирал её дальше.

Где-то справа послышался голос Улькиорры — тихий, бесцветный:

— Позор.

Ннойтра, привалившийся к колонне, лениво зевнул, прикрыв рот костяшками пальцев:

— Разбуди, когда станет интересно.

Торрага слышал. Шея пошла пятнами, челюсть заходила ходуном. Он перестал думать — просто рванулся вперёд, вкладывая весь свой вес в один прямой удар.

Ай читала этот замах за секунду до того, как он начался. Ушла вправо, пропуская его кулак мимо рёбер. Цепь описала петлю и захлестнула его лодыжку. Она рванула — всем корпусом, двумя руками, используя его собственный разгон. Торрага споткнулся на полном ходу, колено подломилось, и три сотни фунтов ярости рухнули на мрамор с грохотом, от которого дрогнули ближайшие колонны. Из его лёгких выбило воздух.

Ай не стала ждать, пока он поднимется. Шагнула вперёд, раскрутила цепь и хлестнула по спине — раз, другой. Каждый удар ложился туда, где обиднее — на глазах у Эспады, у Айзена, у всех, чьё одобрение он надеялся заслужить.

Торрага упёрся ладонями в мрамор и поднялся — медленно, со скрежетом зубов, по телу ходили багровые полосы от цепи. На третьем ударе он развернулся и перехватил цепь голой рукой. Звенья впились в ладонь, кровь хлынула между пальцев, но он держал. Дёрнул на себя. Ай качнулась вперёд, упёрлась ногами, и на секунду они замерли — натянутая цепь между ними, её хватка против его массы.

Он был сильнее. Намного сильнее. Ай чувствовала, как ноги ползут по мрамору. Ещё секунда — и он выдернет её к себе.

Она отпустила.

Торрага дёрнулся назад от собственного рывка, потеряв опору. Ай перехватила цепь ближе к манжетам, оставив короткий конец — в полруки — и хлестнула наотмашь. Звенья прошлись по переносице, по глазу. Он захрипел, схватился за лицо обеими руками, и Ай отскочила назад, разрывая дистанцию.

Тиа Харрибел, молчавшая до сих пор, чуть нахмурилась. Её взгляд задержался на Ай — оценивающий, внимательный.

На возвышении Айзен сидел неподвижно. Пальцы на подлокотнике замерли.

Ай стояла в трёх шагах от арранкара и дышала. Тяжело, глубоко, через рот. Пот стекал по вискам. Руки держали цепь, а она держала лицо.

Торрага убрал ладони. Левый глаз заплыл, из рассечения на переносице хлестала кровь. Он посмотрел на неё уцелевшим глазом — мутным, бешеным. В нём осталось только одно: желание убить.

— Я тебя... РАЗОРВУ! — рёв прокатился по залу, заставив ближайших фрасьонов отступить на шаг.

Он бросился на неё — в лоб, без хитрости, без расчёта, без мысли. Громада чистой злости.

Ай не отступила.

Расставила ноги. Опустила центр тяжести. Выдохнула.

Цепь взвилась и легла ему на шею. Звенья захлестнулись плотно, с коротким лязгом. Ай рванула вниз и вбок, вкладывая весь свой вес. Торрага подавился рёвом, ноги подсеклись, и он рухнул лицом в мрамор.

Ай запрыгнула ему на спину, вдавив колено между лопаток. Пальцы вцепились в цепь там, где она уходила от его шеи к манжетам, и Ай потянула на себя, затягивая петлю. Его тело дёргалось под ней, пальцы скребли по мрамору, оставляя борозды. Он был вдвое тяжелее. Втрое сильнее. И ему не хватало воздуха, чтобы этой силой воспользоваться.

Ай сделала вдох. Один. Глубокий. Зафиксировала хватку.

И рванула.

Хруст вошёл в тишину зала коротко и сухо. Тело под ней дёрнулось — судорожно, всем весом — и обмякло.

Ай разжала пальцы. Цепь соскользнула с его шеи и легла на мрамор. Она поднялась медленно, тяжело. Колени дрожали. Подол платья потемнел от пыли и крови. Запястья под манжетами были мокрыми.

Тишина.

Только её дыхание — частое, рваное — и больше ничего.

Ай отступила на шаг. Потом ещё на один.

На полу лежало то, что минуту назад было Бруско Торрагой. Голова вывернута под углом, которого не бывает у живых. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны — она дотянулась до мрамора и застыла, поблёскивая в холодном свете.

Ай опустила руки. Пальцы разжались сами — медленно, с усилием, будто забыли, как это делается. Её колотило мелкой дрожью, и она стиснула кулаки, чтобы это прекратить. Дрожь осталась.

Она отвела взгляд от тела. Выдохнула.

— Впечатляет, — голос Айзена вошёл в тишину мягко, без усилия. Он даже не поднялся с трона. — Такая решительность в ком-то столь хрупком. Я тронут, Хогьёку. Правда тронут.

Он помолчал, разглядывая её с возвышения — дрожащие руки, содранные запястья, пятна крови на белом подоле.

— Однако, — его пальцы легли обратно на подлокотник, — я бы предпочёл, чтобы подобное не повторялось. Ты слишком ценна для таких... недоразумений. Думаю, тебе будет спокойнее с кем-то, кто позаботится о твоей безопасности.

Его взгляд неторопливо скользнул по залу и вернулся к ней.

— Гриммджоу.

Из тени колонны шагнула знакомая фигура.

Ай узнала его сразу — по походке, по развороту плеч, по тому, как он держал подбородок. Но что-то было другим, и её взгляд нашёл это раньше, чем она успела подготовиться.

Левый рукав висел пустым.

Ай смотрела на этот рукав — секунду, может, меньше. Тело вспомнило раньше, чем голова: тяжесть чужой ладони на солнечном сплетении, нарастающий жар под кожей. Серо, которое он так и не выпустил.

Той руки больше не было.

Ай отвела взгляд. Горло сжалось — коротко, непрошено. Она знала, за что его наказали. Знала, что он заслужил. И всё равно на секунду ей стало паршиво.

Секунды хватило. Она сглотнула и подняла глаза обратно.

Гриммджоу подошёл. Остановился в двух шагах, обвёл её взглядом — медленно, сверху вниз. Задержался на запястьях, на бурых пятнах, проступивших из-под манжет. На секунду что-то в его лице дрогнуло — и тут же затвердело, как захлопнутая дверь.

Его глаза поднялись к её глазам. Холодные, злые, предупреждающие: даже не думай.

Гриммджоу наклонился и подобрал свободный конец цепи. Звенья лязгнули в его кулаке. Он не дёрнул, не потянул — просто развернулся и пошёл к дверям. Цепь натянулась, и Ай двинулась следом. Подол волочился по мрамору, собирая за собой пыль и кровь.

Зал провожал их. Десятки взглядов — из-за колонн, с балюстрады, из теней — скользили по её спине. Она шла прямо, не поворачивая головы. Гриммджоу тоже.

Двери закрылись за ними беззвучно.

* * *

Они шли молча.

Цепь покачивалась между ними, лязгая на каждом шагу. Гриммджоу держал её свободно, в кулаке, звенья свисали до колена. Её шаги за спиной ложились мелко и часто — два на каждый его один.

Он покосился через плечо.

Она шла, глядя в пол. Кулаки сжаты, костяшки белые. Подол платья волочился по мрамору, собирая бурые разводы — кровь того дурака, который полез первым.

Гриммджоу отвернулся.

Он помнил её другой. На тех дурацких ходулях она доставала ему до подбородка. Скалилась, плевалась иглами, лезла в драку с вывихнутым плечом. Смеялась, когда он её приложил. Та девчонка заслуживала внимания.

Эта едва доходила ему до плеча. Чужое платье, чужие украшения, обруч на горле. Содранные запястья под манжетами. И взгляд в пол, которого он от неё не ожидал.

Он снова покосился. Она переставляла ноги с той механической точностью, которая выдаёт тело, работающее на остатках воли. Челюсть стиснута. Пальцы то сжимались, то разжимались — мелко, непроизвольно. Так дрожат руки после того, как отпускаешь горло, которое только что ломал.

Гриммджоу знал этот жест.

Она поймала его взгляд на третьем повороте.

Подняла голову — резко, одним движением. Глаза тёмные, злые.

— Что, никогда не видел девушек?

Гриммджоу хмыкнул.

— Видел. Только они обычно не ломали шею нумеросам голыми руками.

Ай промолчала. На полсекунды, не дольше. Потом её подбородок дёрнулся вверх.

— Он сам напросился.

— Не спорю, — Гриммджоу пожал плечом. — Но ты ему шею свернула цепью на глазах у Айзена. В первый день.

Он покосился на неё через плечо.

— Это либо храбрость, либо тупость. И я пока не решил.

— А тебе обязательно решать?

— Мне тебя охранять. Так что да.

Ай фыркнула.

— Можешь не оглядываться каждые пять шагов. Я не собираюсь падать в обморок.

— Проверяю, не отстаёшь ли, — бросил он, отворачиваясь. — Еле плетёшься. Не хватало ещё тащить тебя на себе.

— Переживу. А вот ты, похоже, так и не привык к мысли, что тебя понизили до няньки.

Гриммджоу дёрнул цепь — коротко, зло. Звенья лязгнули, манжеты впились в содранные запястья.

— Следи за языком, — голос стал ниже. — Пока я единственное, что стоит между тобой и всем, что здесь водится. Так что привыкай слушаться.

Ай усмехнулась.

— Мне не нужен охранник, которого я сама однажды положила на лопатки.

Гриммджоу остановился.

Развернулся. Медленно, через плечо, всем корпусом. Посмотрел на неё сверху вниз. Та, что сидела на нём верхом с мечом у горла, сейчас запрокидывала голову, чтобы встретить его взгляд. И всё равно огрызалась.

— Ты сейчас серьёзно? — он подался вперёд. — Ты. Меня. Положила?

— На лопатки, — уточнила Ай. — Могу напомнить подробности, если память подводит.

Гриммджоу оскалился.

— Память у меня в порядке, птичка. И я прекрасно помню, чья рука лежала у тебя на рёбрах. И что бы с тобой стало, если бы я сжал пальцы.

Он наклонился ближе. Цепь между ними провисла.

— Это даже на ничью не тянуло.

Ай выдержала его взгляд. Не отступила, не отвела глаза. Только уголок рта дрогнул.

— Ты прав, — сказала она. — На ничью не тянуло. Ничья — это когда оба валяются на земле и глотают пыль.

Тишина.

Гриммджоу смотрел на неё. Она — на него. Коридор Лас Ночес тянулся в обе стороны, пустой, гулкий. Лунный свет из арочных окон ложился полосами на мрамор и на цепь между ними.

Его челюсть дрогнула.

— У тебя крепкие нервы, — сказал он тихо, — для кого-то на поводке. Но я тебе напомню одну вещь, малявка.

Он шагнул к ней, сокращая расстояние.

— Мне хватит одной руки, чтобы объяснить тебе разницу между нами. И на этот раз Тоусен не придёт.

Ай не отступила. Смотрела на него снизу вверх — спокойно, с тем прищуром, который он уже начинал узнавать.

— Смотри не вспотей, — сказала она. — Разбираться со скованной девчонкой — паршивый способ вернуть себе репутацию.

Репутацию.

Слово попало туда, куда было направлено. В звание, в номер, которого больше нет, в каждый взгляд из каждого угла Лас Ночес, который теперь скользил мимо, потому что он перестал стоить внимания.

Рука метнулась сама.

Пальцы сомкнулись на её горле поверх тонкого металла, и Ай ударилась спиной о стену. Затылок глухо стукнул о камень. Гриммджоу вжал её в стену и навис, вдавливая вес в хватку. Она была лёгкая. До смешного лёгкая. Он чувствовал, как пульс бьётся под его пальцами — частый, злой.

— Стерва, — прошипел он сквозь зубы.

Она не ответила. Только смотрела на него — снизу вверх, не моргая, с тем же выражением, с которым приставляла ему меч к горлу на асфальте Каракуры.

И тогда он уловил это.

Что-то было не так. Воздух между ними нёс что-то, чему у него не находилось названия. Лас Ночес пах камнем, пылью и чужой рейацу. Арранкары пахли кровью и пустотой — он знал этот набор. А от неё шло другое. Что-то, что не принадлежало этому миру и не укладывалось ни в одну знакомую категорию.

Он не мог это опознать. И не мог перестать замечать.

Пальцы на её горле дрогнули.

— Давай, — сказала она. Голос вышел сдавленным, но ровным. — Сожми. Посмотрим, что твой хозяин с тобой сделает.

Внутри стало бело.

Хозяин. Она сказала — хозяин. Ему. Ему, который рвал глотки ещё до того, как эта тварь научилась ходить. Ему, который ни разу в жизни не стоял на коленях по собственной воле.

Пальцы сжались. Ай коротко втянула воздух. Хватка была правильная — он знал, как лежат пальцы, когда хочешь перекрыть трахею. Одно движение. Быстрое, простое. Она захрипит, обмякнет, и эта поганая ухмылка наконец исчезнет с её лица.

А потом Айзен спросит, куда делась его игрушка.

Гриммджоу стоял, вдавив её в стену, и чувствовал, как внутри дерутся две вещи: то, что хотело сломать ей горло, и то, что помнило, какой ценой платят за сломанные приказы.

Он ненавидел оба варианта.

Шаги.

Гриммджоу услышал их раньше, чем осознал — неторопливые, длинные, с ленивой уверенностью того, кто знает, что его слышат, и хочет, чтобы слышали.

Он отдёрнул руку.

Ай осела по стене — на дюйм, не больше. Тут же выпрямилась, вцепившись скованными ладонями в обруч на горле, и закашлялась. Кашель вышел мокрый, рваный, из тех, что невозможно подавить. Она согнулась, пытаясь продышаться, и между вдохами он слышал хрип — мелкий, свистящий, в который она пыталась не проваливаться.

Гриммджоу отступил на шаг. Потом ещё на один. Цепь провисла между ними.

Он смотрел, как она дышит. Раз, другой, третий. Каждый вдох длиннее предыдущего. Пальцы на обруче разжались, руки опустились. Она подняла голову и упёрлась затылком в стену. На шее, выше обруча, наливались красные следы — его пальцы, отпечатанные в её коже.

Из темноты коридора вышел Ннойтра.

Он двигался так, как двигался всегда — вразвалку, с ленцой, занимая собой весь проход. Длинный, костлявый, с вечной ухмылкой, которая казалась приклеенной к лицу. Единственный глаз скользнул по ним обоим: по Гриммджоу, отступившему на шаг, по Ай, прижатой к стене, по её руке на горле. Считал картинку за секунду. Ухмылка стала шире.

«Чёртов падальщик.»

— Джагерджак, — протянул Ннойтра, останавливаясь в нескольких шагах. Глаз не торопясь вернулся к Ай. — И наша маленькая знаменитость. Задыхаешься? Уже?

Ай убрала руку от горла. Сглотнула. Выпрямилась. Гриммджоу видел, чего ей это стоило — по тому, как напряглась шея, как пальцы сжались у бедра.

— Чего тебе надо, Джилга? — Гриммджоу развернулся к нему всем корпусом. Каждая мышца натянулась.

— Любопытство, — Ннойтра пожал плечом. Жест вышел нарочито расслабленный. — В зале было весело. Хотел поближе рассмотреть, что за зверька владыка Айзен посадил на цепь.

Его глаз снова лёг на Ай. Медленно, оценивающе. Задержался на красных следах, проступивших на её горле поверх обруча.

— Хотя, похоже, ты уже начал дрессировку, — добавил он с ленивым удовольствием. — И как, слушается?

Гриммджоу не ответил сразу.

Он знал расклад. Знал его телом, мышцами, тем местом, где заканчивался левый рукав и начинался воздух. Ннойтра был Пятым. Даже когда Гриммджоу носил свой номер, между ними лежала разница, которую можно было компенсировать злостью, но нельзя было отменить. А сейчас номера не было. Руки не было. И Ннойтра стоял перед ним с тем расслабленным видом, который появляется у хищника, когда он точно знает, что ему ничего не грозит.

— Она под моей охраной, — сказал Гриммджоу. Голос вышел глухим, тяжёлым. — Приказ Айзена. Так что разворачивайся и вали.

— В самом деле? — Ннойтра двинулся вперёд. Шаг, другой. Неспешно, не сводя глаза с Гриммджоу. — Приказ Айзена. Это всё, что у тебя осталось, Джагерджак? Прятаться за чужой приказ?

Кулак Гриммджоу сжался. Звенья цепи впились в ладонь. Он видел, как Ннойтра считывает каждое его движение — пустой рукав, напряжение в плече, то, как он стоит: чуть боком, прикрывая слепую сторону. Пятый Эспада облизывался, как шакал, который учуял хромоту.

Ухмылка стала мягче, довольнее. Он сделал ещё шаг — мимо Гриммджоу, к стене, к ней.

— Не подходи, — голос Ай вошёл в тишину жёстко, с хрипотцой. Она сверлила Ннойтру взглядом. — Или ты не видишь, что моя нянька не в настроении?

Ннойтра остановился. Глаз скользнул к ней — с ленивым удивлением.

— Неужели я помешал вашему милому свиданию?

— Мне показалось, ты куда-то торопился, — она ядовито улыбнулась. — Наверное, спешил лизать сапоги Айзену. Или что вы, Эспада, обычно делаете в свободное время?

Гриммджоу фыркнул. Коротко, сквозь зубы.

Ннойтра перевёл взгляд с неё на него, потом обратно. Ухмылка не дрогнула, но что-то в его глазу изменилось. Интерес. Тот сорт интереса, от которого мелкие арранкары прятались по щелям.

— Забавная штучка, — сказал он. И шагнул к ней.

Быстро — не так, как шёл по коридору. Одним длинным шагом оказался рядом с Ай, и его костлявые пальцы сомкнулись на её подбородке. Вдавились в кожу, запрокидывая голову.

Гриммджоу рванулся в ту же секунду.

Но Ай оказалась быстрее.

Она вдохнула — коротко, рвано, всем телом — и закричала.

Это не был человеческий крик.

Звук вышел из её горла узким, режущим потоком. Воздух в коридоре дрогнул, стены отозвались гулом. Волна ударила Ннойтре в лицо — в упор, в глаз, в череп. Его отбросило назад, пальцы сорвались с её подбородка. Он влетел в противоположную стену, захрипел и сполз на колено. Руки взметнулись к голове. Веко дёргалось, челюсть свело, из носа хлынула кровь.

Гриммджоу замер. На полушаге, с занесённым кулаком.

Тишина вернулась. Тяжёлая, звенящая.

Ай стояла, вжавшись спиной в стену. Дыхание частое, рваное. Кулаки сжаты до белых костяшек. Гриммджоу видел, как ходят её плечи, как дрожат пальцы. Она смотрела на Ннойтру — и на её лице было что-то, что он не ожидал: растерянность.

— Обруч не сработал, — сказала она. Тихо, себе.

Гриммджоу опустил кулак. Посмотрел на Ннойтру — на кровь, на руки у висков. Потом на неё. Ярость отступила.

Он смотрел на неё, и впервые за весь этот вечер не знал, что именно видит.

— Какого чёрта это было? — Гриммджоу повернулся к ней.

Ай подняла на него глаза. Растерянные, тёмные. Она открыла рот — и не успела.

— Ты... маленькая... — Ннойтра хрипел, упираясь ладонью в стену. Кровь стекала по подбородку, капала на белую ткань. Он пытался подняться, и его шатало.

— Закончишь мысль — и в следующий раз я взорву тебе башку, — перебила Ай. Голос сорвался на шипение, низкое, злое.

Ннойтра замолчал. Сглотнул. Его пальцы скребли по камню, он ненавидел их обоих сейчас — Гриммджоу это видел так же ясно, как кровь на его лице. Но встать и ответить Пятый Эспада не мог. Не сейчас.

Гриммджоу перевёл взгляд на Ай. Плечи у неё ходили мелкой дрожью. Пальцы стиснуты так, что на тыльной стороне ладоней проступили сухожилия. Она держалась. На чём — непонятно, но держалась.

Ай смотрела на Ннойтру. На кровь, на дрожь в руках, на то, как он сглатывает, борясь с собственным телом. Её губы брезгливо скривились.

— Его сейчас стошнит, — сказала она.

Гриммджоу хмыкнул.

— Хочешь остаться и посмотреть?

Ай повернула к нему голову. Сморщила нос.

— Фу.

Он усмехнулся. Коротко, одним выдохом.

— Ты играешь с огнём, Джагерджак! — Ннойтра вскинулся. Рука оторвалась от стены, палец ткнул в сторону Гриммджоу. Голос срывался, хрипел. — Эта тварь опаснее, чем кажется! Ты ещё—

— Да, да, — бросил Гриммджоу, не оборачиваясь. — Как скажешь, Джилга.

Он подобрал цепь и двинулся по коридору. Ай пошла рядом.

Ннойтра остался за поворотом — Гриммджоу слышал, как тот отхаркивается у стены, и звук становился тише с каждым шагом. Через минуту стих совсем.

Звенья цепи между ними лениво покачивались, ни разу не натянувшись.