Клякса (гет)

— Гетсуга Теншо!

Удар энергии разорвал ночь. Вспышка полоснула воздух и врезалась в тело арранкара, оставив дымящийся шрам.

— Что за... чёрт? — Гриммджоу отшатнулся, успев частично блокировать удар. — В докладе Улькиорры не было ни слова об этом трюке! — Он ухмыльнулся, обнажив клыки.

Предвкушение. Азарт.

— Значит, всё-таки не разочарован? — Ичиго усмехнулся, но дыхание уже сбилось. Он был измотан, и где-то под рёбрами нарастало знакомое давление — Пустой ворочался, подбирался к поверхности. Ещё пара таких ударов, и удержать его не получится.

— Ичиго, назад!

Голос — чистый, звенящий, с хрустом расколотого кристалла. Ударил из темноты и на миг рассёк воздух. Ичиго отступил на рефлексе, освобождая поле боя.

Она ворвалась без предупреждения — резкая, прямая, на одной скорости. В следующий миг оказалась между ними, и Ичиго застыл: он просто не ждал её здесь. Её рейацу вспыхнуло рядом, перекрывая остатки его собственной атаки.

Гриммджоу парировал удар машинально, без особых усилий. Лишь отступил на полшага, на секунду сбитый с ритма.

— А ты ещё кто? — Он смотрел сверху вниз, усмехаясь с холодным наслаждением охотника.

Девушка выпрямилась. Подбородок — гордо, вызывающе — поднят. Она не смотрела на Ичиго. Только на него.

— Я бы, может, и извинилась за вмешательство, — сказала она спокойно, — но тебе, судя по всему, просто наскучила честная драка.

Гриммджоу вздёрнул бровь. Пренебрежение и вызов — знакомое, даже родное.

Её гэта ударили по асфальту глухо и ровно — два высоких бруска, на которых нормальный человек должен был бы споткнуться. Она не споткнулась. Встала на них уверенно и сразу сдвинулась вбок, перехватывая дистанцию.

Хаори на ней сидело странно: короткое, тёмное, с широкими рукавами в мелком крапе. Ткань качнулась при шаге, и на секунду показались светлые складки хакама, срезанные до середины бедра, и ноги — в чернильных разливах, тёмных и рваных по краям, которые жили своей мелкой дрожью.

На одном плече — сегментированная броня на шнуровке. Металл щёлкнул, когда она подняла руку, и Гриммджоу машинально отметил: не украшение. Привычка носить защиту, даже когда никто не просит.

Она повернула голову и пепельные пряди разошлись, открывая чёрный знак на лбу. Отметины под глазами превращали её лицо в жёсткую маску, отчего взгляд казался пустым и вязким: чёрные глаза держали его, не моргая.

Уголок его губ дёрнулся.

В ней чувствовалось не то. Не живое, не мёртвое. Ошибка, оставленная в мире и зачем-то закреплённая.

«Как чёртова сипуха… Сидит в темноте, уставилась — не моргает, даже когда её замечают. Жуткая птица.»

— Смотри-ка, решила поиграть со взрослыми? — Он подался вперёд, зрачки сузились. — Я не против. Надеюсь, не взвоешь, когда станет больно.

Она спокойно заправила прядь за ухо — и Гриммджоу поймал деталь: кончик уха был заострён. Крупные стеклянные серьги качнулись и коротко звякнули. Катана без гарды взлетела в боевую стойку.

— Только если я тебе позволю.

Её не стало в следующую долю секунды. Воздух дрогнул, и силуэт вспыхнул рядом — низко, на уровне пояса.

Кончик меча с визгом лизнул асфальт, высекая искры, и рванул вверх — круговой удар снизу.

Он успел. Отбил в последний момент. Металл скрежетнул. Девушка отлетела назад, оттолкнувшись от его клинка, и мягко вернулась в дистанцию.

— Интересно… — выдохнул он, разглядывая её с новым вниманием. — Это не шунпо... и точно не сонидо. У тебя явно есть пара фокусов в рукаве.

Но вслух он не сказал главного. Она не оставляла за собой следов рейацу. Пропадала — и появлялась там, где ей было выгодно.

Это раздражало.

И заводило.

— Ты вообще кто такая, а? Откуда вылезла?

— Не твоё дело, — зашипела она, отступив, но тут же снова собралась: вес на заднюю ногу, клинок перед собой, взгляд в его горло. — Главное — я здесь, чтобы поставить тебя на место.

— Серьёзно? — Он оскалился. — Имя-то у тебя хоть есть, или так и останешься безымянной?

— Фукуи Ай, — она чуть довернула запястье, направляя остриё ему в грудь. — Запомни. Оно будет последним, что ты услышишь.

Он рассмеялся.

— Громко заявляешь для такой крохи, — Гриммджоу начал медленно обходить её по кругу, смещаясь так, чтобы отрезать ей удобный угол. — Посмотрим, как запоёшь, когда я вырву тебе крылья. Хотя, может, сойдёшь за завтрак Пантеры.

Ай вскинула бровь.

— Как оригинально, — губы искривились в насмешке. — У тебя, случайно, нет книжки с остротами для пятилеток?

Гриммджоу фыркнул. Она ещё и дерзит. Ему это чертовски нравилось.

— Ты вообще в курсе, с кем связалась, а?

— Ещё как, — пальцы на рукояти побелели. — С высокомерным куском мяса, которого я планирую оставить валяться на асфальте.

И прежде чем он успел среагировать, она снова исчезла. На этот раз — без звука. Он поймал движение боковым зрением, но было уже поздно: она оказалась слишком близко, и...

— Хех! — Он резко рванулся, перехватывая её запястье. — Поймал!

У Ичиго перехватило дыхание. Он видел, как арранкар сомкнул пальцы на её руке — и как она, вместо того чтобы вырываться, шагнула ближе. Слишком близко. Опасно.

«Ай, что ты творишь?..»

Нога дёрнулась сама — шаг вперёд, рука уже тянулась к Зангецу. И тут же замерла.

Под рёбрами толкнулось. Горячо, жадно, знакомо. Пустой поднял голову на запах крови и драки, и Ичиго стиснул зубы так, что свело челюсть. Ещё шаг — и он сорвётся. Сорвётся прямо здесь, рядом с ней.

Он остался на месте. Пальцы на рукояти побелели.

Гриммджоу замер. У неё между губ мелькнуло что-то чёрное и тонкое. Игла. Он понял не сразу — только когда она коснулась её языком, едва заметно сместив, задавая направление.

И выплюнула, целясь прямо ему в глаз.

Он дёрнулся, ушёл в сторону в последний момент. Игла свистнула мимо, едва не зацепив скулу.

— Чёрт... — пробормотал он, смахивая каплю пота с виска. — Ослепить меня хочешь?

— А ты ещё и догадливый, — в её голосе скользнула сухая ирония. — Скользкий ублюдок.

Он рассмеялся — хрипло, искренне. Вот это уже похоже на драку.

— Давай, удивляй ещё!

Они снова сцепились. Удары сыпались быстрые, точные, с хлёсткими звуками стали. Ай парировала, смещалась, ныряла под линию атаки. Гриммджоу давил. Он был сильнее. Но она оказалась опаснее, чем показалась вначале.

Одно из чернильных пятен на её руке дрогнуло и стекло к пальцам. Гриммджоу заметил это в последний момент — во второй руке у неё уже была игла, длиннее прежней, тонкая, жёсткая.

Она метнула её, вывернув корпус. И тогда он допустил промах — защита ушла в меч, и…

Чпок.

Жар прошил плечо вместе с болью. Игла вошла глубоко, точно между мышцами. Гриммджоу дёрнулся назад, зубы сжались в беззвучном рыке. Кровь побежала по коже и капнула с локтя. Он посмотрел на рану — и хрипло рассмеялся.

— Чёрт... — протянул с усмешкой. — А ты не промах.

Он подцепил торчащий дротик двумя пальцами. Маленький, тонкий, а вошёл на полную длину.

— В следующий раз целься лучше.

Девушка молчала. Стояла напротив, собранная, без лишних движений. Дыхание держалось ровное. Чернильные отметины на руках ещё шевелились, не остыв после броска.

Её взгляд держался на его ране. В нём не было триумфа — только расчёт. Гриммджоу видел это: она не радовалась попаданию, а мерила, как он реагирует. Готовилась к следующему ходу.

Он оскалился.

— Надеялась, что этим меня завалишь? Ха! — Голос звучал глухо, срываясь на звериный хрип. — Я не из тех, кто падает с первого тычка.

Он рванул за торчащий из плеча конец иглы. Та вышла с влажным звуком, оставив за собой рваную дорожку. Он сжал её в кулаке — и она рассыпалась дымом.

Ай отступила на шаг, принимая низкую стойку.

Он шагнул к ней.

— Интересная ты всё-таки… — протянул Гриммджоу. — Но я не заморачиваюсь с головоломками. Я их ломаю.

Оскал вышел быстрый, ленивый. Он двинулся без предупреждения, сорвавшись вперёд. Пантера в его руках расчертила воздух, и каждый удар ложился тяжело, с размаха. Ай ныряла, уходила с линии, парировала, но чувствовала: он начал играть всерьёз.

Теперь каждый их контакт отдавался болью в суставах. Пальцы немели на рукояти. Бедро саднило от пропущенного вскользь удара. Наплечник глухо отзывался на каждую вибрацию. Ритм боя больше не принадлежал ей.

Гриммджоу давил без пауз. Удар за ударом, смех рвал воздух между ними.

«Сломать. Сломать. Сейчас же сломать.»

Он ловил её на мелочах: дыхание сбивается, шаг запаздывает, клинок задерживается на долю секунды.

— Сдулась, да? — Он подался вперёд. Пантера завыла в его руках, опускаясь сверху вниз. — Можешь сдаваться, пока я не поломал тебя окончательно.

Ай стиснула зубы и вскинула клинок навстречу.

Бум!

Удар пришёлся в наплечник. Металл треснул — не развалился, но сдался. Глухой звон ударил по ушам, рука на мгновение онемела до локтя, колени подсеклись.

Он уже перехватывал меч для второго замаха.

И тогда она сделала единственное, что оставалось, — низкий, грязный пинок в его опорное бедро. Не красиво, не по-самурайски. Просто, чтобы выиграть полсекунды.

Гриммджоу хмыкнул от неожиданности и сбился с линии атаки. Ногу повело, он отступил на шаг, потом ещё, гася инерцию. Не больше. Но этого хватило, чтобы в его глазах вспыхнул другой огонь — уже без лени.

— Ах ты ж…

Он сорвался с места прежде, чем она успела добрать дистанцию. Настиг её в два шага и ударил наотмашь — широко, боком, всей массой. Клинок с размаху врезался в треснувший наплечник сбоку.

Ай отбросило.

Ноги сорвались с асфальта, тело развернуло в воздухе. Она ударилась о землю плечом, перекатилась через бедро, пытаясь погасить инерцию. Подошвы гэта скребнули по асфальту, оставляя короткую дугу, и она проскользила ещё метр, пока не остановилась на боку, согнувшись и прижав локоть к рёбрам.

Ичиго шагнул вперёд, на чистом инстинкте. Сердце сжалось — и тут же отпустило: Ай уже шевелилась. Она упёрлась ладонью в асфальт, подтянула под себя колено, поднялась рывком до полуприседа. Вдох вышел коротким, больным. Выпрямилась, снова взяла стойку — и одним взглядом отрезала ему дорогу. Не лезь.

Гриммджоу не двинулся. Меч лежал у него на плече, лениво, продолжением руки. Он просто смотрел.

— Что, всё? — Его голос стал тише, опаснее. — Только-только начал развлекаться.

Она стояла, согнувшись, тяжело дыша. Бледное лицо, влажные пряди липли к вискам. На наплечнике расползалась трещина, из-под которой сочилась кровь.

Ай сплюнула тёмную каплю, вдохнула ещё раз — и вдруг рассмеялась. Смех рванулся вместе с болью: короткий, хриплый, на полувдохе. На секунду его перехватило, она кашлянула, сглотнула металл — и снова выдохнула тем же звуком, нарочно.

Гриммджоу застыл.

Он ждал злости. Ждал страха. Ждал, что она поползёт назад.

А она смеётся.

Что-то в животе неприятно потянуло и тут же стало жарко. Голод. Тот самый, который просыпается перед прыжком.

— Жертва должна дрожать, а не ухмыляться, — пробормотал он.

Ай подняла руку — и чернота на коже скользнула к пальцам. Узоры собрались плотнее, стянулись в один тугой узел на ладони.

Гриммджоу напрягся. Не от страха. От того, что воздух внезапно стал другим. Тяжелее. Глуше.

Он не чувствовал накопления. У любой техники есть разгон — предвестник, дрожь рейацу, намёк. У неё не было ничего. Просто сдвиг давления, и всё.

«Что за хрень…»

Ай опустилась на одно колено и вдавила ладонь в асфальт.

Ш-ш-ш.

Чернила сорвались с её руки и ушли в землю. Не поползли — провалились, как в воду. На долю секунды стало тихо.

А потом асфальт взорвался.

Не в одной точке. Везде. Под ним, перед ним, сбоку, за спиной — земля ощетинилась сразу во все стороны, разом, без предупреждения. Чёрные шипы вырывались из-под асфальта рваными, неровными клыками: одни — в рост человека, другие — выше головы, третьи — короткие, злые, на уровне колен. Одни шли строго вверх, другие — под углом, третьи выворачивались в воздухе и догоняли собственную траекторию.

Гриммджоу рванулся в прыжок на чистом рефлексе.

Хр-рх!

Шип прошёл там, где он стоял секунду назад, и ушёл выше его головы. Второй вспорол воздух в сантиметрах от его бедра — он увернулся в полёте, выворачиваясь боком. Третий поднимался прямо под точку, куда он должен был приземлиться.

Он толкнулся Пантерой от первого шипа, перебросил корпус в сторону, приземлился на подушечки стоп — и тут же отпрыгнул снова: из-под его ноги с сухим треском вышел ещё один.

«Хрена себе…»

Вокруг него было уже не поле боя — чёрный лес. Клыки торчали вразнобой, на разной высоте, и новые всё ещё прорастали — поздние, запоздавшие на полсекунды, но именно поэтому самые опасные: они били туда, где он только что приземлился.

Он шёл рывками, меняя направление каждый шаг. Прыжок — приземление — прыжок. Клинком отбивал те, что оказывались слишком близко; рубил наискось, и чёрное крошилось, рассыпалось дымкой, но на его место из-под земли уже шло следующее.

Хр-рх. Хр-рх. Хр-рх.

Каменная крошка била по голени. Один из шипов всё-таки зацепил его — коротко, зло, поперёк предплечья. На коже вспухла красная линия, по пальцам побежало тёплое.

И тогда он нашёл просвет.

Толкнулся от вершины крайнего шипа, вышел в воздух, перекатился через плечо и приземлился за границей чёрного леса. Асфальт под ним был целый. Тишина.

Он выпрямился. Посмотрел на кровь на руке, потом — на неё.

— Твою… — выдохнул он, и в голосе прозвучало не ругательство, а чистое удивление.

Шипы у него за спиной дрогнули и начали оседать. Не рушиться — растворяться. Чернота сползала с них, возвращалась к земле, впитывалась обратно. Ещё несколько секунд, и асфальт снова стал асфальтом. Только в нескольких местах остались трещины — там, где земля не выдержала.

Ай стояла в центре опустевшей площадки, вытянув левую руку. Он смотрел на неё и понимал с неприятной ясностью: шипы исчезли не потому, что она их отпустила, а потому что перестала о них думать.

Лицо у неё осталось спокойным. Плечи собраны. Глаза блестели чёрным стеклом: свет в них цеплялся и пропадал.

На краю поля боя Ичиго застыл.

Он видел Ай в деле раньше — на тренировках у Урахары, в стычках с пустыми, в беготне по Обществу Душ. Там она работала иначе: аккуратно, точечно, по минимуму. Пара игл. Короткий клинок. Ничего лишнего.

А сейчас она построила из себя оружие размером с дом.

«Она что-то у себя внутри открутила. То, что обычно держит закрытым».

Внутри у него холодело.

Гриммджоу тяжело выдохнул. Грудь ходила ходуном. Кровь на руке уже не раздражала — наоборот.

Она его заводила.

«Вот оно. Когда не просто упираются, а рычат в ответ. Вот что мне нужно.»

Он провёл запястьем по скуле, размазывая кровь.

— С таким остервенением кидаются только психи, — буркнул он, и в глазах горел уже другой огонь. — Ты мне нравишься.

Ай стояла прямо. Взгляд перестал быть пустым. В нём шевелился азарт — горячий, цепкий.

Она подняла меч и рванула вперёд.

Дзынь!

Клинки встретились на середине. Ай ударила по диагонали, тут же сменила угол, добила второй дугой. Гриммджоу отбил, не отступая. Пятка скользнула по асфальту.

Дзынь! Дзынь!

Она не дала себе паузы. Подсела ниже, ударила в корпус, проверяя защиту. Он принял на блок и тут же толкнул ответкой — тяжёлой, прямой, в плечо. Ай нырнула под линию удара и вывернулась на шаг вбок.

Лезвие Пантеры рассекло воздух рядом с её волосами. Она не моргнула. Только уголки губ дрогнули.

Гриммджоу пошёл на неё. Ай приняла темп. Удар, парирование, шаг, сдвиг. Её движения стали жаднее, смелее. Она начала рисковать дистанцией.

И вот тогда она снова подняла меч, замахнулась под косым углом. В ту же секунду левая рука скользнула к бедру. Чернильный узор на коже стянулся к пальцам и вытек наружу плотным комком.

На ладони за долю секунды собралась тень — короткий, узкий танто: матовый, чёрный, с острым жалом. Он шёл в бок, пока её основной меч отвлекал сверху.

Гриммджоу не клюнул.

Он шагнул вперёд, резко, с хищной точностью, и схватил её за левое запястье. Стиснул так, что тень-танто дрогнула в пальцах.

— Не повторяйся, — прошипел он. — Я быстро учусь.

И тут же дёрнул её на себя, разворачивая. Одним рывком поставил спиной к своей груди. Его рука ушла выше, в захват, заламывая ей плечо назад. Лезвие в пальцах стало бесполезным: угол закрыт, корпус перехвачен, дыхание сбито.

Ай коротко втянула воздух. Расчёт занял меньше секунды. Ещё мгновение, и он либо сломает ей руку окончательно, либо просто врежет коленом так, что она не поднимется.

Она не стала дожидаться.

Резкое движение внутрь захвата — в сторону, куда её тянуло, а не против. Она сама рванулась в его хватку, плечом вперёд, с разворотом корпуса. Сустав не выдержал угла.

Хрусть!

Кость ушла туда, где её не должно было быть. Хватка на миг потеряла смысл — Гриммджоу держал уже не руку, а вывернутое мясо, которое не сопротивлялось.

Он отпустил сразу.

Её рука бессильно обвисла вдоль тела. Ай шагнула назад, поймала равновесие на здоровой ноге и выпрямилась. Лицо осталось собранным. Только плечо сидело неправильно, выдавая травму.

Он смотрел на неё — и впервые в этом бою в его глазах погасла и насмешка, и хищный голод. Осталось тугое, затаённое изумление, у которого почти не было названия.

— Да ты ненормальная… — сказал он чуть слышно. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

На краю поля боя Ичиго резко вдохнул.

Он услышал этот хруст. Услышал и почувствовал его в собственных костях — вместе с тем, что шевельнулось под рёбрами и потянулось наружу на запах её боли.

Ноги рванулись вперёд. Он вцепился пальцами в рукоять Зангецу и остановил себя сам — грубо, коротко, до белых костяшек.

«Ай…»

Она пошатнулась, но осталась на ногах.

— Думаешь, это даст тебе шанс? — прошипел Гриммджоу, хищно сузив глаза.

— Думаю, это даст тебе возможность проиграть красиво, — её голос хрипел, но держался.

Она метнулась вперёд, нырнула под его замах — гибко, низко. Вцепилась здоровой рукой в его хакама и, поймав его инерцию, свалила его на спину. Арранкар успел только зарычать. Поздно.

Глухой удар. Асфальт содрогнулся.

Она оседлала его.

Села сверху, в упоре. Колени прижали его по бокам, кончик меча упёрся в горло. Дыхание сбилось, грудь поднималась тяжело. Волосы прилипли к щекам. Глаза горели.

Гриммджоу лежал под ней. Пантера осталась в его правой руке, отведённая в сторону, тяжело лежащая на асфальте.

Он даже не пытался её поднять.

— Серьёзно? — прохрипел он, ухмыляясь ей в лицо. — Думаешь, удержишь меня так?

Ай даже не моргнула. Опустила меч чуть ниже, тонкая полоска стали коснулась кожи.

— Заткнись, — прошипела. — Или я сделаю это за тебя.

«Сука. Смелая.»

Сквозь кровь и боль он рассмеялся — и Ай уловила в этом смехе восторг.

Она чувствовала под собой всё: его вес, жар тела сквозь ткань, то, как грудная клетка ходит под её бёдрами. Пальцы на рукояти дрожали. Вывихнутое плечо гудело глухим низким звоном, простреливая до самого позвоночника.

На краю поля боя Ичиго застыл.

«Она держит. Держит этого монстра.»

Никто не двигался.

А потом Гриммджоу медленно, лениво поднял свободную левую руку.

Ай напряглась, готовясь парировать. Удар в висок. Захват за запястье. Что угодно.

Он сделал другое.

Его ладонь легла ей на солнечное сплетение. Просто легла — через тонкую ткань хаори, прямо под рёбра. Широкая, тёплая, спокойная. Пальцы не сжались. Когти не впились.

Ай замерла.

Секунду ничего не происходило. Потом она почувствовала.

Под его ладонью начало собираться тепло. Не жар трения, не тепло чужого тела — что-то другое, плотное, растущее изнутри наружу. Кожа под тканью начала ныть, как от долгого солнца. Давление поднималось медленно, ровно, неумолимо. Она ощущала, как под его рукой концентрируется сила, которую он мог бы высвободить одним движением пальцев.

Серо.

В грудь. В упор.

Он собирал его медленно. Он хотел, чтобы она почувствовала каждую ступень.

Ай не двинулась. Меч у его горла остался на месте, но она понимала с ясностью, от которой сводило челюсть: если она надавит, он выстрелит раньше, чем сталь пройдёт его трахею. Может быть, на полсекунды раньше. Может, на четверть. Неважно.

От её грудной клетки останется дыра размером с его кулак.

Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ — лениво, расслабленно, с той же ухмылкой, что была у него всё это время.

И до неё дошло.

Он не использовал серо весь бой. Ни разу. У неё был шип, были иглы, был танто из чернил. У него был меч и кулаки. Пантера в расслабленной руке. Ленивые отбивы. Смех.

Он играл с ней. С самого начала.

Этот жест — рука на её груди, жар под ладонью — был не контратакой. Это был ответ на её вопрос, который она сама ему задала, приставив клинок. «Думаешь, удержишь меня так?» Нет. Она не удержит. Она не удерживала его ни секунды из этого боя.

— Давай, покажи, на что способна, — проговорил он, почти ласково. — Я жду.

Голос звучал низко, с хрипотцой. Рука на её груди не шевельнулась. Тепло под ней продолжало расти — медленно, спокойно, с той же расчётливой ленью, с которой он весь бой её изучал.

На краю поля боя Ичиго стоял ни живой, ни мёртвый.

Он видел, как Гриммджоу положил руку ей под рёбра. Видел, где именно лежит ладонь. И что-то внутри у него дёрнулось — сразу двумя разными голосами, и один из них был не его. Пустой зашевелился на запах её страха и чужой силы, собирающейся так близко к её сердцу. Ичиго стиснул рукоять Зангецу до онемения в пальцах.

«Не двигайся. Не двигайся. Не двигайся.»

Если он шагнёт — Гриммджоу выстрелит. Если он шагнёт — Пустой выйдет наружу. Оба варианта кончались одинаково.

У Ай пересохло во рту.

Их взгляды скрестились. Его — яркий, расслабленный, голодный. Её — тёмный, тяжёлый, полный нового знания. Там была ярость. Было узнавание. И была холодная, ясная правда: этот бой с самого первого удара был её тренировкой, а не его.

Два хищника. Только один из них был ещё и котом, играющим с добычей.

И вдруг —

Чей-то холодный клинок коснулся её шеи.

Ай не успела повернуть голову, только почувствовала, как лезвие легло на кожу, точно и бесшумно.

— Отпусти его. Сейчас же.

Голос прозвучал шёлково. Гладко и опасно. Без нажима, но не допуская возражений.

Ай прикусила губу от досады. Пальцы побелели на рукояти. Она щёлкнула языком и отвела клинок от горла арранкара. Опускать не стала: сталь застыла в воздухе натянутой пружиной.

Рядом стоял Тоусен. Очки скрывали слепые глаза, но он видел её насквозь. Сузумуши в его руке был неподвижен. Он не держал меч — он существовал с ним одним целым.

Ичиго даже не заметил, когда Тоусен появился. Только ощутил, как тишина стала плотнее. Тело напряглось само. Инстинкт прошипел: опасность.

Гриммджоу лежал, не шевелясь. Только стиснул зубы. Взгляд метался между девчонкой и Тоусеном — зверь, которого выдернули из драки.

— Тоусен!.. — рявкнул он, голос сорвался на рык. — Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?!

Фух!

Ай исчезла.

Ночь проглотила её и в следующее мгновение выплюнула перед Ичиго, между ним и опасностью.

Поза закрытая. Меч опущен, но не сдан. Левая рука висела безвольно, вывернутая, правая сжимала рукоять мёртвой хваткой.

— Не двигайся, — шёпот ударил Ичиго в уши.

Он замер. От неё тянуло холодом — резким, непривычным. В её давлении была та же примесь безумия, которую он узнавал в её приёмах.

— Ай... — начал он, но она качнула головой. Резко. Даже не посмотрела на него.

— Смотри вперёд. Не на меня.

Он заметил дрожь в её плечах — едва различимую. Единственный признак усталости, который она себе позволила.

«Так близко… и всё же вне досягаемости.»

Голос Тоусена прорезал ночь.

— Ты смеешь спрашивать? Ты самовольно явился в мир живых, привёл с собой пятерых арранкаров — и все они сложили здесь свои головы. Это прямое нарушение приказа. — Тон не повышался, но в нём звенел приказ. — Владыка Айзен ждёт тебя, Гриммджоу.

Гриммджоу стиснул челюсть. Мышцы под кожей ходили. Спорить было бесполезно: приказ уже прозвучал.

— Идём, — Тоусен обернулся, и в воздухе раскрылась Гарганта. Рваная тьма потянулась наружу, дохнув сыростью и холодом. — Твоё наказание будет определено в Уэко Мундо.

— Да, да... — проворчал Гриммджоу, поднимаясь. — Иду.

Он бросил последний взгляд через плечо. На неё.

Ай стояла не шелохнувшись. Всё так же вызывающе прямо. Прикрывая Куросаки собой: стена из боли, упрямства и злости.

Его зрачки сузились.

— Эй! — оклик вышел грубый и острый. — Только попробуй сдохнуть до моего возвращения, ясно? Никому не позволю прикончить тебя раньше меня.

Он отвернулся и исчез в Гарганте.

Ай осталась стоять. Запах крови висел в воздухе. За ним тянулось вязкое, цепкое ощущение: что-то между ними осталось недоговорённым.

Ичиго мельком взглянул на неё — и понял: она дрожит. Ноги подгибались, здоровая рука заметно тряслась. Но она стояла.

И он не знал, на чём.

— Эй, Ай! — Ичиго перехватил её за здоровое плечо. Пальцы впились в ткань и кожу, крепко, грубовато. — Ты вообще дышишь? Скажи что-нибудь, чёрт побери!

Ай едва повернула голову. Глаза мутные, без фокуса, кожа бледная. Потом дёрнулся уголок губ.

— Ой, Куросаки... — хрипло отозвалась она. — Если бы мне было плохо, ты бы уже по лужам моей крови ходил. Расслабься.

Она попыталась выпрямиться — и плечо на больной стороне предательски «поплыло», село неправильно. Ай машинально поджала локоть к боку. На вдохе едва заметно вздрогнула и тут же сделала следующий — короче, поверхностнее. Адреналин отпускал, и на его место поднималась боль.

Она выпрямилась. Неровно, с задержкой, тело спорило с ней — но всё-таки осталась на ногах.

Ичиго выдохнул, и вместе с воздухом из него вышло то напряжение, что жгло его весь бой.

— А ты? — её голос держался спокойным, но звучал царапиной.

Он провёл рукой по лицу, отгоняя тяжесть от висков.

— Я в порядке, — буркнул он. Хотя сам себе не поверил. Внутри всё было вразнобой: злость, облегчение и странное чувство, что он что-то упустил.

— Считай, что нам повезло, — Ай чуть скривилась. — Этот ублюдок просто развлекался. Взялся бы всерьёз — и мы бы сейчас не разговаривали.

Ичиго стиснул зубы.

«Ты вышла вместо меня. Сражалась за меня. А я... стоял.»

— Понимаю, но... О чём ты вообще думала, Ай?! Бросаться на такого — ты могла погибнуть!

Он сорвался. На себя, не на неё. Всё внутри горело одной мыслью: «Я должен был защитить».

Ай фыркнула и отвела взгляд.

— Проповеди? Серьёзно?

— Эй! Фукуи! Куросаки! — крикнули с другой стороны улицы. Голос торопливый, злой, до боли знакомый.

Оба обернулись.

Ренджи нёсся к ним, припадая на ногу. Рукав на плече был разорван, Забимару он держал той хваткой, какой держат оружие люди, которым просто повезло выжить.

— Вы живы?! Что тут… — он осёкся на полуслове, переводя дыхание, и быстрым взглядом прошёлся по ним обоим. — М-да. Ну и физиономии.

Ичиго прищурился, отмечая синяк под глазом и кровь на брови.

— Ренджи… ты тоже не гулял.

— Тьфу, — Ренджи сплюнул в сторону. — Там был не бой, а чёрт знает что. Этот дырявый орал на всю улицу, ему за это что, платят? Но, как видишь, я всё ещё при деле.

Ай коротко хмыкнула — смех ей сейчас был не по карману.

— Нам надо собраться и понять, что это было, — сказала она. — Встретимся у Урахары через час. А я… проверю территорию.

Ичиго дёрнулся, сразу, на рефлексе.

— Ты сейчас серьёзно? — он шагнул ближе. — Посмотри на себя. Ты еле стоишь.

— Стою же, — сухо отрезала Ай и уже собиралась развернуться.

— О, нет-нет-нет, — Ренджи вклинился раньше, чем Ичиго успел сказать ещё хоть слово. — «Проверю территорию» — это у тебя кодовое «я исчезаю, а вы потом сидите и ждёте, пока мне взбредёт вернуться»? Мне это знакомо.

Ай повернула к нему голову, глаза сузились.

— Абарай, ты сейчас…

— Да я просто напоминаю, — Ренджи развёл руками. — В прошлый раз мы торчали у Урахары как идиоты. И в позапрошлый тоже. И—

— Враньё. Это было один раз! — Ай вспыхнула, машинально дёрнула плечом, собираясь то ли ткнуть его пальцем, то ли сложить руки на груди — и тут же её лицо перекосило.

Она резко втянула воздух, зубы стиснулись. Плечо на левой стороне «упало» вниз, рука повисла неестественно.

— Твою мать, — прошипела она сквозь зубы.

Ичиго уже был рядом, но Ай тут же отстранилась корпусом, не давая ему подхватить её на руки.

Ренджи нахмурился и шагнул ближе.

— Эй, засранка… тебя всё-таки приложили?

— Мечтай, Абарай, — фраза сорвалась колючим шёпотом. — Для тебя я даже с пулей в голове опасна.

Она всё-таки села прямо на асфальт, тяжело опершись на правую руку и удерживая левую так, чтобы она не болталась.

— Плечо выбито, — выдохнула Ай, не поднимая глаз.

— Выбито?! — Ренджи сразу присел рядом, потянулся взглядом к наплечнику, но руками лезть не рискнул. — Чёрт… оно вообще на месте?

— Абарай… — Ай скривилась. — Заткнись и вправь.

— Эээ… — Ренджи почесал затылок и метнул растерянный взгляд на Ичиго. — Не то чтобы я спец. Но раз других нет…

Она уже развязывала шнурки на доспехе. Наплечная пластина сорвалась и с грохотом упала на асфальт. Тень скользнула по её руке и собралась в ладони тонкой чёрной палочкой. Ай зажала её зубами и коротко кивнула.

— Готофа! — бросила она сквозь сжатые челюсти.

— Блин… — пробормотал Ренджи, нервно хрустнув пальцами. — Ну, Фукуи… держись.

— Подожди, — вмешался Ичиго, ступая ближе. — Ренджи, ты уверен, что справишься?

— А кто, по-твоему, должен это делать? Мы в заднице мира. Ни медиков из четвёртого, ни Иноуэ. Только мы.

— Ладно… — Ичиго шагнул назад, в голосе проскользнула тревога. — Но если облажаешься — я тебя прибью.

— Спасибо, Куросаки, очень ободрил.

— Брофь, Итиго, фсё будет нормально, — проговорила Ай, стиснув зубы вокруг палочки.

Её глаза встретились с глазами Ренджи. Она кивнула. Он опустился перед ней, собираясь. Пальцы осторожные, взгляд упрямо сосредоточенный. Ладонь легла ей на плечо, другая — на руку, чуть выше локтя. Он прицелился, выдохнул.

— Насчёт три. Один…

На «два» он уже вправил.

Щёлк.

Ай дёрнулась всем корпусом и резко подалась вперёд, уткнувшись ему в грудь. Сдержала вскрик — только воздух вырвался сквозь зубы. На глазах выступили слёзы.

Ичиго напрягся сам, от чужой боли. Сжал кулаки. Он смотрел, как она держит лицо, и ему хотелось выругаться на весь квартал.

— Всё, — выдохнул Ренджи, убирая руки. На виске проступила испарина. — Готово.

Ай медленно распрямилась. Глубокий вдох вышел уже спокойнее. Она выплюнула палочку — та рассыпалась дымкой, не долетев до земли.

— Спасибо, — голос вышел хриплый, но искренний. Без бравады. Просто благодарность.

— Не за что, — Ренджи фыркнул, вытирая ладонью лоб. — Ты держалась. Хоть бы раз заорала по-человечески.

— Ну что, жива? — Ичиго шагнул ближе, стараясь придать голосу бодрости. Получилось криво.

— Пока да, — ответила она слабо. Попробовала шевельнуть плечом и тут же зашипела.

— Не дёргайся, — сказал Ренджи. — Ещё поторопишься — и снова выбьешь.

— Знаю, — буркнула Ай. Ичиго заметил: она так и не сказала, что это она сама его и выбила.

«И не скажет.»

— Ладно, — девушка поднялась, возвращая словам твёрдость. — Увидимся у Урахары. Не опаздывайте.

Пространство вокруг неё сжалось, дрогнуло. Через секунду она исчезла, и в воздухе остался до боли знакомый запах грозы и чернил.

— Ну да, конечно, — фыркнул Ренджи, глядя в пустоту. — «Не опаздывайте». Кто бы говорил.

Ичиго не ответил сразу. Он всё ещё смотрел туда, где она стояла. В груди клокотало: тревога, облегчение, злость — вперемешку.

— Упрямая до костей, — пробормотал он и потёр ладонью лицо, пытаясь стереть бой вместе с грязью.

— Это уж точно, — Ренджи выдохнул и слабо рассмеялся. Смех вышел коротким, усталым. — Но чёрт возьми… как же я рад, что она с нами.

Ичиго кивнул, не поднимая глаз.

— Я тоже.

Он медленно выдохнул, отпуская плечи.

— Пошли. Нам ещё надо дожить до брифинга с Урахарой.

Лавка Урахары встретила её привычно: раздвижные перегородки подрагивали от ветра, древесина пахла пылью и ночной прохладой.

Ай возникла у входа беззвучно. Шаги не потревожили гравия. Даже тень отстала на полшага.

Урахара стоял, прислонившись к косяку, с кисэру в руке. Над плечом поднимался тонкий дым. Глаза под полями шляпы поблёскивали — спокойно, внимательно, по-хозяйски.

— Ну? — бровь под полями шляпы выгнулась привычно; этим «ну» у них начиналась половина встреч.

— Окрестности чисты, — Ай остановилась в паре шагов, глядя куда-то в сторону его воротника. — Ни следа духовной активности. Ни одного арранкара.

— Хорошо, — он выдохнул дым и кивнул. — А с тобой?

— Ренджи справился с плечом. — Она повела тем самым плечом и чуть поморщилась.

— Абарай? Я бы ему и цветочный горшок не доверил.

— Он старался. Даже считал до трёх. Правда, вправил на «два».

— Ах, классика. — Урахара тихо рассмеялся, без удивления; этой шутке лет сто, если не больше. — Пусть Орихиме потом тебя посмотрит.

— Обойдусь. — Ответ вырвался быстрее, чем хотелось; Ай смягчила тон. — У неё сегодня и без меня работы по горло. Остальным крепче досталось.

Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовал обмен репликами. Потом коротко кивнул.

— Ну, вперёд. Все уже собрались и по второму кругу успели обсудить, как им не хватает твоего ворчания.

Она хмыкнула и прошла внутрь.

Татами в лавке Урахары были тёплые, мягкие от времени. Воздух пах зелёным чаем, йоканом и выветрившимся антисептиком. На низком столике стояли чашки, рядом — пара забытых бинтов. Кто-то уже перевязал раны и сидел, поджав ноги, в той усталой полурасслабленной позе, в которую тело оседает после долгой драки.

Ренджи жестикулировал с обычным запалом:

— …и тут я ему такой: «Ну что, слабак, думал, справишься?!» — Он махнул рукой, задел Иккаку, но тот даже не дёрнулся. — А этот гад только усмехнулся и швырнул в меня целый веер клинков! — Голос звучал громко, с избытком; усталость в нём всё равно проступала.

— Ну да, конечно, — Иккаку скрестил руки. — Ты бы ещё рассказал, как в одиночку пол-Каракуры спас. А мы что, по лавке прыгали?

— Я ж не спорю! Просто я в этой истории — драматичный элемент, — Ренджи ухмыльнулся, наклоняясь вперёд. — И вообще, ты бы видел его лицо, когда я…

— Драматичный элемент, вы слышали? — Рангику приподнялась на локте. В её руке покачивалась чашечка сакэ; где она её раздобыла — отдельный вопрос. — Абарай, ты вообще в курсе, что драматичным элементом в каждой истории оказывается тот, кого в конце бьют?

— Мацумото, — Хицугая сидел у стены, прямой, руки сложены на груди. — Сакэ. В лавке Урахары. Серьёзно?

— Я его принесла с собой, капитан! — Рангику распахнула невинные глаза. — Исключительно в медицинских целях.

— Ты мне завидуешь, — самодовольно заявил Ренджи, не обращая внимания.

Сёдзи мягко скользнули в сторону.

Урахара вошёл первым, с неизменной полуулыбкой. За ним шла Ай. Хаори сидело на ней небрежно — поправить руки не дошли. Левое плечо держалось чуть выше правого и двигалось неохотно. Но шаг был твёрдым.

Ренджи повернулся к ним:

— Ну наконец-то, — фыркнул он, но тон был мягче обычного.

— Извините за задержку. — Ай опустилась на татами с тихим выдохом. Улыбка мелькнула и пропала. — У меня были… дела.

Орихиме тут же подвинулась ближе:

— Ай, ты точно в порядке? Я могу посмотреть, правда, мне нисколько не трудно…

— Всё хорошо, — отозвалась Ай мягко. — Ты сегодня уже всех собрала по кусочкам. Отдохни, Орихиме.

Та заколебалась, открыла было рот — и закрыла; просто тронула её за здоровую руку и осталась сидеть рядом.

— Всегда у тебя какие-то «дела», — Ренджи покосился на Ай, уже без раздражения. — Одна и та же песня.

— Кто-то же должен проверять переулки, пока ты тут спектакли разыгрываешь, — отозвалась она лениво; в голосе скользил привычный поддразнивающий тон.

— Ты просто засранка, и ты это знаешь. — Ренджи запустил в неё подушкой. Ай поймала её здоровой рукой и швырнула обратно — несильно, но точно в лоб.

— А если ты будешь так орать, арранкары вернутся раньше, чем планировали.

Смех разошёлся по комнате лёгкой волной, без истерики. Рангику прыснула в свою чашечку. Даже Хицугая выдохнул коротко — и тут же сделал вид, что ему просто что-то попало в горло.

Юмичика, до того молча прихлёбывавший чай, поставил чашку с лёгким стуком.

— Знаете, что в этом всём самое утомительное? — он обвёл обоих ленивым взглядом. — Даже не перебранка. А то, что вы оба каждый раз выглядите при этом одинаково отвратительно: красные, взъерошенные, в крови. Хоть бы раз сделали это эстетически.

— А ты бы лучше пил свой чай, — огрызнулся Ренджи.

— Я и пью. Просто я делаю это красиво.

— Не обращай внимания, Фукуи, — Иккаку оторвался наконец от заварника. — Ренджи на тебя ворчит с тех самых пор, как ты уложила его в спарринге за семь секунд. Семь, я считал.

— Шесть, — безмятежно поправила Ай.

— Это была случайность! — взвился Ренджи.

— Спасибо, что напомнил, лысый, — Ай покосилась на Иккаку с лёгкой ухмылкой. — А то Абарай уже почти забыл.

— Я не лысый, я бритый, это разные вещи! Юмичика, скажи ей!

Юмичика медленно поднял на него взгляд поверх чашки.

— Мадараме. Я тебя обожаю. Но твоя голова отражает свет лампы.

— Предатель!

— Эстет, — поправил Юмичика и невозмутимо отпил чая.

В комнате уже звучал смех. Даже у Рукии подрагивали плечи.

Ай смеялась вместе со всеми. Под смехом назойливая боль тянула суставы. Мышцы под кожей подёргивались сами по себе; тело всё ещё не верило, что можно сидеть просто так, не ожидая удара.

Она прислонилась к стене. Пальцы скользнули по ткани хакама — и дёрнулись, когда кончики коснулись горячей полосы на бедре, там, где ткань задубела от подсохшей крови. Пропущенный вскользь удар Пантеры. Пустяк рядом с плечом, но саднило.

Урахара хлопнул в ладоши.

— Ну, раз уж вы наговорились, — он вытянул веер и раскрыл его с тихим щелчком, — давайте всё-таки вернёмся к делу.

Голоса стихли. Кто-то поправил меч на коленях, кто-то подвинулся ближе к центру. Рангику отставила чашечку. Хицугая слегка выпрямился — хотя выпрямляться ему было, пожалуй, уже некуда.

Урахара заговорил тихо, но чётко:

— Я понимаю, что все устали. Но нам придётся обсудить последствия. Сегодняшнее было предупреждением. Вопрос только в том, сколько у нас времени до следующего раза.

— Пятерых они уже потеряли, — негромко сказал Хицугая. — Айзен отправил их не ради победы. Ему нужна была разведка. Сведения он получил.

— Именно, — кивнул Урахара.

Ай смотрела перед собой и не слышала. Пальцы сами скользнули по коленям, легли на татами и принялись выводить что-то — мелкое, извивающееся, без рисунка. Просто движение, чтобы не сидеть неподвижно.

Рядом Рукия машинально потёрла запястье — провела большим пальцем по тонкой косточке, нахмурилась и опустила руку. Сквозняк, наверное. Она вернулась к разговору.

Ай сжала ладонь в кулак. Узор под пальцами оборвался.

Рукия снова коснулась запястья. На этот раз задержала ладонь дольше. Покосилась в сторону Ай — коротко, не задерживаясь, — и снова отвернулась.

Разговор шёл мимо Ай: барьеры, угрозы, стратегия. Шум.

Роли у всех были ясны. Капитан. Лейтенанты. Кидо-специалист.

А она?

Сегодняшний бой всплывал короткими отрезками: шип, рассёкший воздух, чернильная игла у щеки того мерзавца, его хриплый смех. И взгляд — в первые секунды. Охотничье предвкушение, с которым он шагнул в драку, и то, как оно через мгновение запнулось. Ай увидела это по короткой заминке в его глазах: матёрый хищник сбился с собственной мысли. Он не смог опознать, что перед ним.

Она отметила это тогда же. Отложила, чтобы подумать позже. И вот — позже наступило.

Она спрашивала Урахару раньше. Про отметины, про то, откуда вообще взялась. Он отмахивался мягко, с игривой уклончивостью: потом, Ай-чан, всему своё время. И ей хватало. Отчасти потому, что боялась услышать правду. Отчасти потому, что синигами приняли её своей. Рёка — наравне с Ичиго, Орихиме, Чадом и Исидой. Но они — люди и знают, что они люди. Синигами знают, что они синигами. Арранкары знают, что они арранкары.

А этот ублюдок сегодня посмотрела на неё — и не узнал категории.

Сегодня перестало хватать.

«Он знал, что он такое. А я?..»

— Ай? — Ичиго сидел близко. В его голосе прозвучал знакомый оттенок: он что-то чуял, сам не зная что.

— Устала просто, — отозвалась она.

Внутри уже рассыпался первый камешек.

«Если я не из них… то что во мне дышит за рёбрами?»

* * *

Собрание закончилось быстрее, чем ожидалось. Планы остались размытыми, раны — перебинтованными, страх — нетронутым. Когда последние голоса за сёдзи стихли, Ай поднялась, бесшумно пересекла коридор и выскользнула наружу.

Урахара стоял у стены, прислонившись плечом к дереву. Кисэру в пальцах, шляпа надвинута привычно. Поза расслабленная — нога согнута в колене, стопа упирается в стену. Дым тянулся вверх, растворяясь в ночном воздухе.

Он курил здесь давно. Вышел раньше остальных.

Ай остановилась на крыльце.

— Ну? — спросил он, и бровь знакомо поднялась. — Ренджи всё-таки разнёс мой стол?

— Стол уцелел. Подушке повезло меньше.

— Жаль. Хорошая была подушка.

Ай хмыкнула. Ночной воздух холодил лицо, и это было приятно после душной комнаты. Она сделала несколько шагов и встала напротив него, привалившись к столбу крыльца. Левое плечо она держала осторожно — рука двигалась, но неохотно.

Урахара затянулся и выдохнул дым через нос.

— Как плечо?

— Терпимо. — Ай повела им и тут же пожалела — мышца дёрнулась, и она коротко поморщилась. — Абарай старался. Сделал всё по инструкции, только руки у него для этого слишком здоровые.

— Я же говорил — пусть Орихиме посмотрит.

— И я же сказала — обойдусь.

Он покачал головой с тем выражением, которое означало «я запомнил и вспомню в самый неудобный момент». Ай его знала. Ай его проигнорировала.

Пару секунд они молчали. Привычная, обжитая тишина — из тех, которые случаются между людьми, когда день был длинным и никто не требует разговора.

Ай смотрела в темноту за краем крыши напротив. Пальцы правой руки машинально поглаживали ткань хакама над коленом — то самое мелкое, бесцельное движение, которое у неё появлялось, когда мысли уходили куда-то внутрь.

— Сегодня один из них на меня странно посмотрел, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Наблюдение, брошенное в воздух, — можно подобрать, можно не заметить.

Она помолчала. Потом добавила чуть тише:

— Он сбился. В самом начале, когда только шагнул ко мне. Я видела по глазам — он пытался определить, что перед ним, и не смог. Арранкары чувствуют синигами, чувствуют людей, чувствуют друг друга. А на мне — запнулся.

Пальцы на ткани замерли.

— Матёрый хищник, который не опознал добычу.

Урахара усмехнулся. Кисэру качнулась в пальцах.

— Ну, ты и выглядела сегодня внушительно. Вся в крови, злая, с чернильной иглой у чужого горла. Я бы тоже сбился.

Тон был лёгкий, обкатанный. Тот самый, которым он умел превращать любой острый угол в мягкий поворот.

— К тому же арранкары — не самые стабильные ребята. Половина из них друг друга опознать не может без номера на спине.

Ай выдохнула через нос — короткий звук, который мог сойти за смешок. Привычная схема: она подходит к краю, он мягко разворачивает её обратно, она позволяет. Так было уже не раз. Тема закрывается, обоим легче.

Она уже открыла рот для чего-то необязательного — и остановилась.

Челюсть сжалась. Взгляд, рассеянно блуждавший по крышам, вернулся к Урахаре.

Сегодня арранкар посмотрел на неё — и не понял, что видит. Сегодня она сама посмотрела на себя — и тоже не поняла.

И если она сейчас опять отступит, следующий раз может не наступить. Она просто привыкнет не знать.

— Дело не в том, как я выглядела, — сказала она. Голос стал суше. — Он не испугался. Он растерялся. Есть разница.

Она отлепилась от столба и повернулась к Урахаре.

— Синигами чувствуют синигами. Пустые чувствуют пустых. Люди — людей. Все знают, к какой категории относятся. А я?

Вопрос повис между ними.

— Ты мне скажешь «всему своё время, Ай-чан»? Или сегодня мы поговорим?

Урахара не ответил сразу.

Он поднёс кисэру к губам, затянулся — медленно, до конца — и так же медленно опустил руку. Нога, упиравшаяся в стену, съехала вниз. Он выпрямился. Не резко, не демонстративно — просто перестал быть расслабленным.

Ай это увидела. И поняла, что ответ у него есть. Был всегда.

— Пойдём внутрь, — сказал он негромко.

— Нет. Здесь.

Он посмотрел на неё. Без улыбки, без тени привычной игры. Потом коротко кивнул.

Урахара повернул кисэру в пальцах, глядя на тлеющий огонёк.

— Что ты знаешь про хогьёку?

Ай моргнула. Она ожидала чего угодно — уклончивости, встречного вопроса, просьбы подождать. Прямого вопроса она не ожидала.

— То же, что и все. Артефакт, способный стирать границу между синигами и пустыми. Ты его создал. Спрятал в Рукии. Айзен его забрал. Из-за него чуть не казнили Кучики. — Она пожала здоровым плечом. — Общеизвестные вещи.

— Общеизвестные, — повторил Урахара. Слово прозвучало так, будто он взвешивал его на языке. — Это верхний слой. Я спрашиваю, потому что дальше пойдёт то, чего ты не знаешь. И я хочу убедиться, что мы стоим на одном фундаменте.

Ай скрестила руки на груди — правая поверх левой, придерживая больное плечо.

— Тогда рассказывай.

Урахара помолчал. Потом заговорил — тише, чем обычно, без привычных пауз-для-эффекта.

— Я создавал его для другого. Инструмент, который сотрёт границу между синигами и пустыми. — Урахара помолчал. — Я был уверен, что именно в этом его функция. Довольно долго был уверен.

— А потом?

— Потом выяснилось, что хогьёку стирал эту границу, потому что я этого хотел. Не потому что так устроен. Потому что так желал его создатель.

Ай нахмурилась.

— То есть…

— Его настоящая способность — исполнение желаний. Глубинных. Тех, которые человек иногда сам в себе не признаёт. — Урахара повернул кисэру в пальцах и посмотрел на неё. — Силы Иноуэ-сан и Садо-куна проявились по той же причине. Они оба хотели стать сильнее. Хогьёку был рядом — внутри Кучики-сан — и откликнулся.

Ай молчала, переваривая.

— Я создал его. И довольно быстро понял, что уничтожить не могу. Ни кидо, ни физически, ни через деконструкцию рейацу. — Он посмотрел на неё прямо. — Ай-чан, я перепробовал всё, что знал. А я знал много.

В его голосе не было ни бравады, ни сожаления. Констатация.

— Поэтому спрятал.

— В Рукии.

— В её душе. Через гигай, который должен был со временем превратить её в обычного человека. Идея была в том, что хогьёку окажется запечатан навсегда — в душе, которая перестанет быть душой синигами.

— Рукия знала?

— Нет.

Ай прикусила изнутри щёку. Это было похоже на Урахару — спрятать бомбу в чужом теле и не сказать. Она могла бы его осудить, но прямо сейчас это было неважно.

— И не сработало.

— Не так, как я рассчитывал. — Урахара выдохнул дым в сторону. — Айзен добрался до хогьёку раньше. Эту часть ты знаешь.

— Знаю.

Ай помолчала. Ветер шевельнул край её хаори, и она машинально придержала ткань у горла.

— И к чему ты ведёшь? — спросила она. — Пока что я слышу историю артефакта. Страшного, опасного, неуничтожимого — но артефакта. При чём тут мой вопрос?

В её голосе мелькнула знакомая интонация — чуть насмешливая, чуть отстранённая. Так Ай разговаривала, когда чувствовала, что земля под ногами ещё держит.

— Ты же не будешь мне рассказывать, что арранкар сбился, потому что учуял на мне остатки чужого рейацу?

Урахара не улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Не буду.

И от того, как он это произнёс, Ай стало холодно — коротко, под рёбрами, в том месте, где сегодня на собрании что-то отозвалось без слов.

Урахара опустил кисэру. Огонёк в ней уже почти погас, но он не стал раздувать.

— Хогьёку провёл внутри Кучики-сан достаточно долго. Дольше, чем я рассчитывал. И за это время произошло то, чего я не предвидел.

Он сделал паузу. Ай ждала.

— Артефакт, помещённый в живое тело, со временем перестаёт быть просто артефактом. Хогьёку начал… ощущать. Через Кучики-сан. Через её восприятие, через её чувства. А потом — хотеть. Самостоятельно.

— Хотеть, — повторила Ай. Слово вышло медленным.

— Да.

— Артефакт, который исполняет чужие желания, захотел сам.

— Да.

Ай смотрела на него. Сарказм, державший её минуту назад, куда-то делся — тихо, без щелчка. Просто перестал работать.

— Чего он хотел?

Урахара ответил не сразу. Когда заговорил, голос был ровный, но Ай заметила, что он больше не смотрит ей в глаза.

— Собственного тела. Отдельного существования. Вне чужой души и чужой воли.

Тишина между ними стала плотнее.

Ай стояла неподвижно. Пальцы, до этого придерживавшие хаори у горла, медленно опустились.

— Продолжай, — сказала она. Голос звучал спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого только что перехватило дыхание.

Урахара поднял на неё взгляд.

— Чтобы получить тело, хогьёку нужна была душа. Подходящая. Доступная. — Он говорил короткими фразами, как человек, который выбирает, куда ставить каждый следующий шаг. — Если бы Кучики-сан в тот момент оказалась в Обществе душ, он нашёл бы её там. Но она была здесь. В мире живых. И столкнулась с Пустым, чья душа оказалась настолько грешной, что за ней открылись Врата Ада.

У Ай дрогнули ноздри. Один короткий вдох.

— Хогьёку потянулся к ближайшему источнику. Душе, которая в тот момент оказалась ближе всего. По ту сторону Врат.

Ай знала эту историю. Знала — потому что была там.

Улица в Каракуре. Солнце. Ичиго с мечом. Рукия на коленях. Врата, распавшиеся в воздухе. И потом — вихрь. Давление. Крик.

Её крик.

Она сделала шаг назад. Не от Урахары — от того, что складывалось у неё в голове.

— Подожди, — сказала она резко. — Подожди.

Урахара молчал.

Ай подняла руку и посмотрела на запястье. Узоры лежали на коже неподвижно — тёмные, чёткие, знакомые. Она видела их каждый день. Каждый день они были просто частью её тела.

— Ты пришёл тогда на ту улицу, — проговорила она. Голос стал жёстче. — С Тэссаем. С детьми. У вас были инструменты. Талисманы. Рамки. Ты знал, что произойдёт.

— Я допускал вероятность.

— Ты был готов.

— Да.

Ай опустила руку. Пальцы сжались в кулак.

— И первое, что ты сделал — наложил печати.

— Да, — сказал Урахара. Тихо. — Первое, что я сделал — запечатал силу, которая рвалась наружу. В теле, которое только что собралось.

Ай смотрела на него. Внутри уже всё сложилось — каждый кусок встал на место, аккуратно и беспощадно. Но произнести это вслух означало сделать правдой.

— Печати, — повторила она. — Ты их наложил, чтобы сдержать хогьёку.

— Да.

— На меня.

Урахара не отвёл взгляд.

— На тебя.

— Потому что хогьёку — внутри меня?

Тишина.

Ай ждала. Она знала ответ. Она хотела, чтобы он сказал это вслух.

Урахара вдохнул. И сказал:

— Потому что хогьёку — это ты, Ай-чан.

Мир не рухнул. Стены лавки стояли на месте. Ветер дул с той же стороны. Где-то за домами всё так же лаяла собака.

Ай стояла и слушала, как в ней становится тихо. Мысли, обрывки фраз, привычные ориентиры — всё это осело на дно и перестало двигаться.

Она попробовала улыбнуться.

— Ну, — сказала она, и голос вышел чужим. — Хотя бы теперь понятно, почему арранкар сбился.

Шутка не сработала. Она сама это услышала — слова легли мёртво, без отдачи, без искры. Рот ещё улыбался, но остальное лицо не подхватило.

Урахара молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что сейчас любое его слово прозвучало бы фальшиво, и он это знал.

Ай сглотнула. Улыбка ушла.

— Значит, я… — она осеклась, подбирая слова, и не нашла подходящих. Начала иначе: — То, что стоит перед тобой. Это тело. Это лицо. Это всё — его?

— Хогьёку забрал душу и создал тело, — сказал Урахара. — Ты — то, что в этом теле проснулось.

— А душа? Та, которую он забрал?

— Её больше нет. Хогьёку использовал её полностью. — Он говорил без пауз, без уклончивости. Как хирург, который знает, что разрез нужно делать одним движением. — От того, кем она была — ничего не осталось.

Ай выдохнула. Коротко, рвано — весь воздух разом.

— Значит, я даже не чей-то след. Я — то, что выросло на пустом месте.

Она произнесла это без надрыва. Просто факт, от которого некуда деться. И от этого «просто» Урахара дёрнул подбородком — едва заметно, как от пощёчины, нанесённой вежливо.

— Ай-чан. Ты — живое существо. С собственным сознанием, с характером, с выбором. Это не…

Он остановился.

Потому что услышал, как это звучит. Создатель объясняет своему созданию, что оно настоящее. Человек, наложивший печати на кричащее тело, говорит этому телу, что оно — больше, чем тело.

Ай тоже это услышала. По её лицу прошла короткая тень — и губы сжались.

— Не надо, — сказала она. — Не заканчивай.

Урахара замолчал. Кисэру в его руке давно погасла. Он держал её так, будто забыл, что она там.

Ай отступила на шаг. Руки повисли вдоль тела — кулаки разжались, пальцы выпрямились. Она больше не держалась ни за хаори, ни за плечо, ни за себя.

— Та душа, — сказала она. Голос упал до шёпота, но каждое слово стояло отдельно. — Кем она была? Мужчиной? Женщиной? Она была старой? Молодой? У неё было имя?

Урахара выдержал её взгляд.

— Я не знаю, Ай-чан. Хогьёку стёр всё. Не осталось ни пола, ни возраста, ни лица. Душа стала материалом.

— Материалом, — повторила Ай.

— Тело, в котором ты стоишь, — женское, потому что хогьёку обрёл сознание внутри Кучики-сан. Её форма стала шаблоном. Это всё, что я смог установить.

Ай молчала. В этом молчании не было паузы — того промежутка, после которого разговор продолжается. Это было молчание человека, у которого закончились вопросы, потому что ответы забрали у него всё.

Она посмотрела на свои руки. На узоры — неподвижные, тёмные, аккуратные. На пальцы, которыми сегодня держала оружие, ловила подушку, поддразнивала Ренджи. Чужие пальцы. Чужое тело. Шаблон, снятый с Рукии. Душа, у которой не осталось даже имени.

И где-то внутри всего этого — она. Если это слово ещё что-то значит.

— Ай-чан… — начал Урахара, и шагнул к ней.

— Не называй меня так.

Он остановился.

Ай подняла на него глаза. Сухие. Абсолютно сухие — и от этого страшнее, чем если бы она плакала.

— Это ведь тоже ты. — Голос дрогнул, но она его удержала. — Имя. Ты его выбрал. Тогда, в первый день. Когда я ещё не могла говорить, и не знала, где нахожусь, и не понимала, что со мной происходит. Ты взял то, что вылезло из вихря, завернул в ткань, унёс к себе, наложил печати и дал имя. Как дают имя вещи. Чтобы знать, как к ней обращаться.

— Это было не так, — сказал Урахара.

— А как?

Он открыл рот — и закрыл. Потому что она была права. Не полностью, не буквально — но достаточно, чтобы любое оправдание прозвучало ложью.

Ай кивнула. Медленно. Так кивают, когда слышат подтверждение тому, чего боялись.

— Фукуи Ай. — Она произнесла собственное имя так, будто читала чужую бирку. — Я к нему привыкла. Я на него откликаюсь. Я думаю о себе этим именем. А оно — твоя маркировка. На артефакте, который ты запечатал и оставил при себе.

Голос треснул на последнем слове. Ай стиснула зубы, переждала — и заговорила тише:

— У меня нет ничего своего. Ни тела — оно собрано по чужому шаблону. Ни прошлого — оно стёрто. Ни имени — его выбрал ты. И я бы это пережила. Я бы со всем этим справилась, если бы знала с самого начала. Но ты молчал. Каждый раз, когда я подходила к этому краю, ты улыбался и говорил «потом». И я отступала. Потому что доверяла тебе больше, чем себе.

Она замолчала. Дышала часто, неглубоко. Руки висели вдоль тела — безвольно, как у человека, которого только что ударили и который ещё не решил, упадёт он или устоит.

Урахара стоял в двух шагах от неё. Неподвижно. Кисэру в опущенной руке, шляпа на месте, лицо на месте — всё на месте. Только костяшки пальцев, сжимавших трубку, побелели.

Он мог бы сказать, что молчал, чтобы защитить её. Что оттягивал этот разговор, потому что боялся именно того, что происходит сейчас. Что между «маркировкой артефакта» и тем, как он выбирал ей имя, лежит пропасть, которую она сейчас не способна увидеть.

Он ничего этого не сказал.

Потому что она была права. Достаточно права, чтобы всё остальное не имело значения.

Ай выдохнула. Долго, до конца — так выдыхают перед тем, как сделать что-то, после чего не возвращаются.

— Мне нужно уйти, — сказала она. Голос стал глухим, усталым. Злость выгорела, и то, что осталось под ней, было хуже злости. — Не ищи меня. Я приду сама. Когда смогу.

Урахара не двинулся.

— Ай.

Без «чан». Впервые — просто имя. Короткое, голое, ничем не смягчённое.

Она обернулась. Посмотрела на него — секунду, не больше. В этом взгляде не было ни ненависти, ни прощения. Только усталость человека, у которого вытащили пол из-под ног, и он ещё не упал, но уже знает, что упадёт.

Потом она шагнула с крыльца — и исчезла. Короткое смещение воздуха, еле слышный хлопок. Техника, которую она освоила сама. Единственное, что принадлежало только ей.

Крыльцо опустело.

Урахара стоял на месте. Ночь вернула себе обычные звуки — ветер, собака, шорох листьев по водостоку.

Он поднёс кисэру к губам, затянулся — и ничего не произошло. Табак давно остыл. Он посмотрел на трубку так, будто впервые её видел. Потом медленно убрал в рукав.

— Тэссай, — позвал он негромко.

За спиной скрипнула половица. Тэссай стоял в проёме — большой, молчаливый, с тем выражением лица, которое означало, что он слышал всё и ждал, пока позовут.

Урахара не обернулся.

— Чай поставь, пожалуйста.

Тэссай кивнул и ушёл.

Урахара надвинул шляпу ниже и остался стоять у стены — один, в тишине, которая больше не была обжитой.

* * *

Она бежала.

Гэта отстукивали по черепице короткими глухими ударами. Город внизу спал — тёмные окна, фонари, пустые перекрёстки. Ай перелетала с крыши на крышу, и каждый толчок отдавался в плече тупой, ноющей волной. Левая рука болталась вдоль тела; поднимать её она перестала после третьего прыжка.

Воздух был холодным и чистым. Он обжигал горло, забивался в лёгкие, и Ай глотала его жадно, потому что пока она дышала и двигалась — думать получалось урывками. Короткими вспышками, которые не успевали сложиться в целое.

«Шаблон. Снятый с Рукии.»

Толчок. Полёт. Приземление. Боль в плече.

«Душа стала материалом.»

Ещё толчок. Черепица хрустнула под ногой. Ай перепрыгнула на соседнюю крышу, приземлилась на правую ногу — и левое бедро прошило горячим. Порез от Пантеры, про который она забыла. Ткань хакама присохла к ране, и каждый шаг отдирал её заново.

Она стиснула зубы и продолжила бежать.

Раньше боль была простой. Тело получало удар — тело болело — тело заживало. Понятная цепочка. Её цепочка. А теперь Ай бежала и чувствовала, как плечо пульсирует в такт сердцу, как бедро горит под задубевшей тканью, — и впервые не знала, кому всё это принадлежит. Эти нервы, эти мышцы, эта кожа, по которой расползаются тёмные узоры, — собраны по чертежу чужого тела. Чужого. Рукии.

Она вспомнила, как сегодня Орихиме подвинулась к ней и тронула за здоровую руку. Простой жест — мягкие пальцы на запястье.

На чужом запястье.

Ай приземлилась на плоскую крышу какого-то склада и хотела оттолкнуться снова — но нога подломилась. Бедро наконец сдало: мышцу свело коротким злым спазмом, и Ай упала на колено. Ладонь ударилась о бетон. Плечо дёрнуло так, что в глазах потемнело.

Она осталась на месте. На коленях, упираясь правой рукой в крышу, пережидая, пока боль отпустит хотя бы до терпимого.

Дыхание рвалось. Сердце колотилось. Обычные, понятные вещи — тело устало, тело болит, тело просит остановиться.

Только тело — чьё?

Ай медленно села. Вытянула ногу, поморщилась, когда мышца на бедре дёрнулась ещё раз. Положила руки на колени и посмотрела на них. Узоры лежали на коже тёмными аккуратными линиями. Она видела их каждый день. Сегодня утром они были частью неё. Сегодня ночью — печатями, наложенными на артефакт.

«Ты взял то, что вылезло из вихря, завернул в ткань и дал имя.»

Собственные слова, сказанные Урахаре двадцать минут назад, вернулись и встали в горле.

Она подняла голову. Город лежал внизу — крыши, провода, далёкие огни. Люди за стёклами окон спали, и каждый из них знал про себя простую вещь: я — человек. Завтра они проснутся, и это знание будет на месте, привычное, незаметное. Им не нужно о нём думать.

Ай сидела на холодном бетоне, и у неё такого знания больше не было. Было имя, которое выбрал кто-то другой. Было тело, скроенное по чужой форме. Была душа — нет. Была чужая душа, использованная до конца и стёртая. А то, что осталось, — то, что сейчас сидело на крыше и дрожало от холода и боли, — называлось хогьёку.

Ветер шевельнул край хаори. Ай машинально придержала ткань у горла — тем же жестом, которым придерживала её полчаса назад, стоя перед Урахарой. Пальцы были ледяными.

Она сидела и ждала, пока пройдёт. Боль в плече. Боль в бедре. Боль, у которой не было конкретного места, — где-то под рёбрами, глубже мышц и костей, там, куда руками не добраться.

Не проходило.

Что-то шевельнулось на краю крыши.

Ай подняла голову — медленно, потому что шея затекла, а тело уже решило, что больше никуда не двигается.

Сова сидела на парапете в трёх метрах от неё. Крупная, тёмная, в мелкую белую крапину по всему оперению. Лицевой диск — бледное пятно на фоне ночи, гладкий, замкнутый, неподвижный. Глаза чёрные, без блика. Они смотрели прямо на Ай.

Птица не шевелилась. Ай тоже. Ветер перебирал перья на совином загривке, и это было единственное движение между ними.

Ай смотрела в чёрные глаза, и ни одна мысль не поднималась со дна. Голова была пустой. Тело болело. Сова сидела рядом, и этого хватало — просто чужого присутствия, молчаливого и ничего не требующего.

Сова дёрнула головой. Резко, коротко — влево, к дальнему краю крыши. Замерла на долю секунды, вслушиваясь в то, чего Ай ещё не слышала. Потом расправила крылья и соскользнула с парапета. Беззвучно — ни хлопка, ни шороха. Тёмный силуэт мелькнул на фоне неба и пропал.

Ай проводила её взглядом. Пальцы на коленях сжались.

На крыше стало очень тихо.

— Даже птица от тебя сбежала, — голос пришёл откуда-то сзади и справа, и Ай не смогла определить точку. — Обидно, да?

Тело среагировало раньше головы. Ай рванулась на ноги — и плечо тут же напомнило о себе: мышцу прострелило от шеи до локтя. Она стиснула зубы, удержала равновесие и развернулась лицом к голосу.

На дальнем краю крыши, у самого парапета, стоял человек. Белые одежды, серебристые волосы, руки убраны в рукава. Лицо — знакомое, тонкое, с прищуренными глазами и улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк.

Ичимару Гин.

— Сидела красиво, — продолжил он тем же тоном — мягким, протяжным, с ленивой растяжкой на гласных. — Одна, на крыше, посреди ночи. Задумчивая. Трогательная картина. Я даже мешать не хотел.

Ай выровняла дыхание. Сердце колотилось, и она знала, что он это чувствует — любой синигами капитанского уровня считывал чужой пульс по рейацу.

— Ичимару, — сказала она. Голос вышел спокойнее, чем она ожидала. — Далеко от дома.

— Ой, ну какой дом, — он чуть наклонил голову. — Я теперь вроде как бездомный. Предатель, изгнанник, всё такое. — Улыбка стала шире. — Ты же знаешь, каково это — не принадлежать ни к кому.

Слова попали туда, куда он целил. Ай это поняла, и он это увидел — по тому, как у неё дрогнул подбородок. Мелочь. Гину хватило.

— Хорошая ночь для прогулки, — он переступил с ноги на ногу, и движение было таким лёгким, что Ай не смогла отследить, стал ли он ближе. — Плохая — для одиночества. Мало ли кто бродит по крышам.

— Например, бывшие капитаны третьего отряда?

— Например, — согласился он с удовольствием. — Видишь, и тебе веселее, и мне.

Ай не двигалась. Левая рука висела вдоль тела; поднять её выше груди она бы сейчас не смогла. Правая медленно опускалась к бедру — к тому месту, где узоры под тканью могли превратиться в оружие.

Гин следил за этим движением. Ай видела — он следил, и ему было всё равно.

Это пугало больше всего.

Он помолчал, разглядывая её с тем выражением, с которым рассматривают что-то занятное в витрине.

— Тяжёлый вечер?

— Ты не за этим пришёл.

— Может, и за этим. — Гин пожал плечами. Жест был мягкий, безобидный, и от этого фальшивый. — Может, я просто мимо шёл. Увидел знакомое лицо. Решил поздороваться.

— Мы не знакомы.

— Ну, это ты так считаешь. — Он склонил голову чуть набок, и прищуренные глаза задержались на её левом плече — на том, которое она держала неподвижно. — Я-то про тебя много слышал. Фукуи Ай. Рёка. Девочка Урахары. У тебя прямо коллекция имён.

Ай молчала. Пальцы правой руки уже лежали на бедре — там, где под тканью узоры ждали команды.

— А вот настоящего, — Гин вздохнул с преувеличенным сочувствием, — настоящего среди них, кажется, и нет. Правда?

Тишина между ними стала другой. Плотнее. Холоднее.

— Ты знаешь, — сказала Ай. Голос вышел тихим.

— Знаю что?

— Не делай вид, что не понимаешь. Ты не мимо шёл. Ты знаешь, что я такое.

Гин улыбнулся. Широко, открыто — и от этой открытости по спине прошёл холод.

— Ну вот видишь, — сказал он с тёплой, почти дружеской интонацией. — И правда тяжёлый вечер. Сначала Урахара, теперь я. Многовато откровений для одной ночи.

Ай дёрнулась.

— Ты слышал.

— Я тихий, — согласился Гин. — Это мои лучшие качества: я тихий и терпеливый. Сидел на соседней крыше, пока вы разговаривали у лавки. Очень познавательно. Особенно финал.

Внутри что-то оборвалось. Он слышал всё. Урахару. Её. «Потому что хогьёку — это ты, Ай-чан». Всё.

— Владыка Айзен, конечно, и так знал, — Гин поднял ладонь и лениво осмотрел свои ногти. — Но одно дело знать, а другое — убедиться. Ты ведь только что сама подтвердила. Удобно.

Ай стиснула зубы. Злость поднялась коротким горячим толчком — и тут же упёрлась в усталость, в боль, в пустоту. Гореть было нечему. Она и так уже выгорела.

— Чего ты хочешь, Ичимару?

Он опустил руку. Улыбка осталась на месте, но что-то в ней сместилось — из игривого в деловое.

— Думаю, ты и сама догадываешься.

Ай не ответила. Вместо этого она сделала то, чего делать не стоило, — и что было единственным оставшимся вариантом.

Узоры на правой руке дрогнули, потекли вниз, и с кончиков пальцев стекла чёрная блестящая масса, вытянувшаяся в катану без гарды. Знакомая тяжесть легла в ладонь.

Гин проследил за этим с интересом человека, наблюдающего фокус.

— Ох, — сказал он. — Серьёзно?

Ай бросилась вперёд.

Первый удар она провела правильно — снизу вверх, в корпус, с коротким шагом. Быстро, чисто. Тело помнило движение лучше, чем голова. Гин сместился влево, пропуская клинок мимо рёбер, и Ай уже разворачивала кисть для второго —

Тонкий звук. Металлический, высокий, на грани слышимости.

Синсо выстрелил из ножен и прочертил линию в воздухе между Ай и краем крыши. Клинок удлинился на три метра, замер и лёг горизонтально — блестящая стальная полоса, отрезавшая ей отступление вправо.

Ай метнулась влево. Синсо дёрнулся, сократился, выстрелил снова — и вторая линия легла по диагонали, перекрыв выход к соседней крыше. Гин даже не сменил стойку. Рука с рукоятью двигалась лениво, расслабленно, и от этой лёгкости делалось жутко.

Он не дрался. Он закрывал двери.

Ай перехватила катану обеими руками — и левое плечо отозвалось резкой, рваной болью. Хватка просела. Она перебросила меч обратно в правую и рубанула наискось, целя в запястье.

Гин отклонился на полшага. Синсо скользнул обратно в ножны — и тут же выстрелил снова, низко, у самых щиколоток. Ай подпрыгнула, пропуская клинок под ногами, приземлилась на правую — и бедро сдало. Мышца, уже однажды отказавшая на этой крыше, свело снова. Колено подогнулось, и Ай качнулась вперёд, ловя равновесие.

Полсекунды. Гину хватило.

Синсо метнулся к ней — плоской стороной, не остриём — и ударил по предплечью. Катана вылетела из пальцев и рассыпалась в чёрный дым, не долетев до бетона. Ай отшатнулась к парапету и упёрлась в него спиной. Левая рука повисла. Правая онемела от удара.

— Ну вот, — сказал Гин, и голос прозвучал с мягким укором. — Я же говорил — тяжёлый вечер. Зачем усугублять?

Ай смотрела на него. Дыхание рвалось. Тело больше не слушалось — плечо, бедро, выбитое предплечье. Она стояла только потому, что парапет не давал упасть.

И тогда внутри шевельнулось что-то, чему у неё не было названия.

Глубоко, ниже рёбер, ниже мышц — там, где ничего не должно быть, — поднялась волна. Короткая, горячая, слепая. Узоры на руках вздрогнули и поползли — сами, без команды, без намерения. Воздух вокруг Ай сгустился, и температура упала. На полсекунды крыша стала местом, в котором не хотелось находиться.

Гин замер.

Улыбка осталась. Глаза — нет. Они приоткрылись, и в его взгляде блеснуло что-то цепкое, расчётливое, абсолютно трезвое. Рука с Синсо чуть напряглась.

Волна схлынула. Так же внезапно — оборвалась, ушла, утянулась обратно. Узоры замерли. Воздух вернулся в норму. Ай почувствовала головокружение — мир качнулся, и она не поняла, что только что произошло. Показалось. Наверное, показалось. Тело просто сдаёт.

Гин понял другое.

Он сложил пальцы левой руки — быстро, точно, без единого лишнего движения. Губы шевельнулись беззвучно. Никакой инкантации. Бывшему капитану она не нужна.

Воздух между ними вспыхнул тусклым золотым светом, и Ай почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое легло на плечи, на руки, на грудь — и стянулось. Ноги подкосились. Тело стало чужим — в другом, новом смысле: оно перестало ей отвечать.

Бетон крыши ударил в колени. Потом — в ладони.

Гин убрал Синсо в ножны. Подошёл — два шага, бесшумных, лёгких — и присел перед ней на корточки.

— Не переживай, — сказал он, наклоняясь ближе. Голос звучал тихо, почти ласково. — Это ненадолго. Поспишь, отдохнёшь. Плечо, опять же, болеть перестанет.

Ай попыталась поднять голову и не смогла. Зрение плыло. Край его рукава — белый, чистый — маячил на границе видимости.

— Владыка Айзен давно хотел познакомиться, — добавил Гин. — Лично.

Темнота пришла мягко. Без удара, без боли — просто мир начал гаснуть с краёв, и Ай не хватило сил его удержать.

Последним, что она услышала, был шорох ткани. Гин выпрямился и поднял её с крыши — легко, без усилия, — и ночной воздух сомкнулся над тем местом, где она только что стояла.

Крыша опустела. Ветер прошёлся по бетону, тронул оставшееся перо и столкнул его с края. Город спал.

Темнота.

Ай открыла глаза и какое-то время лежала неподвижно, пока зрение привыкало. Темнота оказалась неполной: сквозь узкое окно с прутьями в комнату падал лунный свет, ложился длинной полосой на пол у кровати.

Потолок над ней был низким, гладким, незнакомым.

Она шевельнула рукой. Пальцы отозвались с запозданием. Кисть поднялась тяжелее, чем должна была, и на запястье коротко лязгнул металл. Ай медленно повернула голову.

Вокруг её запястий лежали манжеты. Массивные, холодные, соединённые коротким звеном. От правой манжеты уходила длинная цепь — через край кровати, по полу, к кольцу в стене у изголовья.

Ай опустила веки. Выдохнула. Открыла.

Села — медленно, осторожно, опираясь на локоть. Тело слушалось. Плечо, которое Ренджи вправлял на асфальте Каракуры, молчало. Ни тянущей боли, ни скованности. Ай свела лопатки, проверяя, и ничего не отозвалось.

Значит, её лечили. Кто-то. Пока она не могла помешать.

Эта мысль дошла до неё на секунду раньше, чем она опустила взгляд.

На её коленях лежала белая ткань.

Ай провела пальцами по подолу. Ткань поддалась легко — тонкая, прохладная, незнакомая. Подол был длинным, собирался складками на кровати и свисал до пола.

Она подняла руку — манжета потянула за собой звено — и тронула корсет. Плотная ткань, шнуровка спереди, жёсткие рёбра по бокам. Затянут аккуратно, по фигуре. Плечи открыты. На груди лежало что-то тяжёлое — нагрудная пластина на шнурах с завязками, увешанная мелкими подвесками. При движении подвески тихо звякнули. В ушах отозвалось тем же звоном — серьги, тяжёлые, в той же стилистике.

Всё белое. Всё чужое.

Ай сжала подол в кулаке. Кто-то снял с неё хаори и наплечник. Кто-то затянул на ней эту шнуровку. Пока она лежала без сознания.

Разжала пальцы. Ткань распрямилась.

Она закрыла глаза. Выдохнула. Потянулась внутрь — туда, где сила жила всегда, собранная, готовая откликнуться.

Ничего.

Она потянулась снова — глубже, настойчивее. Узоры на коже должны были отозваться движением, знакомой дрожью под кожей. Они молчали.

Ай открыла глаза. Пальцы сжались и разжались — медленно, проверяя. Тело работало. Мышцы слушались. Сила — нет.

Она подняла руку к горлу. Пальцы нащупали тонкий металлический обруч, плотно охватывающий шею. Гладкий, без застёжки.

Ай провела по нему кончиками пальцев. Обруч сидел так плотно, что она не сразу его заметила за тяжестью украшений.

— Печать, — сказала она вслух. Голос вышел хриплым.

Пальцы опустились. Ай сидела на краю кровати, скованные руки лежали на коленях. За окном висела всё та же луна.

Дверь открылась без предупреждения.

— Соскучилась?

Гин стоял на пороге, прислонившись к косяку плечом. Голова чуть склонена набок, глаза прищурены, улыбка на месте. Он разглядывал её с тем выражением, с каким разглядывают что-то забавное в витрине.

Ай не повернула голову.

— А сам как думаешь? — буркнула она, глядя в стену.

— Думаю, что твоё мнение здесь ровным счётом ничего не значит, — он пожал плечами, мягко, безобидно, и от этого фальшиво. Вошёл, не дожидаясь приглашения. Шаги лёгкие, скользящие — он двигался по комнате так, будто она уже принадлежала ему.

Остановился у стены. Щёлкнул замок — и свободный конец цепи лёг ему в ладонь. Гин обернул звенья вокруг пальцев, не торопясь, с аккуратностью, в которой было что-то непристойное.

— Владыка Айзен хочет тебя видеть, — он натянул цепь, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Ай почувствовала давление манжет. — И я бы на твоём месте его не разочаровывал. Он так ждал этой встречи.

Рывок.

Цепь дёрнула манжеты вперёд. Ай качнулась, ноги соскользнули с края кровати. Она успела упереться ступнями в пол и удержалась — согнувшись, с натянутой цепью между ней и его рукой.

— Полегче, — процедила она сквозь зубы.

Гин склонил голову к другому плечу. Улыбка стала шире.

— О-о, — протянул он, и в его голосе проступило тёплое, почти ласковое удовольствие. — Какая ты злая. Владыке понравится.

Он ослабил цепь ровно настолько, чтобы она могла выпрямиться.

— Пошли, куколка. Тебя ждут.

Ай встала. Подол белого платья упал до пола, подвески на груди качнулись и тихо звякнули.

Она шагнула вперёд. Цепь провисла между ними.

Коридоры Лас Ночес повторяли себя — свод за сводом, пролёт за пролётом, промежутки между арочными окнами одинаковой ширины. Место, выстроенное по одному принципу: всему своя форма, всему своё место.

Цепь тянула вперёд. Ай шла за ней.

Стены были отполированы до зеркального блеска, и в них читался её силуэт — вытянутый, смутный. Белый подол, подвески, цепь в руке Гина впереди. Она посмотрела на это отражение секунду и отвела взгляд.

— Нравится вид? — Гин склонил голову, не оборачиваясь. — Владыка обожает симметрию. Всё должно быть совершенным.

— Если он так любит порядок, — сказала Ай, — я здесь явно лишняя.

Гин засмеялся — коротко, с теплотой, которой не было.

— Как раз наоборот, — ответил он. — Ты главный экспонат.

Ай ничего не добавила. За окнами лежал Уэко Мундо — луна, дюны, небо без горизонта. Она скользнула взглядом и отвернулась.

Цепь натянулась. Она прибавила шаг.

Гин остановился у дверей — высоких, из тёмного дерева, без украшений. Положил ладонь на створку. Та послушно поддалась.

Первым вошёл воздух — холодный, нежилой, с привкусом камня. Потом темнота расступилась, и Ай увидела колонны: они уходили вверх, туда, где купол смыкался в одну точку далеко над головой. Чёрный мрамор пола тянулся вперёд и терялся в полумраке. Пространство было таким, что звук её шагов вернулся к ней чуть позже, чем должен был.

Они были здесь. Она это почувствовала раньше, чем увидела — тяжёлые взгляды из теней между колоннами, духовное давление, лежавшее со всех сторон сразу, ровное и непрерывное. Эспада. Каждый со своей свитой.

Цепь натянулась. Ай шагнула вперёд.

Зал принял её и не заметил.

В дальнем конце зала, на возвышении, стоял трон. Простой, тяжёлый, вырезанный из белоснежного камня. На нём сидел Айзен.

Он наблюдал за ними с того момента, когда открылись двери. Ай это поняла по тому, как он держал голову — чуть склонённую, спокойную, с выражением человека, который видит именно то, что ожидал увидеть. Пальцы одной руки лежали на подлокотнике. Другая подпирала подбородок.

Гин вёл её через зал, и с каждым шагом расстояние до трона сокращалось, а давление росло. Тихое, густое, въедливое — оно шло от одного источника.

Айзен улыбался.

— Хогьёку, — произнёс Айзен. Голос заполнил пространство между ними мягко, без усилия. — Я рад, что ты здесь.

Ай не ответила. Пальцы дрогнули — коротко, едва заметно — и сжались.

— Путь был долгим, — продолжил он, и в его тоне зазвучала забота — выверенная, безупречная. — Я понимаю. Ты устала. Тебя вырвали из привычного окружения. Всё вокруг чужое. Но я хочу, чтобы ты знала: здесь тебе рады.

— В цепях, — сказала Ай.

Айзен посмотрел на манжеты так, будто заметил их впервые.

— Временная мера. Ты ведь понимаешь — мне нужно было убедиться, что ты доберёшься сюда в безопасности. Не все здешние обитатели обладают должными… манерами.

Его взгляд скользнул по теням между колоннами, и где-то в глубине зала кто-то шевельнулся.

— Ты уникальна, Хогьёку, — сказал Айзен, возвращая взгляд к ней. — Одна в своём роде. Во всех трёх мирах нет ни одного существа, которое могло бы понять, что значит быть тобой.

Пауза. Ай держала его взгляд. Внутри что-то сжалось — там, где он попал точно.

— Урахара это знал, — продолжил Айзен. Имя прозвучало легко, без нажима. — И всё равно предпочёл молчание. Я не виню его. Он учёный. Для него ты всегда была задачей, которую нужно решить.

— Ты обо мне ничего не знаешь, — сказала Ай. Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

— Знаю достаточно. — Айзен чуть подался вперёд. Белая ткань мягко шелохнулась. — Знаю, что ты провела достаточно времени среди тех, кто не понимал твоей природы. Кто боялся бы тебя, если бы узнал правду. Знаю, что ты ни разу за всё это время не встретила равного.

Тишина.

Ай почувствовала, как ногти вдавливаются в ладони. Разжала пальцы. Медленно, сознательно.

— Я предлагаю тебе то, чего у тебя никогда не было, Хогьёку. Настоящее—

— У меня есть имя, — оборвала Ай.

Айзен улыбнулся. Тепло, мягко — и от этой теплоты по спине прошёл холод.

— Конечно, — сказал он. — То, которое Урахара выбрал для тебя. Пока ты лежала на его столе и ещё не умела говорить.

Ай стиснула зубы.

— Здесь тебе не нужно чужое имя, — Айзен откинулся на спинку трона. — Здесь знают, что ты такое. И ценят именно за это.

Ай выдержала паузу. Посмотрела на него — на трон, на белые одежды, на руку, спокойно лежащую на подлокотнике. Потом обвела взглядом зал: тени между колоннами, силуэты, десятки глаз в полумраке.

— Ценят, — повторила она. — Здесь. Среди тех, кого ты собрал на поводке и рассадил по номерам. Это ты называешь принятием?

По залу прошелестело. Тихий, злой звук — сдавленные голоса, скрип зубов, чьё-то шипение из-за колонны. Ай не повернула головы.

— Ты объясняешь мне, почему я должна согласиться, — продолжила она, глядя Айзену в глаза. — И делаешь это очень хорошо. Наверное, им тоже так объяснял, — она качнула головой в сторону зала, — прежде чем надеть ошейники.

Шёпот стал громче. Кто-то выругался в темноте — коротко, с хрипотцой. Ай слышала и не оборачивалась. Её глаза оставались на Айзене — на его лице, на каждом движении мышц.

Лицо не изменилось. Айзен смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел с самого начала. Только в уголке губ шевельнулось что-то — тёплое, почти весёлое. Забава. Он её слушал, как слушают ребёнка, который топает ногой на взрослого.

Мрамор дрогнул под тяжёлыми шагами. Из рядов арранкаров вышла массивная фигура — широкоплечая, на две головы выше остальных. Опустилась на одно колено перед троном.

— Господин, — голос загрохотал по залу. — Эта тварь оскорбляет вас в вашем собственном доме. Позвольте мне заткнуть ей рот.

Айзен поднял руку — на дюйм, не больше. Арранкар замолчал на полувдохе.

— Пожалуй, — Айзен перевёл взгляд на Ай, — тебе действительно не помешает небольшой урок хороших манер, моя дорогая.

Арранкар поднялся во весь рост. Четыре головы над Ай — его тень накрыла её целиком. Он развернулся к ней медленно, с тяжёлой уверенностью существа, привыкшего к тому, что от него отступают.

— Запомни это имя, девчонка. Бруско Торрага, нумерос двадцать—

— Мне плевать, — сказала Ай.

Арранкар замолчал. Челюсть дрогнула.

— Мне плевать, как тебя зовут, — повторила она тише. — И уж тем более плевать, какой у тебя номер.

Лицо Торраги потемнело. Ноздри раздулись, пальцы сжались в кулаки — костяшки хрустнули в тишине зала. Он бросился вперёд, и мрамор застонал под его шагами.

Ай рванула цепь. Резко, всем весом — звенья хлестнули по полу, и свободный конец выскользнул из пальцев Гина. Тот отступил на шаг и развёл пустые ладони в стороны.

— Ой, — сказал он с выражением преувеличенного сожаления на лице.

Торрага бросился на неё — тяжело, с размаха, выбросив кулак вперёд. Мрамор треснул там, где Ай стояла секунду назад.

Она ушла вбок, коротко, на полшага. Подол хлестнул по щиколоткам и чуть не стоил ей равновесия — она машинально подхватила ткань левой рукой, перебросив через предплечье. Цепь в правой провисла, волочась по полу.

Торрага развернулся и ударил снова — широко, наотмашь, с разворотом корпуса. Ай нырнула под его руку, пропуская кулак над головой, и хлестнула цепью по голени. Удар лёг с оттяжкой — звенья впились в кожу и рассекли её. Арранкар дёрнул ногой, зашипел, и Ай, не разгибаясь, провела цепь обратно — снизу вверх, наотмашь, по лицу. Звенья прошлись по скуле и рассекли кожу до кости.

Торрага взревел и обрушил обе руки сверху вниз, целясь туда, где она только что была.

Она уже отступила. Кулаки врезались в пол, выбив из мрамора облако крошки. Трещина расползлась по плите лучами.

— Стой на месте! — рявкнул Торрага, выдирая кулаки из мрамора. Кровь заливала ему щёку.

Ай молчала. Глаза ходили по нему — быстро, цепко, считывая каждое движение до того, как оно завершалось. Свободного хвоста цепи оставалось метра полтора. Каждый удар нужно было рассчитывать.

Торрага пошёл на неё — медленнее, пригнувшись, растопырив руки, пытаясь отрезать ей пространство между колоннами. Умнее, чем она ожидала. Ай отступала, держа дистанцию, перемещаясь вдоль колонн, вынуждая его поворачиваться. Он поворачивался. И наливался злостью с каждым шагом, который не приближал его к ней.

Она ждала.

Он не выдержал первым. Бросился вперёд, сокращая дистанцию в два шага. Ай крутанула цепь — короткая дуга, снизу вверх — и хвост хлестнул его по запястью. Кожа лопнула. Торрага взвыл, отдёрнул руку, и Ай шагнула вперёд, вкладывая корпус во второй удар — по той же руке, по тому же месту, точно в рассечение. Арранкар отшатнулся, рука непроизвольно прижалась к груди, пальцы разжались и сжались вхолостую.

— Дрянь... — выдавил он, и голос сорвался на хрип.

Ай отступила на шаг и перехватила цепь короче. Под манжетами кожа горела — каждый рывок сдирал её дальше.

Где-то справа послышался голос Улькиорры — тихий, бесцветный:

— Позор.

Ннойтра, привалившийся к колонне, лениво зевнул, прикрыв рот костяшками пальцев:

— Разбуди, когда станет интересно.

Торрага слышал. Шея пошла пятнами, челюсть заходила ходуном. Он перестал думать — просто рванулся вперёд, вкладывая весь свой вес в один прямой удар.

Ай читала этот замах за секунду до того, как он начался. Ушла вправо, пропуская его кулак мимо рёбер. Цепь описала петлю и захлестнула его лодыжку. Она рванула — всем корпусом, двумя руками, используя его собственный разгон. Торрага споткнулся на полном ходу, колено подломилось, и три сотни фунтов ярости рухнули на мрамор с грохотом, от которого дрогнули ближайшие колонны. Из его лёгких выбило воздух.

Ай не стала ждать, пока он поднимется. Шагнула вперёд, раскрутила цепь и хлестнула по спине — раз, другой. Каждый удар ложился туда, где обиднее — на глазах у Эспады, у Айзена, у всех, чьё одобрение он надеялся заслужить.

Торрага упёрся ладонями в мрамор и поднялся — медленно, со скрежетом зубов, по телу ходили багровые полосы от цепи. На третьем ударе он развернулся и перехватил цепь голой рукой. Звенья впились в ладонь, кровь хлынула между пальцев, но он держал. Дёрнул на себя. Ай качнулась вперёд, упёрлась ногами, и на секунду они замерли — натянутая цепь между ними, её хватка против его массы.

Он был сильнее. Намного сильнее. Ай чувствовала, как ноги ползут по мрамору. Ещё секунда — и он выдернет её к себе.

Она отпустила.

Торрага дёрнулся назад от собственного рывка, потеряв опору. Ай перехватила цепь ближе к манжетам, оставив короткий конец — в полруки — и хлестнула наотмашь. Звенья прошлись по переносице, по глазу. Он захрипел, схватился за лицо обеими руками, и Ай отскочила назад, разрывая дистанцию.

Тиа Харрибел, молчавшая до сих пор, чуть нахмурилась. Её взгляд задержался на Ай — оценивающий, внимательный.

На возвышении Айзен сидел неподвижно. Пальцы на подлокотнике замерли.

Ай стояла в трёх шагах от арранкара и дышала. Тяжело, глубоко, через рот. Пот стекал по вискам. Руки держали цепь, а она держала лицо.

Торрага убрал ладони. Левый глаз заплыл, из рассечения на переносице хлестала кровь. Он посмотрел на неё уцелевшим глазом — мутным, бешеным. В нём осталось только одно: желание убить.

— Я тебя... РАЗОРВУ! — рёв прокатился по залу, заставив ближайших фрасьонов отступить на шаг.

Он бросился на неё — в лоб, без хитрости, без расчёта, без мысли. Громада чистой злости.

Ай не отступила.

Расставила ноги. Опустила центр тяжести. Выдохнула.

Цепь взвилась и легла ему на шею. Звенья захлестнулись плотно, с коротким лязгом. Ай рванула вниз и вбок, вкладывая весь свой вес. Торрага подавился рёвом, ноги подсеклись, и он рухнул лицом в мрамор.

Ай запрыгнула ему на спину, вдавив колено между лопаток. Пальцы вцепились в цепь там, где она уходила от его шеи к манжетам, и Ай потянула на себя, затягивая петлю. Его тело дёргалось под ней, пальцы скребли по мрамору, оставляя борозды. Он был вдвое тяжелее. Втрое сильнее. И ему не хватало воздуха, чтобы этой силой воспользоваться.

Ай сделала вдох. Один. Глубокий. Зафиксировала хватку.

И рванула.

Хруст вошёл в тишину зала коротко и сухо. Тело под ней дёрнулось — судорожно, всем весом — и обмякло.

Ай разжала пальцы. Цепь соскользнула с его шеи и легла на мрамор. Она поднялась медленно, тяжело. Колени дрожали. Подол платья потемнел от пыли и крови. Запястья под манжетами были мокрыми.

Тишина.

Только её дыхание — частое, рваное — и больше ничего.

Ай отступила на шаг. Потом ещё на один.

На полу лежало то, что минуту назад было Бруско Торрагой. Голова вывернута под углом, которого не бывает у живых. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны — она дотянулась до мрамора и застыла, поблёскивая в холодном свете.

Ай опустила руки. Пальцы разжались сами — медленно, с усилием, будто забыли, как это делается. Её колотило мелкой дрожью, и она стиснула кулаки, чтобы это прекратить. Дрожь осталась.

Она отвела взгляд от тела. Выдохнула.

— Впечатляет, — голос Айзена вошёл в тишину мягко, без усилия. Он даже не поднялся с трона. — Такая решительность в ком-то столь хрупком. Я тронут, Хогьёку. Правда тронут.

Он помолчал, разглядывая её с возвышения — дрожащие руки, содранные запястья, пятна крови на белом подоле.

— Однако, — его пальцы легли обратно на подлокотник, — я бы предпочёл, чтобы подобное не повторялось. Ты слишком ценна для таких... недоразумений. Думаю, тебе будет спокойнее с кем-то, кто позаботится о твоей безопасности.

Его взгляд неторопливо скользнул по залу и вернулся к ней.

— Гриммджоу.

Из тени колонны шагнула знакомая фигура.

Ай узнала его сразу — по походке, по развороту плеч, по тому, как он держал подбородок. Но что-то было другим, и её взгляд нашёл это раньше, чем она успела подготовиться.

Левый рукав висел пустым.

Ай смотрела на этот рукав — секунду, может, меньше. Тело вспомнило раньше, чем голова: тяжесть чужой ладони на солнечном сплетении, нарастающий жар под кожей. Серо, которое он так и не выпустил.

Той руки больше не было.

Ай отвела взгляд. Горло сжалось — коротко, непрошено. Она знала, за что его наказали. Знала, что он заслужил. И всё равно на секунду ей стало паршиво.

Секунды хватило. Она сглотнула и подняла глаза обратно.

Гриммджоу подошёл. Остановился в двух шагах, обвёл её взглядом — медленно, сверху вниз. Задержался на запястьях, на бурых пятнах, проступивших из-под манжет. На секунду что-то в его лице дрогнуло — и тут же затвердело, как захлопнутая дверь.

Его глаза поднялись к её глазам. Холодные, злые, предупреждающие: даже не думай.

Гриммджоу наклонился и подобрал свободный конец цепи. Звенья лязгнули в его кулаке. Он не дёрнул, не потянул — просто развернулся и пошёл к дверям. Цепь натянулась, и Ай двинулась следом. Подол волочился по мрамору, собирая за собой пыль и кровь.

Зал провожал их. Десятки взглядов — из-за колонн, с балюстрады, из теней — скользили по её спине. Она шла прямо, не поворачивая головы. Гриммджоу тоже.

Двери закрылись за ними беззвучно.

* * *

Они шли молча.

Цепь покачивалась между ними, лязгая на каждом шагу. Гриммджоу держал её свободно, в кулаке, звенья свисали до колена. Её шаги за спиной ложились мелко и часто — два на каждый его один.

Он покосился через плечо.

Она шла, глядя в пол. Кулаки сжаты, костяшки белые. Подол платья волочился по мрамору, собирая бурые разводы — кровь того дурака, который полез первым.

Гриммджоу отвернулся.

Он помнил её другой. На тех дурацких ходулях она доставала ему до подбородка. Скалилась, плевалась иглами, лезла в драку с вывихнутым плечом. Смеялась, когда он её приложил. Та девчонка заслуживала внимания.

Эта едва доходила ему до плеча. Чужое платье, чужие украшения, обруч на горле. Содранные запястья под манжетами. И взгляд в пол, которого он от неё не ожидал.

Он снова покосился. Она переставляла ноги с той механической точностью, которая выдаёт тело, работающее на остатках воли. Челюсть стиснута. Пальцы то сжимались, то разжимались — мелко, непроизвольно. Так дрожат руки после того, как отпускаешь горло, которое только что ломал.

Гриммджоу знал этот жест.

Она поймала его взгляд на третьем повороте.

Подняла голову — резко, одним движением. Глаза тёмные, злые.

— Что, никогда не видел девушек?

Гриммджоу хмыкнул.

— Видел. Только они обычно не ломали шею нумеросам голыми руками.

Ай промолчала. На полсекунды, не дольше. Потом её подбородок дёрнулся вверх.

— Он сам напросился.

— Не спорю, — Гриммджоу пожал плечом. — Но ты ему шею свернула цепью на глазах у Айзена. В первый день.

Он покосился на неё через плечо.

— Это либо храбрость, либо тупость. И я пока не решил.

— А тебе обязательно решать?

— Мне тебя охранять. Так что да.

Ай фыркнула.

— Можешь не оглядываться каждые пять шагов. Я не собираюсь падать в обморок.

— Проверяю, не отстаёшь ли, — бросил он, отворачиваясь. — Еле плетёшься. Не хватало ещё тащить тебя на себе.

— Переживу. А вот ты, похоже, так и не привык к мысли, что тебя понизили до няньки.

Гриммджоу дёрнул цепь — коротко, зло. Звенья лязгнули, манжеты впились в содранные запястья.

— Следи за языком, — голос стал ниже. — Пока я единственное, что стоит между тобой и всем, что здесь водится. Так что привыкай слушаться.

Ай усмехнулась.

— Мне не нужен охранник, которого я сама однажды положила на лопатки.

Гриммджоу остановился.

Развернулся. Медленно, через плечо, всем корпусом. Посмотрел на неё сверху вниз. Та, что сидела на нём верхом с мечом у горла, сейчас запрокидывала голову, чтобы встретить его взгляд. И всё равно огрызалась.

— Ты сейчас серьёзно? — он подался вперёд. — Ты. Меня. Положила?

— На лопатки, — уточнила Ай. — Могу напомнить подробности, если память подводит.

Гриммджоу оскалился.

— Память у меня в порядке, птичка. И я прекрасно помню, чья рука лежала у тебя на рёбрах. И что бы с тобой стало, если бы я сжал пальцы.

Он наклонился ближе. Цепь между ними провисла.

— Это даже на ничью не тянуло.

Ай выдержала его взгляд. Не отступила, не отвела глаза. Только уголок рта дрогнул.

— Ты прав, — сказала она. — На ничью не тянуло. Ничья — это когда оба валяются на земле и глотают пыль.

Тишина.

Гриммджоу смотрел на неё. Она — на него. Коридор Лас Ночес тянулся в обе стороны, пустой, гулкий. Лунный свет из арочных окон ложился полосами на мрамор и на цепь между ними.

Его челюсть дрогнула.

— У тебя крепкие нервы, — сказал он тихо, — для кого-то на поводке. Но я тебе напомню одну вещь, малявка.

Он шагнул к ней, сокращая расстояние.

— Мне хватит одной руки, чтобы объяснить тебе разницу между нами. И на этот раз Тоусен не придёт.

Ай не отступила. Смотрела на него снизу вверх — спокойно, с тем прищуром, который он уже начинал узнавать.

— Смотри не вспотей, — сказала она. — Разбираться со скованной девчонкой — паршивый способ вернуть себе репутацию.

Репутацию.

Слово попало туда, куда было направлено. В звание, в номер, которого больше нет, в каждый взгляд из каждого угла Лас Ночес, который теперь скользил мимо, потому что он перестал стоить внимания.

Рука метнулась сама.

Пальцы сомкнулись на её горле поверх тонкого металла, и Ай ударилась спиной о стену. Затылок глухо стукнул о камень. Гриммджоу вжал её в стену и навис, вдавливая вес в хватку. Она была лёгкая. До смешного лёгкая. Он чувствовал, как пульс бьётся под его пальцами — частый, злой.

— Стерва, — прошипел он сквозь зубы.

Она не ответила. Только смотрела на него — снизу вверх, не моргая, с тем же выражением, с которым приставляла ему меч к горлу на асфальте Каракуры.

И тогда он уловил это.

Что-то было не так. Воздух между ними нёс что-то, чему у него не находилось названия. Лас Ночес пах камнем, пылью и чужой рейацу. Арранкары пахли кровью и пустотой — он знал этот набор. А от неё шло другое. Что-то, что не принадлежало этому миру и не укладывалось ни в одну знакомую категорию.

Он не мог это опознать. И не мог перестать замечать.

Пальцы на её горле дрогнули.

— Давай, — сказала она. Голос вышел сдавленным, но ровным. — Сожми. Посмотрим, что твой хозяин с тобой сделает.

Внутри стало бело.

Хозяин. Она сказала — хозяин. Ему. Ему, который рвал глотки ещё до того, как эта тварь научилась ходить. Ему, который ни разу в жизни не стоял на коленях по собственной воле.

Пальцы сжались. Ай коротко втянула воздух. Хватка была правильная — он знал, как лежат пальцы, когда хочешь перекрыть трахею. Одно движение. Быстрое, простое. Она захрипит, обмякнет, и эта поганая ухмылка наконец исчезнет с её лица.

А потом Айзен спросит, куда делась его игрушка.

Гриммджоу стоял, вдавив её в стену, и чувствовал, как внутри дерутся две вещи: то, что хотело сломать ей горло, и то, что помнило, какой ценой платят за сломанные приказы.

Он ненавидел оба варианта.

Шаги.

Гриммджоу услышал их раньше, чем осознал — неторопливые, длинные, с ленивой уверенностью того, кто знает, что его слышат, и хочет, чтобы слышали.

Он отдёрнул руку.

Ай осела по стене — на дюйм, не больше. Тут же выпрямилась, вцепившись скованными ладонями в обруч на горле, и закашлялась. Кашель вышел мокрый, рваный, из тех, что невозможно подавить. Она согнулась, пытаясь продышаться, и между вдохами он слышал хрип — мелкий, свистящий, в который она пыталась не проваливаться.

Гриммджоу отступил на шаг. Потом ещё на один. Цепь провисла между ними.

Он смотрел, как она дышит. Раз, другой, третий. Каждый вдох длиннее предыдущего. Пальцы на обруче разжались, руки опустились. Она подняла голову и упёрлась затылком в стену. На шее, выше обруча, наливались красные следы — его пальцы, отпечатанные в её коже.

Из темноты коридора вышел Ннойтра.

Он двигался так, как двигался всегда — вразвалку, с ленцой, занимая собой весь проход. Длинный, костлявый, с вечной ухмылкой, которая казалась приклеенной к лицу. Единственный глаз скользнул по ним обоим: по Гриммджоу, отступившему на шаг, по Ай, прижатой к стене, по её руке на горле. Считал картинку за секунду. Ухмылка стала шире.

«Чёртов падальщик.»

— Джагерджак, — протянул Ннойтра, останавливаясь в нескольких шагах. Глаз не торопясь вернулся к Ай. — И наша маленькая знаменитость. Задыхаешься? Уже?

Ай убрала руку от горла. Сглотнула. Выпрямилась. Гриммджоу видел, чего ей это стоило — по тому, как напряглась шея, как пальцы сжались у бедра.

— Чего тебе надо, Джилга? — Гриммджоу развернулся к нему всем корпусом. Каждая мышца натянулась.

— Любопытство, — Ннойтра пожал плечом. Жест вышел нарочито расслабленный. — В зале было весело. Хотел поближе рассмотреть, что за зверька владыка Айзен посадил на цепь.

Его глаз снова лёг на Ай. Медленно, оценивающе. Задержался на красных следах, проступивших на её горле поверх обруча.

— Хотя, похоже, ты уже начал дрессировку, — добавил он с ленивым удовольствием. — И как, слушается?

Гриммджоу не ответил сразу.

Он знал расклад. Знал его телом, мышцами, тем местом, где заканчивался левый рукав и начинался воздух. Ннойтра был Пятым. Даже когда Гриммджоу носил свой номер, между ними лежала разница, которую можно было компенсировать злостью, но нельзя было отменить. А сейчас номера не было. Руки не было. И Ннойтра стоял перед ним с тем расслабленным видом, который появляется у хищника, когда он точно знает, что ему ничего не грозит.

— Она под моей охраной, — сказал Гриммджоу. Голос вышел глухим, тяжёлым. — Приказ Айзена. Так что разворачивайся и вали.

— В самом деле? — Ннойтра двинулся вперёд. Шаг, другой. Неспешно, не сводя глаза с Гриммджоу. — Приказ Айзена. Это всё, что у тебя осталось, Джагерджак? Прятаться за чужой приказ?

Кулак Гриммджоу сжался. Звенья цепи впились в ладонь. Он видел, как Ннойтра считывает каждое его движение — пустой рукав, напряжение в плече, то, как он стоит: чуть боком, прикрывая слепую сторону. Пятый Эспада облизывался, как шакал, который учуял хромоту.

Ухмылка стала мягче, довольнее. Он сделал ещё шаг — мимо Гриммджоу, к стене, к ней.

— Не подходи, — голос Ай вошёл в тишину жёстко, с хрипотцой. Она сверлила Ннойтру взглядом. — Или ты не видишь, что моя нянька не в настроении?

Ннойтра остановился. Глаз скользнул к ней — с ленивым удивлением.

— Неужели я помешал вашему милому свиданию?

— Мне показалось, ты куда-то торопился, — она ядовито улыбнулась. — Наверное, спешил лизать сапоги Айзену. Или что вы, Эспада, обычно делаете в свободное время?

Гриммджоу фыркнул. Коротко, сквозь зубы.

Ннойтра перевёл взгляд с неё на него, потом обратно. Ухмылка не дрогнула, но что-то в его глазу изменилось. Интерес. Тот сорт интереса, от которого мелкие арранкары прятались по щелям.

— Забавная штучка, — сказал он. И шагнул к ней.

Быстро — не так, как шёл по коридору. Одним длинным шагом оказался рядом с Ай, и его костлявые пальцы сомкнулись на её подбородке. Вдавились в кожу, запрокидывая голову.

Гриммджоу рванулся в ту же секунду.

Но Ай оказалась быстрее.

Она вдохнула — коротко, рвано, всем телом — и закричала.

Это не был человеческий крик.

Звук вышел из её горла узким, режущим потоком. Воздух в коридоре дрогнул, стены отозвались гулом. Волна ударила Ннойтре в лицо — в упор, в глаз, в череп. Его отбросило назад, пальцы сорвались с её подбородка. Он влетел в противоположную стену, захрипел и сполз на колено. Руки взметнулись к голове. Веко дёргалось, челюсть свело, из носа хлынула кровь.

Гриммджоу замер. На полушаге, с занесённым кулаком.

Тишина вернулась. Тяжёлая, звенящая.

Ай стояла, вжавшись спиной в стену. Дыхание частое, рваное. Кулаки сжаты до белых костяшек. Гриммджоу видел, как ходят её плечи, как дрожат пальцы. Она смотрела на Ннойтру — и на её лице было что-то, что он не ожидал: растерянность.

— Обруч не сработал, — сказала она. Тихо, себе.

Гриммджоу опустил кулак. Посмотрел на Ннойтру — на кровь, на руки у висков. Потом на неё. Ярость отступила.

Он смотрел на неё, и впервые за весь этот вечер не знал, что именно видит.

— Какого чёрта это было? — Гриммджоу повернулся к ней.

Ай подняла на него глаза. Растерянные, тёмные. Она открыла рот — и не успела.

— Ты... маленькая... — Ннойтра хрипел, упираясь ладонью в стену. Кровь стекала по подбородку, капала на белую ткань. Он пытался подняться, и его шатало.

— Закончишь мысль — и в следующий раз я взорву тебе башку, — перебила Ай. Голос сорвался на шипение, низкое, злое.

Ннойтра замолчал. Сглотнул. Его пальцы скребли по камню, он ненавидел их обоих сейчас — Гриммджоу это видел так же ясно, как кровь на его лице. Но встать и ответить Пятый Эспада не мог. Не сейчас.

Гриммджоу перевёл взгляд на Ай. Плечи у неё ходили мелкой дрожью. Пальцы стиснуты так, что на тыльной стороне ладоней проступили сухожилия. Она держалась. На чём — непонятно, но держалась.

Ай смотрела на Ннойтру. На кровь, на дрожь в руках, на то, как он сглатывает, борясь с собственным телом. Её губы брезгливо скривились.

— Его сейчас стошнит, — сказала она.

Гриммджоу хмыкнул.

— Хочешь остаться и посмотреть?

Ай повернула к нему голову. Сморщила нос.

— Фу.

Он усмехнулся. Коротко, одним выдохом.

— Ты играешь с огнём, Джагерджак! — Ннойтра вскинулся. Рука оторвалась от стены, палец ткнул в сторону Гриммджоу. Голос срывался, хрипел. — Эта тварь опаснее, чем кажется! Ты ещё—

— Да, да, — бросил Гриммджоу, не оборачиваясь. — Как скажешь, Джилга.

Он подобрал цепь и двинулся по коридору. Ай пошла рядом.

Ннойтра остался за поворотом — Гриммджоу слышал, как тот отхаркивается у стены, и звук становился тише с каждым шагом. Через минуту стих совсем.

Звенья цепи между ними лениво покачивались, ни разу не натянувшись.

Покои, выделенные Ай, больше напоминали апартаменты знатной особы, чем камеру пленницы. Просторная комната с высокими потолками, украшенными геометрическими фресками. Огромное окно от пола до потолка, затянутое полупрозрачной тканью, пропускало холодный свет вечной луны. Кровать с низким изголовьем, обтянутым белой кожей. Шкаф из чёрного дерева с зеркальными дверцами. Стол с изящными ножками, на котором каждый день появлялся серебряный поднос с едой — изысканной на вид и абсолютно пустой на вкус.

Только прутья на окне портили картину. И напоминали, зачем она здесь.

Цепи сняли. Манжеты остались в той первой комнате, куда Ай не собиралась возвращаться. Обруч на горле — остался тоже, но к нему она привыкала медленно, тяжело, задевая его пальцами по нескольку раз в час, убеждаясь, что он на месте, что он настоящий.

Арранкары-слуги являлись в одно и то же время. Двое — тощий, с лицом, похожим на сморщенную грушу, и молчаливая женщина с пустыми глазами.

— Госпожа, позвольте помочь вам одеться, — бубнил тощий, переминаясь на пороге.

— Убирайтесь.

Они не уходили. Стояли, терпеливо уставившись в пол, пока она не выгоняла их криком или не швыряла в дверной проём что-нибудь тяжёлое. Ванну она принимала одна, захлопывая дверь перед служанкой с полотенцами и яростно проворачивая засов.

С платьями она вела отдельную войну. Они появлялись в гардеробе — белоснежные, из невесомой ткани, с открытыми плечами, с разрезами, с застёжками, к которым невозможно дотянуться самой. Ай надевала их, потому что ходить нагишом отказывалась — но делала это молча, стиснув зубы, и каждое утро выбирала то, что раздражало меньше остальных.

Обувь она не надевала вообще.

В гардеробе стояли лёгкие сандалии — белые, на тонкой подошве, явно подобранные по размеру. Ай не притронулась к ним ни разу. Её гэта — тяжёлые и неуместные — забрали в ту первую ночь вместе с хаори и наплечником. Пока их не вернут, она предпочитала мрамор.

Ступни мёрзли. Ай это устраивало. Холод напоминал, что она чувствует. Что всё это — настоящее.

Гриммджоу появился на третий день.

Дверь распахнулась без стука — он вошёл так, будто комната принадлежала ему, огляделся, зацепил взглядом нетронутый поднос на столе. Потом посмотрел на Ай. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в окно. Босые ступни торчали из-под подола.

— Ты чего не жрёшь? — спросил он, плюхаясь в кресло.

— А тебе какое дело?

— Мне — никакого. Но если ты сдохнешь от голода, мне за это отвечать. Так что давай без глупостей.

Ай не повернула головы.

— Еда безвкусная.

— Добро пожаловать в Уэко Мундо, — он закинул ноги на стол, задев край подноса. Серебро звякнуло. — Здесь всё безвкусное.

Тишина. Ай продолжала смотреть в окно, и Гриммджоу сидел в кресле, рассматривая потолок. Ни один из них не знал, что делать с этим молчанием. Оно провисло между ними — неловкое, непривычное, тяжелее цепи, которая ещё недавно их соединяла.

— Обувь где? — спросил он наконец, кивнув на её ноги.

— Там, где оставила.

— В шкафу, что ли?

— Мои гэта забрали. Пока не вернут — обойдусь.

Гриммджоу фыркнул.

— Серьёзно? Ты ходишь босиком из принципа? — его губы дёрнулись. — Полы здесь ледяные.

— Я заметила.

Он посмотрел на неё — на голые ступни, на приподнятый подбородок, на упрямство, с которым она отворачивалась к окну. Покачал головой, поднялся и вышел, хлопнув дверью.

Когда его не было — а его не было гораздо чаще, чем он появлялся, — Ай принадлежала сама себе.

Дни здесь мерились условно, по привычке тела: сон, еда, промежутки между ними. Луна за окном не двигалась. Тени не менялись. Время в Лас Ночес стояло.

Ай заполняла его как придётся.

Иногда она часами сидела на полу, скрестив ноги, уложив ладони на колени, — и дышала. Медленно, глубоко, пытаясь нащупать внутри хоть отзвук того, что отрезал обруч. Тишина в ответ. Она всё равно возвращалась к этому снова и снова — так человек трогает языком место, где был зуб.

Иногда она нарезала круги по комнате, глядя в пол, считая шаги от стены до стены. Двадцать три. Двадцать три. Двадцать три. На пятом десятке кругов мысли притуплялись, и это приносило что-то, отдалённо похожее на покой.

Иногда она рвала платья. Те, которые раздражали больше других — с вырезами, которые обнажали чернильные узоры на ключицах и плечах. Ткань поддавалась легко, с тихим треском, и в этом треске было больше удовольствия, чем в любой еде с серебряного подноса. К следующему дню в гардеробе появлялись новые.

Книги она нашла на третий или четвёртый день — в ящике под кроватью. Старые, на языке, который она с трудом разбирала. Ай читала медленно, водя пальцем по строкам. Если книга ей нравилась, она перечитывала дважды. Если не нравилась — вырывала страницы, комкала и складывала на подоконнике неровной горкой.

Гриммджоу стал приходить к ужину.

Не каждый день — но достаточно часто, чтобы арранкары-слуги начали ставить на поднос второй кубок. Ай не просила их об этом. Гриммджоу тоже. Кубок просто появлялся, и никто не обсуждал почему.

Он входил без стука, садился в кресло напротив, наливал себе вина из её графина и ждал. Иногда она ела. Чаще — ковыряла еду вилкой, передвигая куски по тарелке.

— Если ты собираешься дохнуть с голоду, — сказал он однажды, подбрасывая виноградину в воздух и ловя её ртом, — делай это быстрее. Я не собираюсь на это смотреть неделями.

— Тебя никто не заставляет смотреть, — Ай подцепила вилкой ломтик чего-то бледного и понюхала. Отложила. — И никто не заставляет приходить.

— Мне скучно.

— Это не моя проблема.

— Теперь твоя, — он ухмыльнулся и закинул ноги на стол. Край подноса опасно качнулся. — Но знаешь, что самое забавное, птичка?

Ай подняла на него глаза.

— Не называй меня так.

— Ты думаешь, что твой бунт что-то меняет. Голодовки, рваные тряпки, босые ноги. — Он повертел очередную виноградину в пальцах. — Айзену плевать. А мне... даже интересно, сколько ещё ты продержишься.

Вилка воткнулась в спинку кресла в дюйме от его уха. Гриммджоу не дрогнул — только скосил глаз на дрожащий черенок, торчащий из обивки.

— Промазала, — сказал он.

— Предупредительный.

Он выдернул вилку из обивки, покрутил в пальцах и бросил обратно на стол. Звякнуло о край тарелки.

— Ладно, птичка. Увидимся завтра.

— Не называй меня так.

Дверь хлопнула за ним. Ай посмотрела на вмятину в обивке кресла. Потом на тарелку перед собой. Взяла виноградину и съела.

Ванну Ай принимала подолгу. Выгоняла служанок, запирала дверь на засов и пропадала — на час, на два. Вода шумела, плескалась, затихала. Потом снова шумела.

Гриммджоу это бесило.

Он явился, когда она уже заперлась. Сел в кресло. Выпил всё вино из графина. Уставился в потолок. Потолок был скучным.

Он пнул ножку стола. Стол сдвинулся на дюйм. Поднос звякнул.

За дверью ванной плескалась вода. Размеренно, лениво. Она там жила, что ли?

Гриммджоу поднялся и врезал кулаком по двери.

— Вылезай уже!

Плеск. Тишина.

— Джагерджак, я в ванной.

— Я заметил! Второй час!

— Тогда уходи и приходи позже.

— Я не собираюсь подстраиваться под твоё расписание, — он навалился плечом на косяк. — Давай быстрее. Если ты захлебнёшься, мне отвечать придётся.

— Не переживай, — её голос был ленивым, сытым, и от этого раздражал ещё больше. — Оставлю записку: «Джагерджак не виноват. Он просто конченый ублюдок».

Гриммджоу оскалился. Слова застряли между зубами — все разом и ни одного подходящего. Он стоял у двери, за которой плескалась эта мелкая дрянь, и не уходил. Не потому что ждал. Потому что это его территория, его дежурство, и он уйдёт, когда сам решит.

Ай прислушалась. Ни шагов, ни хлопка двери. Стоит. Вода остывала. Пальцы сморщились. Она закрыла глаза, откинув голову на край ванны, и подумала, что ей следовало бы крикнуть ему убраться ещё раз.

Не стала.

Однажды он застал её за последствиями.

Осколки тарелок хрустели под его ботинками. Графин лежал у стены на боку, вино стекало по штукатурке тёмной дорожкой. На полу у её босых ног лежало растерзанное платье — белое, с застёжками на спине, разодранное от ворота до подола.

Ай стояла посреди всего этого, тяжело дыша, с мокрыми от пота висками.

Гриммджоу осмотрел комнату. Присвистнул.

— Платье-то тебе чего сделало?

— Застёжки на спине, — сказала Ай. Голос был сиплый. — Не расстёгиваются без чужих рук.

— И ты его за это порвала?

— Да.

Гриммджоу хмыкнул. Перешагнул через осколки, хрустнув подошвой, подобрал лоскут с пола и повертел в пальцах. Ткань разошлась ровно по шву — не рванули, а выдрали, с оттяжкой, со злостью.

— Неплохо, — он бросил лоскут обратно. — Графин тоже за дело получил?

— Попался под руку.

Он сел в кресло, откинулся. Обивка скрипнула.

— Тебе бы что-нибудь покрепче посуды. А то через неделю тут бить будет нечего.

Ай посмотрела на него. Он ухмылялся — открыто, по-хозяйски, развалившись в кресле среди учинённого ею погрома. Его это забавляло. Разрушение, ярость, разодранная ткань на полу — всё это было ему понятно. Единственный язык, который не требовал перевода.

Ай села на край кровати и вытянула ноги, упираясь пятками в осколки. Фаянс впился в кожу. Она не убрала ступни.

— Ты ненормальная, — сказал Гриммджоу, глядя на это.

— От ненормального слышу.

Он фыркнул и отвернулся к окну. Ай вытащила осколок из-под пятки и щелчком отправила его через комнату.

Недели складывались в рутину, и рутина обрастала ритуалом.

Он являлся когда хотел — утром, вечером, посреди её медитации, посреди разгрома. Дверь всегда открывалась одинаково: удар, грохот, его голос.

— Птичка, скучала?

— Как по зубной боли.

Он садился. Она огрызалась. Он провоцировал — лениво, со вкусом, подбирая то, что заденет. Её бунт. Её босые ноги. Её манеру ковырять еду и не есть.

— Ты когда-нибудь ела нормально? Или тебя Урахара фотосинтезу научил?

— А тебя Айзен научил стучать? Или для бывшей Шестёрки это слишком сложно?

Бывшая Шестёрка. Она цепляла его этим раз за разом — именно словом «бывшая». Втыкала его между рёбер с точностью, которая выдавала привычку. Гриммджоу скалился, сжимал кулак, и воздух в комнате густел от его рейацу — но он ни разу не ударил. Вместо этого бил словами, и с каждым разом целился точнее.

— Для кого-то, кто сидит в клетке и рвёт тряпки, ты слишком много болтаешь про чужое место в иерархии.

— Я не в иерархии. Поэтому и могу.

— Ты не в иерархии, потому что ты экспонат. Разница.

Ай замолкала на секунду. Только на секунду — потом находила, чем ответить, и они шли на следующий круг.

Их разговоры петляли, кусались, обрывались на полуслове и возобновлялись через день, будто между ними не было паузы. Они не здоровались и не прощались. Он вставал и уходил, когда надоедало. Она отворачивалась к окну и не смотрела вслед. Назавтра всё начиналось заново — с другой фразы, с другого повода, с той же злостью.

Иногда она швыряла в него вещи. Он ловил или уворачивался — и ухмылялся, и это бесило её больше, чем если бы он ударил в ответ. Иногда он нарочно трогал её книги, листал, загибал страницы — и наблюдал, как она стискивает зубы.

Это был их язык. Грубый, рваный, построенный на оскорблениях и на том, что оба отказывались отступать. Со стороны он выглядел ненавистью. Изнутри — чем-то, чему ни один из них не стал бы искать названия.

* * *

Дверь распахнулась в привычном ритме — удар, грохот, его голос:

— Птичка, вставай. Ты нужна Айзену.

Гриммджоу остановился на пороге. Ждал. Ледяного молчания, язвительной отповеди, подноса, летящего в стену. Чего угодно из привычного набора.

Ай сидела на подоконнике, ноги поджаты к груди. Повернула голову.

— Когда?

Гриммджоу моргнул.

— Через час.

Она кивнула. Слезла с подоконника и пошла к гардеробу. Молча, без единого слова — ни «зачем», ни «пошёл к чёрту», ни «передай своему хозяину». Просто открыла дверцу и начала перебирать ткань.

Гриммджоу не двигался. Что-то было неправильно. Слишком тихо. Слишком легко.

— Ты что, не спросишь, зачем он тебя зовёт? — вырвалось у него.

Ай остановилась. Пальцы замерли на вешалке.

— Это что-то изменит?

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

Она вытащила платье — белое, с жёстким корсетом и драпировкой, собранной на бедре. Из тех, что она обычно игнорировала или рвала. Приложила к себе, глядя в зеркало. Отражение смотрело на неё холодно и внимательно.

Гриммджоу следил за ней. Ни протестов. Ни злости. Ай, которую он знал, в этот момент должна была плеваться ядом и сносить мебель. Эта — выбирала платье.

Потом она сделала то, чего не делала ни разу за все эти недели. Подошла к нижней полке гардероба и присела на корточки. Перебрала несколько пар, отодвигая одну за другой. Вытащила белые платформы с лентами — массивные, угловатые, меньше всего похожие на изящные сандалии и больше всего на её собственные гэта. Поставила рядом с собой.

Гриммджоу уставился на платформы, потом на её босые ступни, потом на неё.

— Не опаздывай, — бросил он и вышел. Дверь закрылась тише обычного.

В коридоре он остановился. Провёл ладонью по затылку.

Он знал её упрямство, её огонь, и эта покорность не имела к ней никакого отношения. Она что-то решила. Он не знал — что. И от этого незнания скребло в груди так, что хотелось вернуться и вытрясти из неё ответ.

Он не вернулся.

Она вышла через час. Точно через час — Гриммджоу считал.

Белый корсет, драпировка на бедре, открытые плечи. Волосы убраны назад, открывая заострённые кончики ушей и тонкую полоску обруча на горле. На ногах — те белые платформы с лентами, которые простояли нетронутыми с первого дня.

Гриммджоу посмотрел на платформы. Потом на неё.

— Ну что, пташка, готова к светскому выходу?

Ай скользнула по нему взглядом и двинулась вперёд. Ни слова.

Они шли молча. Коридоры Лас Ночес тянулись одинаковыми пролётами, лунный свет ложился полосами на мрамор. Стук её платформ отсчитывал шаги — мерный, жёсткий. Она шла впереди, и Гриммджоу ловил себя на том, что ищет привычные признаки: напряжение в плечах, сжатые кулаки, стиснутую челюсть. Что-нибудь, за что можно зацепиться, из чего можно вытащить колкость.

Плечи были расправлены. Руки свободно висели вдоль тела. Спина прямая.

Это было хуже, чем если бы она кричала.

Зал встретил их полумраком и холодом.

Высокие потолки уходили в темноту. Колонны из белого камня тянулись рядами. В центре — длинный стол из чёрного мрамора, отполированного до блеска. Серебряные блюда, графины с тёмным вином, свечи, чьё пламя дышало неподвижно.

Два кресла. Одно массивное, резное — у дальнего конца. Другое — изящное, лёгкое, на противоположном.

Айзен поднялся, когда они вошли. Каждое его движение укладывалось в пространство без зазора — он заполнил собой весь зал, не сделав ни одного лишнего жеста.

— Хогьёку, — голос мягкий, тёплый. — Как приятно видеть тебя здесь. Прошу, садись.

Он указал на кресло. На Гриммджоу он не посмотрел.

Гриммджоу отступил к ближайшей колонне и привалился к ней плечом. Привычная позиция — в тени, на периферии. Отсюда он видел их обоих: Айзена — анфас, Ай — со спины и в четверть оборота. Видел её руки на подлокотниках. Видел, как она села — плавно, контролируя каждое движение, — и не оставила отпечатков на гладкой поверхности.

Из полумрака выплыл слуга-арранкар, наполнил её кубок. Вино легло тёмной, густой массой.

Айзен взял свой бокал.

— Ты, наверное, голодна. Позволь мне угостить тебя.

Ай не притронулась к кубку.

— Не люблю горечь, — сказала она.

Айзен усмехнулся.

— Ах, но без горечи не познать сладости. Ты ведь знаешь это лучше многих.

Пауза. Гриммджоу видел, как пальцы Ай легли на ножку кубка. Не подняли — только тронули стекло.

— Впрочем, возможно, тебе больше по вкусу фрукты? — Айзен провёл рукой над серебряным блюдом, где лежали странные плоды с кожурой, переливающейся зеленоватым блеском. — Они сладки, но с неожиданной кислинкой. Здесь многое такое.

— Я не голодна.

— Нет? — Айзен наклонил голову. — Но ты так напряжена. Разве не хочешь расслабиться?

— Я не напряжена.

Гриммджоу видел её шею. Сухожилия натянулись от челюсти до обруча. Она была натянута до звона — он знал это тело достаточно, чтобы читать его на расстоянии. Каждый раз, когда она вот так держала подбородок, через секунду летела посуда.

Посуда не полетела.

— Я просто не люблю, когда мне указывают, что делать, — сказала Ай.

Айзен рассмеялся — мягко, с одобрением.

— Прямолинейность. Мне это нравится. — Он отложил виноградную ветвь, которую теребил в пальцах. — Но раз уж ты не хочешь есть... может, тогда поговорим?

Он не ждал ответа.

— Любопытно, — начал он, голос стал тише, задумчивее, — как часто мы не замечаем очевидного. Скажи, ты когда-нибудь задумывалась о том, почему ты чувствуешь именно то, что чувствуешь?

Ай не ответила.

— Урахара создал тебя из души, вырванной из другого мира. Дал тебе тело. Дал имя. Окружил людьми, которых выбрал сам. Ты жила среди тех, кого он допустил в твою жизнь. Ты привязалась к тем, кого он поставил рядом.

Пальцы Ай сдвинулись с кубка на подлокотник.

— И вот вопрос, который, я уверен, ты себе задавала, — Айзен наклонился вперёд, — откуда тебе знать, что всё это — твоё? Что твоя привязанность к этим людям — не часть конструкции? Что твой бунт, твоя злость, твоё упрямство — это ты, а не остаточная программа, которую он вложил, чтобы сосуд оставался стабильным?

Гриммджоу почувствовал, как воздух в зале стал гуще. Он смотрел на Ай. Её плечи не дрогнули. Спина оставалась прямой. Но костяшки на правой руке побелели — она вцепилась в подлокотник так, что дерево скрипнуло.

Айзен это тоже видел. Гриммджоу был уверен.

— Я не спрашиваю, чтобы причинить тебе боль, — продолжил Айзен. Голос полон сочувствия. — Я спрашиваю, потому что никто другой не осмелится задать тебе этот вопрос. Урахара — не осмелится. Твои друзья — не поймут. Ты для них загадка, которую они предпочитают не разгадывать. Удобнее верить, что ты одна из них.

— Я и есть одна из них, — голос Ай вошёл в тишину жёстко.

— Для них — безусловно, — Айзен кивнул. — Но они ведь не знают, кто ты. Для них ты — девочка из лавки Урахары. Подруга. Соратница. Они принимают то, что видят. А видят они ровно столько, сколько Урахара позволил им увидеть. — Он помолчал. — Ты когда-нибудь задумывалась, что будет, когда они узнают?

Тишина.

Гриммджоу стиснул зубы. Он видел это — видел, как удар прошёл. Ай молчала секунду дольше, чем следовало. Для кого-то другого это ничего бы не значило. Гриммджоу знал: она никогда не молчит дольше секунды, если у неё есть ответ.

— Это мои друзья, — сказала Ай. — Они примут.

— Может быть, — Айзен отпил вина. — А может, они просто ещё не знают, от чего им предстоит отказаться. Люди великодушны, пока правда не требует от них ничего. — Он поставил бокал. — Но я не об этом. Я о тебе. О том, что ты чувствуешь к ним. Привязанность. Верность. Желание вернуться. Ты уверена, что всё это — твоё?

— Мои чувства — мои, — сказала Ай. Голос вышел глухим.

— Я верю, что ты в это веришь, — Айзен развёл руками. — Но вера — это ещё не доказательство. И если бы всё, что ты чувствуешь, было по-настоящему твоим — разве тебе не захотелось бы это проверить?

Он заговорил тише.

— Я предлагаю тебе простую вещь. Не верность. Не служение. Только выбор. Откажись от того, что тебе дали другие. От имени, которое не ты выбирала. От привязанностей, которые не ты создавала. Сделай один шаг — свой, целиком свой — и посмотри, что останется. Если ты свободна, тебе нечего бояться. Если нет...

Он развёл руками.

— ...тогда тем более стоит узнать.

Ай подняла голову. Гриммджоу видел её лицо в четверть оборота — челюсть, скула, тёмный глаз.

— Ты предлагаешь мне свободу, — сказала она медленно, — которая начинается с того, что я делаю то, что ты хочешь. Ты этого не видишь? Или думаешь, что не вижу я?

Гриммджоу выдохнул. Коротко, сквозь зубы, беззвучно. Она держалась.

Айзен улыбнулся.

— Я вижу, — сказал он. — Вижу, что ты умна. Что ты сильна. И что ты отчаянно цепляешься за единственное, что у тебя осталось, — за веру в то, что те люди значат для тебя то же, что ты значишь для них.

Его пальцы скользнули в складки одежды.

— Позволь мне показать тебе кое-что.

Кристалл — маленький, невзрачный. Айзен положил его на стол, и над чёрным мрамором расцвела голограмма.

Каракура.

Гриммджоу узнал улицы — он ходил по ним, дрался на них, оставлял на них кровь. Знакомые дома, знакомый свет, знакомый запах, которого голограмма передать не могла, но который память подбрасывала сама.

И люди. Ичиго — руки в карманах, что-то говорит через плечо. Рядом двое синигами, та рыжая девчонка с заколками. Они шли по улице, и на их лицах не было ничего. Ни тревоги. Ни спешки. Обычный день.

Гриммджоу перевёл взгляд на Ай.

Она смотрела на голограмму. Руки лежали на подлокотниках — неподвижно, мёртво. Лицо замерло.

— Смотри, — шёпот Айзена вошёл в тишину мягко. — Ни паники. Ни поисков.

Ай не шевелилась. Гриммджоу видел только одно: она перестала дышать. Грудная клетка, которая ходила мерно всю беседу, остановилась.

Враньё. Гриммджоу был уверен. Голограмма — подделка, нарезка, старая запись. Айзен мог слепить что угодно. Но он видел лицо Ай, и ему было плевать, подделка это или нет, потому что она поверила.

Айзен заговорил снова — тем же тихим, сочувствующим голосом.

— Знаешь, что меня удивляет? Когда Кучики Рукию забрали в Общество Душ, Куросаки Ичиго разорвал границы миров, чтобы вытащить её. Он пошёл без плана, без шансов — и пошёл немедленно.

Пауза. Длинная, выверенная.

— Ты здесь уже больше шести недель, — Айзен обвёл рукой зал. — И — тишина.

Гриммджоу видел, как дрогнули её пальцы. Мелко, на кончиках. Потом дрожь пошла выше — по запястьям, по предплечьям. Она всё ещё не дышала.

— Возможно, — Айзен взял бокал, покачал вино, — дело в том, что для них ты всегда была... — он подбирал слово, — другой. Не такой, за кого стоит идти на смерть.

Ай вдохнула. Резко, рвано, всем телом.

Гриммджоу оттолкнулся от колонны.

Он знал этот вдох. Видел его десятки раз — за секунду до того, как летела посуда, за секунду до того, как она бросалась с кулаками на стену, за секунду до того, как комната превращалась в осколки и лоскуты. Только сейчас комната была не её, и напротив сидел не графин.

Стул опрокинулся с грохотом. Ай взлетела на ноги — и в её руке блеснул металл. Вилка. Та самая, которой она так и не коснулась ни разу за этот вечер. Четыре зубца. Кулак побелел на рукоятке.

Она метнулась к Айзену.

Гриммджоу двинулся раньше, чем подумал. Сонидо сжало расстояние в один хлопок воздуха — его рука перехватила её поперёк тела, пальцы сомкнулись на рёбрах, и он рванул её назад. Ай дёрнулась, вилка полоснула воздух в полуметре от лица Айзена — и Гриммджоу прижал её к себе, вдавив её спину в свою грудь. Она вырывалась, локти били по его рёбрам, платформы молотили по голеням. Он держал.

— Ты что, сдохнуть решила?! — его голос сорвался на рык прямо ей в ухо.

Айзен не шелохнулся. Сидел, откинувшись в кресле, с бокалом в руке. Смотрел на них. Улыбка стала чуть шире.

— Отведи Хогьёку в её покои, — произнёс он. — Кажется, наш ужин окончен.

Ай рванулась снова — яростно, всем телом. Гриммджоу стиснул зубы, перехватил её крепче и поволок к выходу. Вилка всё ещё торчала из её кулака. Её последний взгляд через плечо был направлен на Айзена — на его лицо, на голограмму, которая всё ещё мерцала над столом, на знакомые фигуры, уходящие по знакомой улице.

Айзен поднял бокал. Ленивый, ироничный жест — тост без повода.

Дверь захлопнулась за ними.

Айзен опустил бокал. Провёл пальцем по щеке — там, где воздух шевельнулся от близкого взмаха.

Он посмотрел на дверь. Потом — на стол, на опрокинутый стул, на пол, где секунду назад стояла Хогьёку.

— Ты учишься реагировать быстрее приказов, Джагерджак, — сказал он в тишину. — И в очень любопытном направлении.

* * *

Гриммджоу не церемонился.

Едва дверь за ними захлопнулась, он перекинул Ай через плечо и двинулся по коридору. Она была лёгкая. Лёгкая и злая.

Сейчас — бешеная.

— Отпусти! — её голос бился о стены коридора, отскакивал и возвращался. — Мерзавец! Отпусти меня!

Он не отвечал. Шёл, стиснув зубы, вдавив пальцы в её рёбра. Платформы молотили его по бёдрам. Локти — по спине. Ногти скребли по ткани на плече, соскальзывали, скребли снова.

— Ты слышал меня, Джагерджак?!

Слышал. Весь коридор слышал.

Он пнул дверь в её покои. Та распахнулась, ударилась о стену и отскочила.

Боль пришла без предупреждения.

Острая, короткая, глубокая — вошла в предплечье и осталась. Мышцу свело. Хватка ослабла на долю секунды, и злость пришла раньше мысли — он сбросил её с плеча, швырнув на пол. Ай ударилась спиной о мрамор, проехалась по камню и замерла.

Гриммджоу посмотрел на руку.

Вилка торчала из предплечья. По рукоять. Четыре зубца — все четыре внутри, глубоко, сквозь кожу, которая не должна была пропустить столовый прибор. Его иерро держало удары занпакто. Его иерро не остановило вилку в руке скованной девчонки.

Кровь выступила медленно, набухла вокруг зубцов и потекла по предплечью. Он уставился на неё — на тёмную дорожку, на металл в собственном теле — и до него дошло. Так же, как тогда, с Ннойтрой. Она сделала это снова. Сама не поняла как — но сделала.

— Сука, — прошипел он.

Ай лежала на мраморе. Не вставала. Не двигалась. Закрыла лицо ладонями и молчала.

Гриммджоу стоял над ней, капая кровью на белый камень, и слова выходили из него сами — низко, хрипло, на том языке, который он знал лучше всего.

— Ты совсем рехнулась?! Он мог убить тебя на месте! Одним движением! Ты думаешь, он терпит твои выходки, потому что ты ему нужна? Ты ему нужна ровно до тех пор, пока ему так удобно! — он наклонился, вдавив в неё взгляд. — И знаешь что? В следующий раз я тебя вытаскивать не стану.

Ай молчала.

Гриммджоу стоял, тяжело дыша. Кровь с его руки падала на мрамор — мерно, с тихим стуком, отсчитывая секунды.

И тогда он услышал.

Тихо. Еле слышно. Из-под ладоней, которыми она закрыла лицо, пробился хрип. Потом сдавленный смешок. Потом ещё один.

Ай смеялась.

Плечи дрожали. Вздох, ещё один, рваный, судорожный — и смех полез из неё, как кровь из раны: непроизвольно, толчками, с каждым разом громче. Она запрокинула голову, убрав ладони от лица, и хохотала — в потолок, в белый мрамор, в пустоту комнаты.

— Какого... — начал Гриммджоу и не закончил.

Он смотрел на неё. Челюсть сжалась. Он знал смех — свой, чужой, боевой, победный, насмешливый. Этот был другим. В этом смехе не было ничего весёлого.

Он стиснул зубы на черенке вилки, рванул. Металл вышел из мышцы с мокрым хрустом. Сплюнул вилку через комнату — та звякнула о стену и замерла на полу.

Развернулся. Вышел. Хлопнул дверью так, что вздрогнули рамы.

За дверью привалился к стене. Прижал раненое предплечье к рёбрам. Кровь пропитывала ткань, он чувствовал её — тёплую, мокрую, чужую в собственном теле.

Из-за двери доносился её смех.

Он менялся. Ломался. Съезжал вниз, терял ритм, захлёбывался — пока между вздохами не прорезался первый всхлип. Потом второй. Смех ещё цеплялся за них, но его уже было меньше, чем рыданий, и через минуту остался только плач — тихий, задушенный, с которым она пыталась справиться и не могла.

Гриммджоу закрыл глаза.

В коридоре Лас Ночес было тихо. За дверью плакала единственная тварь во всех четырёх мирах, которую он не мог заставить себя ненавидеть. Кровь текла по его руке и капала на белый мрамор, и он стоял, слушал и не уходил.

Первое, что Гриммджоу заметил — тишина.

Ни грохота, ни крика, ни фаянса, летящего в стену. Комната выглядела нетронутой: посуда на месте, графин стоит, платья висят в гардеробе. Ни одно не порвано.

Ай сидела на полу у окна, обхватив колени. Лунный свет лежал на её волосах, на обруче, на голых ступнях. Она дышала — медленно, глубоко — и смотрела в одну точку.

Гриммджоу остановился на пороге.

— Эй.

Тишина.

Он ждал привычного — хлёсткого «убирайся», подноса в голову, хотя бы взгляда, от которого хочется огрызнуться. Ай сидела, обхватив колени, и его присутствие не оставило на ней ни следа.

— Ты оглохла?

Она моргнула. Медленно, тяжело. Повернула голову и посмотрела на него.

Гриммджоу стиснул зубы.

Он привык к её глазам — в них всегда что-то горело. Злость, упрямство, яд, вызов. Сейчас они были тусклые, пустые. Скользнули по нему и вернулись к окну.

Гриммджоу постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел.

Хлопнул дверью. Привычно, зло.

За дверью никто не вздрогнул.

Он пришёл на следующий день. И на следующий. И через день после.

Каждый раз — одно и то же. Ай сидела у окна, или на краю кровати, или на полу — менялась только точка. Поднос с едой стоял нетронутый. Книга лежала раскрытой на той же странице, что и вчера.

Гриммджоу говорил — она молчала. Он язвил — она отворачивалась. Один раз он хлопнул дверью так, что затряслась рама, — она вздрогнула всем телом. Коротко, резко. Рефлекс. А потом замерла снова, и пальцы на коленях сжались чуть крепче.

Он сел в кресло. Посмотрел на неё. Потом на потолок. Потом снова на неё.

Она не повернулась.

— Ты жрала хоть что-нибудь сегодня?

Молчание.

— А вчера?

Молчание.

Он перевёл взгляд на поднос. На серебре лежала еда — нетронутая, подсохшая по краям. Рядом стоял графин. Тоже полный. Раньше она хотя бы ковыряла вилкой, хотя бы швыряла тарелки. Теперь еда появлялась и уходила, и между этими двумя событиями не происходило ни черта.

Гриммджоу смотрел на её спину — тонкую, неподвижную, под белой тканью, сползшей с плеча. Чёрные узоры на коже проступали над лопаткой. Он видел, как она дышит: рёбра поднимались и опускались с паузами между вдохами, и паузы были длиннее, чем нужно.

Ему это не нравилось.

А ещё ему не нравилось, что ему это не нравилось. Какое ему дело до этой огрызающейся мелочи? Подохнет — одной проблемой меньше. Так он себе говорил. Говорил, уходил, и на следующий день снова толкал эту чёртову дверь.

Однажды он вошёл — и она заговорила.

Он уже привык к тишине. Привык, что его слова уходят в пустоту, что он огрызается на молчание, бесит себя собственными попытками и уходит злее, чем пришёл. В тот день он бросил очередную колкость — даже не запомнил какую, очередная попытка ткнуть палкой в потухший костёр — и уже развернулся к двери.

— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?

Гриммджоу замер. Рука на дверной ручке.

Её голос был тихим. Каждое слово выходило с усилием — тяжёлое, вязкое.

— Приходишь. Провоцируешь. Злишься. Уходишь. И возвращаешься, — она подняла на него глаза. Тёмные, сухие. — Зачем?

Гриммджоу стоял, сжимая ручку. Металл скрипнул под пальцами.

— Мне не за что сражаться, Джагерджак, — сказала она, и голос треснул на последнем слоге его фамилии. — Я думала, что сражаюсь за себя — но кто я? Случайность. Думала, за друзей — но…

Она запнулась. Сглотнула. Отвернулась к окну.

— Найди себе другое развлечение.

Тишина.

Гриммджоу стоял у двери и смотрел на неё. Челюсть свело. Внутри клокотало — горячее, тёмное, и он не мог разобрать, злость это или что-то другое, и от невозможности разобрать злился ещё сильнее.

Она сидела перед ним — пустая, выпотрошенная, с опущенными руками. Та, которая швыряла в него вилки. Та, которая рвала платья и ходила босиком по ледяному мрамору, потому что отказывалась надевать чужую обувь. Та, которая лезла с четырьмя зубцами столового серебра в кулаке на Айзена. Сейчас от неё осталась оболочка.

Он разжал пальцы на двери.

— А знаешь что? — голос вырвался хриплым, глухим. — Мне было весело.

Ай не повернулась.

— С тобой, чёрт тебя дери, в этой сраной дыре, где каждый день одинаковый и все давно передохли внутри, — было весело. Когда ты кидалась тарелками, когда лезла в драку, когда…

Он оборвал себя. Стиснул зубы. Сказал больше, чем собирался.

— И мне плевать, — бросил он жёстче, злее. — Хогьёку ты там, синигами или хрен знает что ещё. Плевать. Ясно?

Развернулся. Двинулся к двери.

— Мне было весело, — повторил он тише, уже через плечо. — Вот что бесит.

Дверь хлопнула за ним.

* * *

Прошло несколько дней.

Ай лежала на кровати, глядя в потолок. Фрески — геометрические, холодные, вычерченные с безупречной точностью — она уже знала наизусть. Каждый угол, каждую линию, каждый завиток. Можно было закрыть глаза и восстановить рисунок по памяти. Бессмысленное знание. Одно из многих, которыми она обросла за эти недели.

Есть она пыталась. Отламывала кусок хлеба, клала в рот, жевала. Вкуса не было. Глотала с усилием, чувствуя, как пища проталкивается в горло — чужеродная, ненужная. На третьем куске поднималась тошнота, и Ай отодвигала тарелку.

Спала урывками. Забытьё длилось недолго: каждый раз в темноте вспыхивала голограмма — знакомые улицы, знакомые лица, и голос Айзена, который ложился поверх изображения мягким, сочувствующим ядом. Ай дёргалась и просыпалась. Лежала, глядя в потолок, пока пульс не выравнивался. Потом закрывала глаза и пробовала снова.

Иногда, в минуты, когда тишина в комнате становилась невыносимой, она ловила себя на движении — пальцы тянулись к обручу на горле, скользили по холодному металлу, искали край, шов, зазор. Царапали. Ногти соскальзывали. Она продолжала, пока кожа под металлом не начинала саднить, и тогда опускала руки.

Обруч держался. Всегда держался.

Мысли приходили и уходили — медленные, тяжёлые, бесформенные. Ай не гнала их и не цеплялась за них. Позволяла течь. Большая часть стиралась, едва возникнув.

Одна не стиралась.

«Мне было весело. С тобой.»

Ай перевернулась на бок. Уткнулась лбом в подушку.

Грубый голос, хриплый от злости. Слова, которые он выплёвывал, и были похожи на ругательства — по тону, по подаче, по тому, как он стискивал зубы между фразами. Он и сам не понял, что сказал. Или понял — и разозлился на себя за это, и ушёл, хлопнув дверью, и хлопок был злее обычного.

Ай провела ладонью по лицу. Пальцы были холодные.

Она пыталась вспомнить, когда последний раз кто-то говорил ей что-то, от чего внутри сдвигалось. Урахара — говорил, но его слова всегда были выверены, обёрнуты в шутку или в молчание, и за каждой фразой стояли расчёт и осторожность. Йоруичи — говорила прямо, жёстко, но даже её прямота имела цель. Ичиго — не говорил. Делал.

Гриммджоу не делал ничего из этого. Он просто бесился. Бесился — и проговаривался.

Ай села на кровати. Ткань платья сползла с плеча, обнажив тёмное пятно, расползшееся от ключицы вниз. Она провела по нему пальцами — кожа там ощущалась иначе. Чуть прохладнее. Чуть глаже. Она водила по границе снова и снова, по краю, где обычная кожа переходила в тёмную, — привычка, которая появилась здесь, в этой комнате, и которой раньше за ней не было.

«Мне плевать. Хогьёку ты там, синигами или хрен знает что ещё. Плевать.»

Она прижала ладонь к груди. Там, где должно было быть пусто — там, где Айзен старательно выжег всё, что могло гореть, — что-то саднило. Тупо, невнятно. Не боль. Скорее то место, где боль была, и ткань ещё помнит.

Это раздражало. Раздражало, что слова, брошенные в злости, задели её глубже, чем всё остальное. Раздражало, что она не может от них отмахнуться. Что за несколько дней они не стёрлись, не потеряли остроту, а наоборот — обросли весом, проступили чётче.

Ай подтянула колени к груди.

Он приходил каждый день. Неделю. Огрызался на её молчание, злился на стены, уходил, хлопал дверью. Возвращался. Никто его не заставлял. Его дежурство — следить, чтобы она не сдохла, — не требовало разговоров, колкостей, ежедневных визитов. Он мог заглядывать раз в сутки, убеждаться, что она дышит, и уходить.

Он заглядывал по три раза.

Ай закрыла глаза.

Она не могла себе позволить это чувство — то, у которого она отказывалась искать название. Айзен показал ей, как привязанность становится рычагом. Показал наглядно, красиво, с голограммой и сочувствующим голосом. Любая связь — это точка, в которую можно ударить.

Но отмахнуться не получалось.

Потому что Гриммджоу — единственное существо в её жизни, которому не было дела до того, чем она является. Все остальные — Урахара, Ичиго, Йоруичи — знали. И знание определяло, как они с ней обращались. Осторожно. Бережно. С оглядкой на то, что внутри неё спрятано. Гриммджоу не знал ничего. А когда узнал — отмахнулся.

Для него она была той, кто швыряет тарелки. Кто ходит босиком назло. Кто втыкает вилки в чужие предплечья. Ему хватало.

Ай уткнулась подбородком в колени и долго сидела так — неподвижно, с закрытыми глазами, чувствуя, как в груди медленно, неохотно, проворачивается что-то тяжёлое и тёплое. Она не стала это называть. Она и не собиралась.

Но когда арранкар-слуга принёс поднос, Ай взяла хлеб и съела его целиком.

* * *

Знакомый грохот двери.

Гриммджоу вошёл и остановился. Ай сидела в кресле — не у окна, не на полу — в кресле, с книгой на коленях. Пальцы лежали между страницами. Страница была другая, не та, что три дня назад. Поднос на столе — пустой.

Он отметил это и ничего не сказал.

— Айзен желает тебя видеть.

Ай перевернула страницу. Медленно, с нарочитой, церемониальной неспешностью.

— Айзен может подтереться своим желанием меня видеть.

Гриммджоу прислонился к дверному косяку.

Хорошо.

— Уверена? — он почесал затылок. — Говорят, Улькиорра притащил кого-то из мира живых. Вдруг кто-то из твоих дружков?

Книга в её руках дрогнула. Страница, которую она только что перевернула, затрещала под пальцами. Глаза поднялись — чёрные, острые. Живые.

— Ты врёшь.

— А тебе проверить слабо?

Книга захлопнулась с сухим хлопком. Ай вскочила — резко, одним рывком. Кресло отлетело назад и ударилось о стену.

Очень хорошо.

* * *

Зал встретил её холодом.

Тем же, что и в прошлый раз, — но теперь Ай знала, чего от него ждать. Белые колонны, чёрный мрамор, свечи, чьё пламя горело неподвижно. Тот же трон на возвышении. И тот же человек в нём — откинувшийся, расслабленный, заполнивший собой пространство от стены до стены, хотя не сделал для этого ни единого жеста.

Ай стиснула зубы.

Пальцы Гриммджоу впились ей в локоть — жёстко, предупреждающе. Он наклонился к её уху.

— Не вздумай, — голос был низким, хриплым. Приказ.

Она дёрнула локоть. Он не отпустил.

Эспада стояли полукругом — Ай ощущала их присутствие кожей, каждого по отдельности, тяжёлые сгустки рейацу, давившие на воздух. Она скользнула взглядом по залу, не задерживаясь на лицах, — и остановилась на одном.

Люппи. Шестой. Тот, кто занял место Гриммджоу.

Он стоял у колонны, скрестив руки. Ай видела его впервые, но ей хватило одного взгляда. Способ, которым он смотрел на Гриммджоу — с ленивым превосходством, — и на неё, — с брезгливым любопытством, — рассказал ей всё, что нужно.

Гриммджоу рядом с ней окаменел. Хватка на локте стала жёстче. Ай не стала его одёргивать — она понимала.

— Хогьёку, — голос Айзена прошёл через зал мягко, без усилия. — Рад видеть тебя снова.

Ай не двинулась. Гриммджоу подтолкнул её вперёд, и пальцы на локте разжались — медленно, по одному.

Она шагнула вперёд. Одна, с прямой спиной, с подбородком, который дрожал бы, если бы она позволила.

Не позволила.

— Ты выглядишь лучше, — заметил Айзен. В его голосе звучала забота. Тёплая, внимательная, безупречная. — Я рад. Мне бы не хотелось, чтобы наш прошлый разговор оставил неприятный осадок.

Ай не ответила..

— Впрочем, — Айзен улыбнулся, — я позвал тебя сегодня по другому поводу. У нас гостья.

Тяжёлые двери за спиной Ай заскрипели, и в зал вошёл Улькиорра.

А за ним —

Орихиме.

Рыжие волосы в мертвенном свете Лас Ночес казались тусклыми, выцветшими. Школьная форма — та самая, в которой она ходила каждый день, — мятая, с заломами на юбке. Она шла за Улькиоррой на полшага позади, опустив голову, сжимая подол пальцами, и каждый её шаг был выверенным, осторожным — шаг человека, который точно знает, что за ним наблюдают.

Ай знала эту Орихиме. Видела её — однажды, давно — когда Орихиме рассказывала про брата. Тот же наклон головы, та же тишина, те же руки, вцепившиеся во что-то, чтобы держаться. Орихиме, которая боялась, но не позволяла страху пройти дальше пальцев.

Потом Орихиме подняла глаза.

Их взгляды встретились — и время в зале остановилось.

Губы Орихиме дрогнули. Она шагнула вперёд — коротко, инстинктивно, всем телом подавшись к Ай, прежде чем разум успел остановить движение. Пальцы разжались на подоле и потянулись вперёд.

— Ай…

Голос сорвался. Тонкий, хрупкий.

Ай почувствовала, как внутри что-то рухнуло. Стена, которую она строила — из тишины, из пустоты, из айзеновских слов, повторённых сотню раз, — дала трещину. Потому что в глазах Орихиме не было ни страха, ни отвращения, ни той растерянности, которую Ай ждала, готовилась увидеть, заранее приняла. Было другое.

«Ты здесь. Я тебя нашла.»

— Ори… — имя вырвалось само, и тело рванулось раньше мысли.

Гриммджоу перехватил её. Рука сомкнулась поперёк рёбер, дёрнула назад. Её спина ударилась о его грудь, и он прижал её к себе, вдавив пальцы в бок.

— Ты совсем охренела?! — шипение прямо в ухо. И в нём — то, что она уже научилась распознавать за злостью.

Ай рванулась. Он держал.

Улькиорра шагнул вперёд, закрыв Орихиме собой. Его зелёные глаза остановились на Ай — пустые, безразличные.

— Не приближайся к этой женщине.

Но Орихиме уже тянулась к ней — через руку Улькиорры, мимо его плеча. Пальцы вытянуты вперёд, и в этом жесте было столько, что Ай перестала дышать.

Её не стёрли. Не забыли. Не вычеркнули.

Орихиме смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни секунды колебания. Ни тени сомнения — кто Ай, что Ай, какое существо прячется под этой кожей с чёрными пятнами. Для Орихиме она оставалась тем, кем была всегда.

Голограмма Айзена врала. Или говорила правду — но не всю. И разница между этими двумя вещами впервые показалась Ай огромной.

— ОРИХИМЕ!

Крик вырвался из неё — рваный, хриплый, — и разнёсся по залу, ударился о колонны, о потолок, о каменные лица Эспады.

Айзен улыбнулся.

— Воссоединение. Как трогательно, — произнёс он.

Айзен поднялся. Движение было плавным, неторопливым — он не вставал, а разворачивался, занимая собой всё больше пространства.

— Впрочем, — он обвёл взглядом зал, — воссоединение подождёт. У нас есть дело поинтереснее.

Его взгляд остановился на Орихиме. Та стояла за плечом Улькиорры, опустив руки. Пальцы, только что тянувшиеся к Ай, сжались в кулаки вдоль тела.

— Тебя зовут Иноуэ Орихиме, верно?

— Да, — голос был тихим. Орихиме смотрела в пол.

Ай стиснула зубы. Она видела, как Орихиме держит плечи — жёстко, высоко, вбитыми вверх. Видела, как та дышит — коротко, мелко, экономя воздух. Ай знала это тело. Знала, что Орихиме так выглядит, когда собирает себя по частям изнутри. Когда снаружи — тишина и послушание, а внутри стиснуты зубы на всём, что рвётся наружу.

— Орихиме, — голос Айзена стал мягче. — Прости, что так внезапно. Но не могла бы ты продемонстрировать нам свою силу?

Пауза. Орихиме подняла голову.

— Пожалуйста, восстанови левую руку Гриммджоу.

Тишина в зале сгустилась. Ай почувствовала, как Гриммджоу за её спиной перестал дышать. Она не обернулась. Не могла — потому что смотрела на Орихиме, на её лицо, на то, как зрачки расширились и снова сузились. Страх. Понимание. Решение — быстрое, принятое в один вдох.

Люппи захохотал.

— О чём вы, владыка Айзен? — он выступил из полумрака, согнувшись от смеха, тыча пальцем в сторону Гриммджоу. — Его руку сжёг Тоусен! Там нечего восстанавливать!

Ай скрипнула зубами. Она знала, на что способна Орихиме. Знала лучше всех в этом зале — и от этого знания в груди поднималось что-то горькое, удушливое. Сила Орихиме, её дар — то, что должно было спасать и защищать, — сейчас будет использовано по приказу, перед толпой, для чужой выгоды.

И одновременно — её взгляд скользнул туда, куда она запретила ему скользить. На пустой рукав. На Гриммджоу, который стоял неподвижно, и только по напряжению в его челюсти можно было прочитать то, что он не позволял себе показать.

Ай отвернулась.

Орихиме шагнула вперёд. Она шла к Гриммджоу, и её шаги были мерными, ровными — слишком ровными для девушки, у которой минуту назад дрожали губы. Ай узнавала это. Орихиме делала то же, что и всегда: прятала страх за действием. Пока руки работают — можно не думать. Пока лечишь — можно не бояться.

— Сотэн Кисcюн. Я отвергаю.

Золотистый свет заполнил зал. Тёплый, живой — единственный живой свет, который Ай видела с тех пор, как попала сюда. Два лепестка с заколок Орихиме материализовались в воздухе, и между ними растянулся щит из чистой энергии.

Ай смотрела, как под сиянием щита из ничего проступает плоть. Кисть. Запястье. Предплечье. Мышцы, сухожилия, кожа — всё рождалось заново, слой за слоем, и от этого зрелища у Ай перехватило горло. Она видела силу Орихиме раньше — видела, как та лечит порезы, ожоги, сломанные кости. Но это было другое. Орихиме возвращала то, чего не существовало. Отменяла факт.

Гриммджоу медленно сжал восстановленную ладонь в кулак. Разжал. Сжал снова — и Ай видела, как по его лицу проходит нечто, чему в его арсенале гримас места раньше не было. Потом оно исчезло, и на его место вернулось привычное, хищное, голодное.

— Эй, девчонка, — голос был хриплым. — Подлатай ещё одно место.

Он развернулся спиной к Орихиме. Ткнул большим пальцем новой руки себе за плечо.

Ай поняла раньше, чем увидела.

Под золотистым сиянием на коже Гриммджоу проступила шестёрка. Чёткая, вплавленная в тело. Его номер. Его место. Его право.

Люппи перестал смеяться.

— Что ты задумал, Гриммджоу? — голос Люппи стал тихим. Его рука потянулась к мечу.

Гриммджоу повернулся к нему. Медленно. И Ай увидела его лицо.

Она знала его ухмылки — десятки, на любой случай. Ленивую. Злую. Скучающую. Ту, которой он встречал её оскорбления, — острую, с прищуром. Эта была другой. Широкая, оголённая, с обнажёнными зубами до дёсен. Лицо существа, которое наконец получило то, чего ждало очень долго.

— А? — он наклонил голову.

И исчез.

Ай даже не успела моргнуть. Воздух хлопнул — и Гриммджоу стоял перед Люппи, и его рука была внутри его груди. Кулак вошёл спереди и вышел из спины, и между этими двумя точками Люппи ещё пытался вдохнуть.

— Гримм…джоу… — кровь полезла из его рта вместе со словами.

Гриммджоу притянул его ближе. Сказал что-то — тихо, в самое ухо. Ай не расслышала.

Алая вспышка серо сожрала тишину.

Когда свет погас, от Люппи осталась нижняя половина тела. Она стояла ещё секунду — на подгибающихся ногах, — а потом рухнула на мрамор.

Гриммджоу стоял над ней. Пар шёл от его руки — новой, только что рождённой, уже в крови. Он запрокинул голову и захохотал — громко, рвано, — и этот хохот заполнил зал до потолка, отразился от колонн, вернулся обратно.

— Вернулась! — он сжал кулак, глядя на собственные пальцы, на кровь и дым. — Моя сила вернулась!

Ай стояла неподвижно. Смотрела на кровь, растекающуюся по мрамору. На то, что осталось от Люппи. На Гриммджоу — живого, цельного, ликующего.

Она должна была что-то чувствовать. Ужас, отвращение, страх. Она перебирала эти слова и не находила ни одного, которое подходило бы. Внутри было пусто и звонко — и в этой пустоте билось только одно: он снова целый. И от этой мысли — от того, что она вообще возникла, от того, что пришла первой, — Ай стало страшно сильнее, чем от крови на полу.

Гриммджоу повернул голову — и на одно мгновение их взгляды встретились.

Его глаза горели. Дикие, яркие, полные того, что она видела в нём в первый раз — когда он ещё был Шестым, когда ей хватало одного взгляда, чтобы понять: это существо живёт только тогда, когда дерётся. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было места ей — там была только его сила, его победа, его возвращение. И всё же он посмотрел. Из всего зала — на неё.

Ай отвела глаза первой.

И тогда — пальцы. Тёплые, тонкие, осторожные. Они обвили её ладонь и сжали — мягко, но уверенно. Ай вздрогнула и не отшатнулась.

Орихиме стояла рядом. Она не дрожала. Не плакала. Держала Ай за руку — просто, молча, — и в этом прикосновении было всё, что не поместилось бы ни в какие слова. Ай не смотрела на неё. Не могла. Но ладонь Орихиме — тёплая, живая — держала её на месте.

И одновременно — в этой же руке, в этих же пальцах, которые минуту назад ткали из ничего плоть и кость — Ай чувствовала всё, что разламывало её изнутри. Орихиме вернула ему руку. Орихиме вернула ему силу. Орихиме, сама того не зная, вернула в строй врага, которого Ай больше не могла назвать врагом — и который стоял сейчас посреди зала, залитый чужой кровью, запрокинув голову, и был счастлив так, как бывают счастливы только те, кто рождён убивать.

Ай сжала пальцы Орихиме. Крепко, до побелевших костяшек. Та сжала в ответ.

Она не убрала руку.

Ай мерила шагами комнату.

Босые ступни ложились на мрамор бесшумно. Пять шагов до стены, поворот, пять обратно к окну. Этот маршрут она вытоптала за недели плена и знала на нём каждую трещину, каждый стык между плитами. За окном висела луна Уэко Мундо — белая, неподвижная, вмурованная в чёрное небо.

Тело гудело от усталости, ноги ныли от холодного камня, но стоило сесть — мысли наваливались разом, обрывочные, горячие, и Ай снова вставала. Ходить было легче. В ходьбе был ритм, и ритм держал на плаву: шаг, шаг, шаг, поворот, шаг. Мрамор тянул тепло из ступней, и к третьему часу ноги онемели до щиколоток, но она продолжала. Остановиться значило думать. Думать значило тонуть.

Поднос на столе стоял пустой. Она съела всё, что принесли, — без вкуса, механически, запихивая в себя пищу с тупым упрямством. Тело требовало топлива, и она дала ему топливо.

Ай дошла до окна, задержалась. Провела пальцем по раме — холодный металл, мелкая решётка, за ней пустыня и небо, одинаковые в любой час. Где-то в глубине дворца арранкары-слуги шаркали по коридорам; звук доносился глухо, размытый толщей стен. Здесь, в комнате, было тихо. Тишина привычная, плотная — та, в которой она провела последние дни, и которая перестала давить только сегодня.

На очередном круге Ай замерла у зеркала. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, пепельные волосы на плечах. Взгляд опустился к обручу. Металл нагрелся от тела и сидел плотно, без зазоров.

Обруч блокировал печати — узоры на коже, через которые она привыкла направлять силу. Ай давно это поняла, приняла, перестала раздирать кожу под ним ногтями.

А потом был Ннойтра.

Обруч тогда давил так же. Печати оставались мёртвыми. А крик прошёл. Сырая, бесформенная сила выплеснулась из горла и швырнула Пятого Эспаду в стену.

И вилка. Четыре зубца столового серебра, проткнувшие иерро Гриммджоу — защиту, которая держит удар занпакто. Ай тогда захлёстывала ярость, и вилка вошла.

Два раза. Оба — на эмоциональном срыве, на рефлексе, без осознанного усилия.

Ай медленно сжала кулак и разжала.

Как повторить это сознательно — она не представляла. Оба раза сила выходила сама, в ярости, на пределе. Но факт засел и держался: обруч запирал дверь, а сила шла через стены.

Пальцы дрогнули. Что-то в груди шевельнулось — глухо, осторожно, и она не смогла разобрать, страх это или голод. Грань между ними истончилась здесь, в Лас Ночес, до паутинной нити. Ай выдохнула, и выдох вышел рваным.

Она отвернулась от зеркала.

Стояла у окна, прижав лоб к решётке, когда по коридору прошли шаги — тяжёлые, размеренные, с ленивым ударом каблука о мрамор. Она узнала бы их из тысячи.

Скрипнула дверная ручка.

Ай повернулась к двери. Дыхание выровнялось само — привычка тела, оставшаяся от тренировок.

Что бы ни ждало её сегодня — лежать и смотреть в потолок она уже пробовала. Хватит.

Гриммджоу не стал заходить. Толкнул дверь, оглядел комнату — взгляд скользнул по пустому подносу, по незастеленной кровати, по Ай, стоявшей у окна — и дёрнул подбородком в сторону коридора.

— Пошли.

Ай переступила порог. Коридор Лас Ночес принял её привычным холодом — белые стены, белый потолок, белый пол, и где-то далеко впереди поворот, за которым такой же белый коридор.

Гриммджоу шёл на полшага впереди. Ай видела его спину — широкую, расслабленную, с ленивым перекатом плеч, — и обе его руки. Левая покачивалась в такт шагу. Вчера её не существовало.

Его рейацу заполняло коридор. Тяжёлое, плотное, оно толкало в грудь и оседало на коже мелким покалыванием. Раньше оно ощущалось надломленным, придавленным. Сейчас давило ровно и сильно. Он нёс свою силу так же, как ходил — не прячась, не стесняясь, занимая столько пространства, сколько хотел.

Ай поймала себя на том, что подстроилась под его шаг. Одёрнулась. Чуть замедлилась, вбив между ними лишний метр.

Гриммджоу не обернулся. Но плечи его дрогнули — коротко, едва заметно. Заметил.

Они прошли мимо ниши, где двое арранкаров-слуг замерли, вжавшись в стену. Один из них поднял глаза на Гриммджоу — и тут же опустил. Вчера эти же коридоры принадлежали Люппи. Сегодня от Люппи осталось пятно на мраморе в тронном зале, и каждый арранкар в Лас Ночес знал, чьими руками.

Молчание между ними было плотным и шершавым. В нём жило всё, что он сказал несколько дней назад и о чём оба делали вид, что не помнят. Ай смотрела ему в спину и думала, что он мог бы идти быстрее — его обычный темп был шире, злее. Он шёл медленно. Подстраивался под её босые ноги на холодном камне.

И об этом тоже ни один из них не скажет.

Коридор вывел их к высоким дверям. Гриммджоу остановился. Положил ладонь на створку и помедлил. Одно короткое мгновение его пальцы лежали на белой поверхности неподвижно.

Потом толкнул дверь.

Зал дохнул холодом.

Ай шагнула внутрь — и пространство раскрылось, бесконечное, давящее, спроектированное так, чтобы каждый входящий чувствовал себя мелким.

Орихиме она увидела первой.

Девушка стояла у дальней стены, сложив руки перед собой. Белое платье — незнакомое, чужое, арранкарского покроя — сидело на ней неправильно, слишком свободное в плечах, слишком длинное в подоле. Рыжие волосы отброшены назад. Лицо бледное, спокойное, закрытое — и Ай узнала это выражение. Орихиме так выглядела, когда всё внутри стиснуто до предела, а наружу выставлено только терпение.

Их взгляды встретились. Орихиме чуть сжала губы — быстрое, короткое движение, обращённое только к Ай. «Я здесь. Держусь.» Ай ответила тем же — секундным сужением глаз. «Вижу.»

Улькиорра стоял в трёх шагах от Орихиме. Руки вдоль тела, спина прямая, лицо пустое. Он не смотрел на Ай. Он вообще ни на что не смотрел — и при этом контролировал каждый угол зала. Ай ощущала его рейацу отдельным слоем: холодное, сухое, без пульсации. Рейацу существа, которое не тратит энергию на лишнее.

В центре зала, на низком постаменте из белого камня, лежал хогьёку.

Ай его почувствовала раньше, чем увидела. Внутри качнулось — глухо, тяжело, — и узоры на коже отозвались зудом под тканью платья. Артефакт покоился в кубе из спрессованной духовной энергии. Маленький, тёмный, пульсирующий мертвенным светом. Спящий.

А за постаментом парила сфера. Прозрачная, крупная — в два человеческих роста, — её поверхность мерцала и подрагивала, и внутри перетекали бледные токи энергии. От неё тянуло тем же холодом, что от обруча на шее.

— Хогьёку, — голос Айзена заполнил зал без усилия.

Он стоял у постамента. Ай не видела, как он появился — он просто был уже там, с руками за спиной, с мягкой улыбкой, с тёплым вниманием в глазах, от которого хотелось отступить.

— Ты, должно быть, чувствуешь его, — Айзен кивнул на артефакт. — Вы связаны. Одна природа, одна основа. Разница лишь в форме.

Пауза. Его взгляд прошёлся по Ай — от лица к обручу, от обруча к рукам, к проступающим на коже узорам.

— То, что заперто в тебе, принадлежит ему, — он произнёс это так, будто объяснял очевидное. Терпеливо. Доброжелательно. — Сфера поможет вернуть силу туда, где ей место. Процедура может быть… неприятной. Но Орихиме позаботится о тебе после.

Ай молчала. Смотрела на сферу, на артефакт, на Айзена.

«То, что заперто в тебе, принадлежит ему.»

Он верил в это. По-настоящему, абсолютно — и в этой убеждённости жила его единственная слепота. Для него Ай была оболочкой. Упаковкой, которую нужно вскрыть. Он говорил «Хогьёку» и видел артефакт, временно принявший форму девушки с тёмными кругами под глазами.

Ай перевела взгляд на Орихиме. Та стояла прямо, пальцы сцеплены перед собой, и в её глазах Ай прочитала то, что Айзен прочитать не мог: страх за живого человека. За Ай. Не за артефакт.

— Приступим? — Айзен улыбнулся.

За спиной Ай глухо стукнуло — Гриммджоу привалился к колонне у входа, и ножны Пантеры чиркнули по камню. Скрестил руки. Занял позицию, с которой видел весь зал..

Ай посмотрела на сферу.

И шагнула вперёд.

Сфера приняла её мягко.

Поверхность подалась под ладонью, обтекла запястье, плечо, затылок — и сомкнулась. Звуки зала оборвались разом: голоса, шаги, дыхание — всё осталось снаружи. Ай повисла в плотной, вязкой среде, и подол белого платья закачался вокруг её ног в невидимых течениях.

Первую секунду — тишина. Полная, оглушающая.

Потом обруч на шее вспыхнул болью.

Ай стиснула зубы. Металл раскалился, и жар потёк вниз по позвоночнику, вверх по горлу, в виски. Печати на коже загорелись — тёмные узоры проступили сквозь ткань платья, и каждый из них пульсировал в такт артефакту на постаменте. Она чувствовала его присутствие через стенку сферы — чужое, тянущее, голодное.

Из неё начали тянуть.

Медленно, мерно, с механической точностью. Сила уходила из тела тонкой струёй — через обруч, через печати, через каждую пору, и Ай ощутила это физически: горло пересохло, в пальцах закололо, в груди стало пусто. Артефакт на постаменте заёрзал в своём кубе, принимая первые капли.

Айзен стоял в трёх шагах от постамента, заложив руки за спину.

Его лицо не изменилось — та же мягкая, внимательная улыбка, тот же наклон головы. Он смотрел на сферу, на силуэт Ай внутри, на тёмные линии, проступившие по её телу, и в его глазах горел тихий, сосредоточенный интерес. Интерес учёного, наблюдающего ход эксперимента.

— Связь устанавливается, — произнёс он негромко. Ни к кому конкретно. Просто фиксируя факт.

Орихиме стояла у стены, стиснув пальцы на подоле платья. Она видела, как Ай дёрнулась внутри сферы, как запрокинула голову — и всё тело Орихиме рванулось вперёд, а ноги остались на месте. Потому что рука Улькиорры лежала на её плече. Тяжёлая, холодная. Предупреждение, которое не требовало слов.

Орихиме сглотнула. Пальцы её побелели.

Внутри сферы Ай выдохнула сквозь стиснутые зубы.

Боль нарастала ступенями. Каждая новая порция силы, покидавшая тело, утаскивала с собой тепло, чувствительность, ясность. Края зрения темнели. Обруч давил на горло так, что каждый вдох приходилось выгрызать.

Она пыталась сопротивляться — инстинктивно, телом, стискивая мышцы, задерживая дыхание, цепляясь за каждую каплю уходящей силы. Бесполезно. Сфера тянула с тупой, безличной настойчивостью, и тело проигрывало.

Пальцы онемели. Ноги стали чужими.

И где-то на границе между болью и паникой мелькнуло воспоминание. Короткое. Телесное. Горло, из которого рвётся крик. Сила, прошедшая мимо обруча. Не через печати — мимо них. Через саму Ай, через то, что жило глубже рисунков на коже.

Она перестала сжиматься.

Не от решимости. От усталости. Тело сопротивлялось так долго, что мышцы просто сдались, и Ай обмякла в вязкой среде сферы, и в этот момент — когда перестала бороться, перестала удерживать, перестала стискивать — почувствовала.

Поток.

Сила уходила из неё наружу, к артефакту. Но под этим потоком — глубже, тоньше — шёл второй. Обратный. Из артефакта в неё. Крошечный, тёплый, и он тёк сам, без усилия, просто потому, что между ней и хогьёку на постаменте существовала связь, которую Айзен использовал в одном направлении, даже не проверив, работает ли она в обоих.

Ай затаила дыхание.

— Процесс идёт стабильно, — Улькиорра сказал это, не повернув головы. Его глаза следили за сферой, за интенсивностью свечения, за частотой пульсации артефакта в кубе.

Гриммджоу сидел у колонны, привалившись затылком к камню. Смотрел в потолок.

Но каждый раз, когда Ай внутри вздрагивала, — а он слышал это, чувствовал сквозь её рейацу, по короткому судорожному всплеску, — челюсть сжималась. И разжималась. И сжималась снова.

Орихиме тихо, одними губами, шептала что-то. Молитву, имя, просьбу — Улькиорра не прислушивался. Его внимание было на артефакте. Хогьёку в кубе пульсировал ярче — значит, принимал, значит, процедура работала.

Айзен улыбнулся чуть шире.

Ай приоткрыла глаза.

Обратный поток тёк тонкой нитью. Она ощущала его в кончиках пальцев — чуть теплее, чуть плотнее, чем собственная сила. Чужое и одновременно знакомое. Одной природы. Одной основы. Айзен был прав — но не так, как думал.

Она не стала хватать. Не стала рвать, тянуть, форсировать. Просто перестала закрываться от того, что тёкло в неё само. Позволила нити остаться. Позволила ей утолщиться — на волосок, на каплю.

Отдавала. И тут же принимала. Разница была крошечной — и Ай молилась, чтобы этой крошечности хватило, чтобы её не заметили.

Тело горело. Обруч жёг шею. Перед глазами плыло. Но под болью, под жаром, под слоями чужого давления — Ай чувствовала, как внутри неё медленно, по капле, густеет что-то новое. Её. Только её.

— Показатели в ожидаемом диапазоне, — сказал Улькиорра.

Айзен кивнул. Его взгляд не отрывался от хогьёку в кубе. Артефакт пульсировал ярче, насыщеннее, и Айзен видел в этом свечении именно то, что хотел видеть: силу, послушно перетекающую из оболочки в сосуд, из формы в суть. Всё шло по плану. Его плану.

Гриммджоу опустил глаза с потолка.

Посмотрел на сферу. На Ай внутри — бледную, обмякшую, с запрокинутой головой и тёмными линиями, горящими по всему телу. И на одно мгновение — короткое, неуловимое — ему показалось, что выражение её лица неправильное. Боль — да. Измождение — да. Но под ними, на самом дне, проглядывало что-то ещё. Что-то, чего он не видел на лицах тех, кого ломают.

Он моргнул. Ай дёрнулась в сфере, и лицо её исказилось от боли, и мгновение стёрлось.

Гриммджоу снова уставился в потолок.

Сфера раскрылась.

Ай упала — тяжело, на колени, ладонями в мрамор. Волосы налипли на лицо мокрыми прядями. Тело тряслось. Обруч на шее пылал, и кожа под ним горела так, что Ай казалось — металл вплавился в плоть.

Она закашлялась. Сухо, рвано. Подняла голову.

Айзен смотрел на неё. С той же улыбкой, с тем же мягким теплом в глазах.

— Достаточно для первого раза, — сказал он. — Ты справилась хорошо, Хогьёку.

Хогьёку. Снова.

Ай опустила голову. Волосы скрыли лицо. Рот дёрнулся — и она прикусила губу, прежде чем проступила улыбка.

Глубоко внутри, под болью и истощением, тёплая тяжесть осела — крошечная, украденная, её.

* * *

Первое, что вернулось, — звук.

Тихое гудение, мерное, тёплое. Ай знала этот звук — Сотэн Кисcюн. Щит Орихиме. Золотистый свет пробивался сквозь закрытые веки, и от него по лицу разливалось тепло — единственное живое тепло, которое существовало в Лас Ночес.

Потом вернулось тело. И Ай пожалела об этом.

Каждая мышца болела отдельно. Рёбра саднили при вдохе, пальцы покалывало, в висках стучала тупая, гулкая пульсация. Обруч давил на горло — горячий, тяжёлый, и кожа под ним горела так, что Ай на секунду решила, что он прожёг её насквозь. Она сглотнула, и горло ответило сухим, рвущим ощущением.

Ай попыталась открыть глаза. Веки не слушались. Попробовала снова — и мир проступил мутным пятном: потолок комнаты, знакомые фрески, золотистое мерцание щита над головой.

Она лежала на кровати. Кто-то перенёс её сюда — она не помнила как.

А глубже боли, глубже жара и тяжести, там, куда не доставали ни обруч, ни истощение, — лежало украденное. Крошечная тёплая плотность, осевшая где-то между рёбрами. Ай ощутила её мимолётно, краем сознания, и тут же отвела внимание — инстинктивно, так вор прячет добычу в карман, не проверяя, на месте ли она. Сейчас нельзя. Нельзя думать об этом, нельзя трогать, нельзя даже признавать.

Ай медленно выдохнула и разрешила себе просто лежать.

Щит гудел ровно, и в его свете комната казалась мягче — тени отступали по углам, белизна стен теряла стерильность. Ай скосила глаза, не поворачивая головы.

Орихиме сидела рядом на краю кровати. Руки подняты, пальцы разведены, лицо сосредоточенное. Она работала молча, плотно сжав губы, и только по мелкой складке между бровей было видно, чего ей это стоит. Аямэ и Сунъо кружили над Ай в тревожном парном полёте, и их свечение пульсировало чуть быстрее обычного — торопились.

Орихиме первой заметила, что Ай смотрит.

— Ай! — руки дрогнули, щит мигнул. Орихиме тут же выровняла его, но голос уже сорвался: — Не двигайся, я ещё не закончила. Там на шее… обруч прижёг кожу, мне нужно…

— Угу, — Ай выдавила один звук, и горло отозвалось сухим жжением.

Орихиме часто закивала, прикусив губу. Пальцы подрагивали, но щит держался ровно.

Улькиорра стоял у двери. Спиной к косяку, руки вдоль тела. Он не смотрел на Ай — смотрел на Орихиме, следил за процессом с тем же выражением, с каким наблюдал бы за работой механизма. Исправен. Функционирует. Достаточно.

— Сколько ещё? — спросил он. Вопрос адресовался Орихиме, но звучал так, будто он уточнял время доставки.

— Я не знаю, — Орихиме не обернулась. — Ожоги глубокие.

Улькиорра промолчал.

Гриммджоу — в кресле у стены. Ай нашла его не взглядом, а рейацу: тяжёлое, горячее, оно заполняло угол комнаты, и в нём подрагивало что-то неровное, рваное. Он сидел, наклонившись вперёд, локти на коленях. Смотрел в пол. Пальцы медленно сгибались и разгибались.

Он поднял голову. Их взгляды столкнулись — и Ай увидела в его глазах то, что он быстро убрал: острое, цепкое, ищущее. Он смотрел на неё в зале, когда сфера раскрылась. Он смотрел и сейчас. И между этими двумя взглядами тянулся вопрос, который он пока не задал.

— Хватит пялиться, — сказала Ай. Голос вышел тихим, сиплым. Не огрызнулась — просто констатировала.

Гриммджоу фыркнул. Откинулся в кресле, задрал подбородок к потолку.

— Больно надо.

Ай закрыла глаза. Тело требовало покоя, но покой был невозможен, пока комната полна чужого дыхания. Каждое присутствие давило по-своему: Улькиорра — холодом, Гриммджоу — жаром, Орихиме — тревогой, которая просачивалась сквозь целительный свет и оседала на коже вместе с теплом.

Ей нужно было, чтобы все ушли, и Ай решила просто ждать. Рано или поздно Улькиорра уйдёт — его работа сделана. Гриммджоу уйдёт — ему тесно в этой комнате, она это знала. И тогда останется только Орихиме. И тишина, в которой можно будет перестать притворяться.

Орихиме склонилась ниже, и свет щита сгустился над шеей Ай — там, где обруч выжег полосу на коже.

— Тебе больно? Скажи, если больно, я могу…

— Я в порядке, — Ай сказала это тихо, ровно, глядя в потолок.

Орихиме замолчала. Пальцы продолжали работать, но складка между бровей стала глубже.

Кресло скрипнуло.

— В порядке, — повторил Гриммджоу. В двух словах уместилось всё, что он думал об этом заявлении.

Улькиорра повернул голову. Медленно, на несколько градусов — ровно столько, чтобы его взгляд нашёл Гриммджоу. Зелёные глаза задержались на Шестом — пусто, бесстрастно, но с той особой внимательностью, с которой наблюдают за предметом, вдруг сдвинувшимся без причины.

Гриммджоу не заметил. Или не счёл нужным замечать.

— Пшёл прочь, — Ай сказала это, не повернув головы. Без злости. Без огня. Просто слова, брошенные в потолок.

Гриммджоу замер.

Она не огрызнулась. Не швырнула в него взглядом, не оскалилась, не выплюнула привычное ядовитое «убирайся» с интонацией, которая означала «попробуй заставь». Сказала «пшёл прочь» и осталась лежать. Потолок интересовал её больше, чем он.

Он медленно поднялся. Кресло отъехало назад, ножки скрипнули по мрамору.

В его груди ворочалось что-то, чему он не находил слова. Злость — да, злость он знал, с ней было просто. Но под злостью лежало другое, незнакомое, тянущее, и оно стало хуже в тот момент, когда она отвернулась. Она не сочла нужным даже посмотреть на него. Он приходил к ней каждый день, когда она лежала пустой оболочкой на полу. Он сказал ей то, чего не говорил никому. А она повернулась к стене.

Гриммджоу двинулся к выходу. У двери бросил через плечо:

— Чёрт с тобой.

Дверь захлопнулась. Коридор принял его шаги, и они удалялись — быстрые, тяжёлые, злые.

Улькиорра проводил звук взглядом. Потом посмотрел на Ай. Выражение его лица не изменилось, но что-то в нём сместилось — маленькая деталь заняла своё место в выстроенной им картине.

Тишина после ухода Гриммджоу продержалась недолго.

Улькиорра отлепился от косяка. Шагнул к кровати — один шаг, бесшумный, точный — и остановился. Его взгляд прошёлся по Ай: лицо, шея, обруч, руки. Проверка. Инвентаризация.

— Завтра продолжим, — сказал он. Голос сухой, без интонации. Расписание.

Ай не ответила. Орихиме тоже.

Улькиорра перевёл взгляд на Орихиме.

— Закончишь — вернёшься к себе.

Орихиме кивнула. Коротко, послушно, с опущенными глазами. Улькиорра смотрел на неё ещё секунду — убедился, что указание принято, — и вышел.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка, без скрипа — точное, выверенное движение.

Обе молчали. Обе ждали. Шаги за дверью стихли — но не удалились. Остановились в нескольких метрах по коридору. Ай слышала это по-своему, Орихиме — по-своему, но обе поняли одно и то же.

Он никуда не ушёл.

Орихиме опустила руки. Щит мигнул и погас, и золотистый свет сменился мертвенной белизной лунного света из окна. Аямэ и Сунъо вернулись в заколки. Комната сразу стала холоднее.

Девушки остались одни, и между ними — только тишина. Тонкая, хрупкая, их.

Орихиме заговорила первой.

Тихо, почти одними губами. Глаза метнулись к двери — и вернулись к Ай.

— Урахара-сан рассказал нам всё, — она говорила быстро, глотая окончания слов, спеша уместить главное в те минуты, которые им оставил Улькиорра. — Про хогьёку, про тебя. Про то, что ты… что в тебе…

Она запнулась. Подобрала слова не сразу.

— Мы тебя искали, Ай. Куросаки-кун… все. С того момента, как ты пропала.

Ай лежала на спине, глядя в потолок.

— Я знаю, — сказала она.

Орихиме моргнула.

— Знаешь?..

— Поняла, когда увидела тебя, — Ай повернула голову. Посмотрела на Орихиме — на её стиснутые пальцы, на покрасневшие глаза, на плечи, которые всё ещё подрагивали от сброшенного напряжения. — Айзен показал мне голограмму. Каракура, друзья, обычная жизнь. Хотел, чтобы я поверила, что меня вычеркнули.

Пауза.

— Я поверила.

Орихиме дёрнулась — короткое, судорожное движение, и её ладонь легла на руку Ай. Горячая, влажная.

— А потом тебя привели в зал, — Ай смотрела на её пальцы, — и я поняла, что он врал.

Орихиме сжала её руку. Крепко, до побелевших костяшек. Губы задрожали.

— Ай…

— Поэтому — неважно, — Ай сказала это тихо, спокойно. — Что рассказал Урахара, когда рассказал, кому рассказал. Неважно. Ты пришла — и я всё увидела.

Орихиме опустила голову. Несколько секунд она молчала. Плечи мелко вздрагивали, но ни одного всхлипа не вырвалось.

Потом подняла лицо. Глаза мокрые, но взгляд — прямой.

— Мы выберемся, — сказала она. — Обещаю.

Ай не стала говорить, что обещать такое в Лас Ночес — роскошь. Промолчала. Сжала пальцы Орихиме в ответ. Этого хватило.

Тишина между ними стала другой — тёплой, устоявшейся. Тишина двоих, которым не нужно заполнять каждую секунду словами.

Потом Орихиме спросила — другим тоном, тише, осторожнее. Глаза скользнули к двери, за которой стоял Улькиорра, и вернулись.

— Тот арранкар… Гриммджоу, — она чуть запнулась на имени. — Он к тебе… приставлен?

Ай посмотрела на неё. Орихиме подбирала слова аккуратно, и в этой аккуратности было понимание, которое не нужно было объяснять. Она уже знала, каково это — существовать под чьим-то постоянным взглядом. Каково дышать, зная, что за дверью стоит тот, кому приказали тебя сторожить.

— Да, — Ай сказала просто.

— Он… — Орихиме подбирала следующее слово. Ай видела, как она перебирает варианты, отбрасывает, пробует снова. — Ай, с тобой хорошо обращаются?

Ай фыркнула. Коротко, сухо, через нос — и уголок рта дёрнулся. Быстро, непроизвольно. Она этого не заметила.

Орихиме — заметила.

— Его можно терпеть, — сказала Ай.

Орихиме помолчала. Её взгляд задержался на лице Ай. Она не спросила дальше. Только кивнула и чуть крепче сжала пальцы.

Они просидели так ещё несколько минут — молча, рука в руке, слушая тишину за дверью. Потом Орихиме осторожно высвободила ладонь, поднялась и разгладила подол чужого белого платья.

— Мне пора, — она сказала это с лёгкой гримасой, которая означала: «он ждёт, и оба мы знаем, что будет, если я задержусь».

Ай кивнула.

Орихиме пошла к двери. У порога обернулась — быстрый взгляд, в котором уместились и обещание, и страх, и упрямая надежда.

Дверь закрылась.

За ней — два комплекта шагов. Орихиме и Улькиорра. Они удалялись по коридору, и звук таял в белых стенах Лас Ночес, пока не остался только гул пустоты.

Ай лежала одна.

Рука, которую держала Орихиме, ещё хранила тепло. Ай прижала её к груди — туда, где под рёбрами лежало украденное. Тёплое к тёплому.

Она закрыла глаза.

* * *

Ай сидела на подоконнике, прижав колени к груди. Сон не шёл. Тело отпустило — Орихиме залечила ожоги, унялась дрожь в пальцах, и даже обруч давил не сильнее обычного. Но голова не выключалась. Мысли ходили по кругу, возвращаясь к сфере, к ощущению обратного потока, к тёплой тяжести под рёбрами, и каждый раз, дойдя до конца круга, Ай начинала сначала.

Луна за окном висела всё там же. В Уэко Мундо ничего не двигалось.

Дверь скрипнула.

Ай не повернулась. Но тело среагировало раньше сознания — спина выпрямилась, пальцы на коленях сжались. Потому что дверь скрипнула. Гриммджоу не скрипел дверями. Гриммджоу вышибал их плечом, хлопал так, что звенела рама. Скрип означал, что он остановился на пороге и открыл медленно. Зачем-то.

Шаги. Тяжёлые, но осторожные. Дверь закрылась — тихо, с мягким щелчком.

— Не надоело сидеть в темноте?

Его голос заполнил комнату — хриплый, с напряжённой небрежностью, которая стоила ему усилий. Ай слышала это усилие — после недель в одном пространстве, после его ежедневных визитов, после молчания и перепалок — различала в его интонациях больше, чем ей хотелось бы.

— Убирайся, — сказала она, не отрываясь от окна.

Пауза. Ни звука. Он не ушёл. Не огрызнулся. Стоял.

— Там, в этом шаре… ты что-то делаешь.

Ай замерла.

— Ты вообще понимаешь, что твои фокусы в зале заметили? — его голос стал тише, жёстче.

— Улькиорра? — спросила она.

— Этот калькулятор? Ха! — он щёлкнул языком, сверкнув в полумраке клыками. — Нет, птичка. Я.

Тишина. Луна за окном. Пульс в висках.

— Тебе показалось, — сказала Ай.

— Мне не показалось.

Она повернула голову. Гриммджоу стоял посреди комнаты, руки вдоль тела. Не прислонился к стене, не развалился в кресле — стоял, и в этом было что-то непривычное. Открытое. Он пришёл без позы, без щита из показного безразличия, и от этого Ай стало не по себе.

Его глаза в лунном свете были почти белыми. Он смотрел на неё, и в этом взгляде она видела то, что заставило его прийти: не злость, не ревность к чужим секретам. Тревогу. Тревогу хищника, который учуял, что добыча лезет в капкан по собственной воле.

— Ты вообще понимаешь, что будет, если он заметит? — Гриммджоу сказал это так, будто каждое слово приходилось выдирать из горла. — Ты хоть представляешь, что Айзен…

— А тебе какая разница?

Вопрос вышел резче, чем она хотела. Ай спустила ноги с подоконника.

— Тебе вернули руку. Вернули номер. Ты снова Шестой, — она говорила, и слова шли сами. — Тебе вернули место в строю, и ты занял его. Встал обратно, в ту же шеренгу, под того же человека, который отнял у тебя всё это одним кивком.

Гриммджоу дёрнулся.

— Следи за языком.

Но Ай уже не могла остановиться. Слова рвались, и она слышала в собственном голосе то, чего не хотела показывать — не злость, не презрение. Разочарование.

— Я видела тебя без ранга, без этой чёртовой шестёрки, — голос сел, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Ты был… — она запнулась.

Слово «настоящий» встало в горле. Ай проглотила его.

— …а теперь ты снова на поводке, — закончила она, и собственный голос показался ей чужим. — И счастлив.

Гриммджоу стоял неподвижно. Ай видела, как ходят желваки на его скулах, как побелели костяшки сжатых кулаков. Она ждала удара — в стену рядом с головой, в дверь, в воздух. Ждала крика, хрипа, «заткнись».

Он молчал.

Это было хуже крика.

— Ты закончила? — спросил он наконец. Голос глухой, севший. Ни ярости, ни хрипа. Просто вопрос.

Ай кивнула. Горло перехватило.

Гриммджоу развернулся к двери. Сделал шаг, второй. Остановился. Его спина — широкая, напряжённая — заполнила дверной проём.

— Делай, что вздумается, — произнёс он, не оборачиваясь. — Мне плевать.

Дверь закрылась. Без хлопка.

Ай стояла, слушая его удаляющиеся шаги. Ровные. Тяжёлые. Медленные.

«Мне плевать.»

Она знала, как звучит Гриммджоу, когда ему плевать. Знала — потому что слышала это сотню раз. Это были правильные слова, произнесённые неправильным голосом.

Ай опустилась на пол. Прижала ладони к мрамору. Камень был холодный.

Он знает.

Ай стояла у окна, прижав лоб к решётке, когда накрыло.

Давление пришло без предупреждения — плотное, тяжёлое, продавившее воздух в комнате разом. Обруч на шее стянулся туже. Ай вцепилась в прутья. Пальцы побелели на металле.

Рейацу. Далёкое, рвущееся сквозь пески. Обруч глушил восприятие, но это давление было слишком мощным, слишком знакомым, чтобы ошибиться.

Ичиго.

Пальцы разжались. Ай отступила от окна на шаг.

За первым давлением проступило второе — тоньше, острее, с характерной вибрацией. Урюу. И третье — глухое, тяжёлое, ложащееся на сознание медленной волной. Чад.

Они пришли.

Ай стояла посреди комнаты босая, в мятом платье, с тёмными кругами под глазами — и впервые за недели плена не чувствовала холода мрамора под ступнями.

Три знакомых рейацу горели в черноте Уэко Мундо.

Ай прижала ладонь к груди — туда, где под рёбрами лежало украденное из сферы. Тёплое. Её.

* * *

Зал заседаний Эспады встретил тишиной. Десять кресел вокруг длинного стола, голубоватый свет ламп, белые стены. Воздух пах озоном и металлом.

Айзен вошёл в сопровождении Гина и Тоусена. Сел во главе стола, положил руки на подлокотники.

— Доброе утро, дорогая Эспада, — улыбка не коснулась глаз. — Нас атаковал враг. Давайте, для начала, выпьем немного чаю.

Арранкары-слуги скользнули между кресел. Фарфоровые чашки наполнились, по залу потёк запах бергамота. Один из слуг поспешно вытер ладонь о хакама.

Айзен дождался, когда последняя чашка встанет на стол.

— Канаме, покажи, пожалуйста.

— Слушаюсь.

Щёлк.

Поверхность стола дрогнула и стала зеркальной. В глубине проступили три фигуры на фоне бледных песков Уэко Мундо.

— Наших незваных гостей зовут Исида Урюу, Садо Ясутора и Куросаки Ичиго.

При последнем имени Гриммджоу прищурился. Пальцы на подлокотнике сжались.

— И это… наши враги? — голос Аарониро булькнул из-под воды. Заельапорро поморщился.

Барагган откинулся в кресле.

— Какого чёрта? Когда вы сказали «враги», я ожидал хоть что-то стоящее. Это же щенки.

— Они не выглядят интересными, — Заельапорро провёл языком по губам. — Ни капли.

Ямми громко цокнул языком. Его кулак сжался на столе — ему уже довелось узнать, какими надоедливыми бывают эти «щенки».

— Не недооценивайте их, — Айзен поднял руку. — Эти пятеро известны как «рёка». Они вторглись в Общество Душ и сражались с Готей-13.

— Пятеро? — Зоммари наклонился ближе. — Я вижу троих. Кого не хватает?

— Иноуэ Орихиме и Фукуи Ай, — ответил Улькиорра.

— Значит, это спасательная операция? — Ннойтра закатил глаз. Пальцы его дёрнулись на рукояти. — Трогательно. Но они выглядят жалко.

— Ты не слышал, что сказал владыка Айзен? — Тиа не повернула головы. — Он сказал не недооценивать их.

Ннойтра вскочил, опрокидывая кресло. Духовное давление в зале загустело. Но прежде чем он успел продолжить, Гриммджоу поднялся. Молча. Направился к выходу.

— Гриммджоу, — Тоусен повернул к нему слепое лицо. — Владыка Айзен ещё не отдал приказов. Вернись на место.

Гриммджоу обернулся. Айзен заговорил раньше, чем он успел открыть рот.

— Вообще-то, у меня есть приказ для тебя, — улыбка стала шире. — Приведи Хогьёку.

Гриммджоу замер. Спина напряглась.

— Её время пришло, — Айзен помолчал. — Что же касается остальных… против нас всего трое. Глупо бояться, но и игнорировать не стоит. Возвращайтесь к своим делам.

Гриммджоу вышел первым. Он не слышал, что Айзен говорил после.

Ямми выбрался из-за стола следом, небрежно оттолкнув кресло ногой. Улькиорра поднялся бесшумно.

— Шестой стал нестабилен, — проговорил Улькиорра вполголоса. — Это может иметь последствия.

Ямми фыркнул.

— Этот сукин сын всегда был буйным. Но даже он не настолько туп, чтобы ослушаться Айзена.

Улькиорра не ответил. Докладывать владыке о том, что тот, вероятно, давно заметил сам, смысла не было.

* * *

Пальцы сжались на ткани платья.

Ай пересекла комнату в четыре шага. Мысли обгоняли друг друга — Орихиме, коридоры, расположение постов, — но тело двигалось быстрее. Оно уже всё решило.

Она потянула дверную ручку.

Дверь открылась раньше, чем Ай успела дёрнуть ручку на себя.

Гриммджоу стоял в проёме, загородив собой коридор. Грудь вздымалась тяжело, на шее бились жилы, но он не двигался. Смотрел на неё.

Ай отступила на шаг. За недели в одном пространстве она привыкла к тому, как Гриммджоу входит в комнату — плечом в дверь, хлопок, рама звенит. Сейчас он открыл медленно. Молча. И от этого молчания стало холодно.

Он шагнул внутрь. Дверь за его спиной закрылась.

— Пришёл тащить меня к своему хозяину? — голос вышел хриплым от сухости в горле. Ай сглотнула. — Как послушный пёс?

Гриммджоу не ответил. Его взгляд прошёлся по ней — по сведённым плечам, по обручу на шее, по босым ногам — и остановился на её лице.

Ай рванулась.

Мимо него, к двери — резко, вбок, на одном вдохе. Пальцы уже коснулись ручки, когда его ладонь хлопнула о створку над её головой. Вторая рука сжала плечо и развернула Ай спиной к двери.

— Куда собралась?

— К чёрту отсюда, — она попыталась вывернуться. Хватка не дрогнула. — Отпусти.

— И что дальше? Бросишься на меня с голыми руками?

— Может, и брошусь.

Ай дёрнулась — локоть метнулся к его горлу. Гриммджоу перехватил, прижал оба её запястья к стене. Легко, одной рукой.

— Они здесь, — прошипела она, глядя ему в лицо снизу вверх. — Ичиго, Урюу, Чад. Они пришли. И если ты думаешь, что я буду тут сидеть и ждать, пока Айзен —

— Заткнись.

Тихо. Сквозь зубы. Без злости.

Ай осеклась.

Гриммджоу смотрел на неё. Близко — она чувствовала его дыхание на своём лице. Тяжёлое, рваное. В глазах не было привычной насмешки. Ай не сразу поняла, что видит, — а когда поняла, у неё пересохло во рту.

— Ты знаешь, что он с тобой сделает, — сказал Гриммджоу. Голос севший, глухой. — Ты для него топливо. Расходный материал. Он выпотрошит тебя и выбросит то, что останется.

— А тебе какая разница?

Тишина.

Ай ждала. Удара в стену рядом с головой, рыка — хоть чего-то. Гриммджоу всегда отвечал. На провокацию, на удар, на взгляд — мгновенно, на рефлексе, всем телом.

Он молчал.

Его пальцы на её запястьях разжались. Рука упала вдоль тела. Он стоял в полушаге от неё, и Ай впервые видела на его лице выражение, которому не могла подобрать слова.

А потом он поднял руку к её шее.

Ай дёрнулась — инстинкт, выработанный неделями. Обруч означал боль, и любое прикосновение к нему означало боль. Но пальцы Гриммджоу легли на металл, и рейацу хлынуло в замковый механизм — горячее, плотное, продавливающее печать изнутри.

Щёлк.

Обруч разомкнулся и соскользнул с шеи. Ударился о мрамор. Звук вышел глухой, тяжёлый — и оглушительный в тишине комнаты.

Сила вернулась разом.

Ай задохнулась. Узоры на коже ожили — дрогнули, потянулись, расправились. Тени в углах комнаты шевельнулись. Тело затопило — горячо, тесно, слишком много всего сразу. Колени подогнулись, и Ай привалилась к двери, хватая воздух ртом. Секунду она не видела ничего — только чувствовала, как сила заполняет пустоты, которые обруч выгрызал неделями.

Зрение возвращалось. Ай подняла руку и коснулась шеи. Голая кожа. Горячая от ожога, саднящая, но — голая. Впервые за всё время в Лас Ночес.

Она подняла глаза.

Гриммджоу стоял в шаге от неё. Руки вдоль тела. Лицо пустое.

— Почему? — спросила она тихо, едва слыша собственный голос.

Гриммджоу отвернулся. Шагнул к окну — и остановился на полпути, потому что идти было некуда. Комната маленькая. Он заполнял её собой — рейацу, дыханием, тем, что ворочалось у него внутри и чему он не находил названия.

— Айзен приказал привести тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Я никому не отдаю своих противников.

Ай смотрела ему в спину и думала, что это самая очевидная ложь, которую он произносил за всё время их знакомства. Противников Гриммджоу не освобождал. Противникам он ломал кости и скалился в лицо. Он не входил к ним тихо и не снимал с них ошейники молча, глядя в сторону.

Дело было не в соперничестве.

Ай стояла у двери, босая, с саднящей шеей, с силой, которая гудела под кожей и рвалась наружу, — и не двигалась. Тени уже тянулись к ней, обвивали щиколотки. Тело знало, что нужно бежать. Прямо сейчас, пока открыта дверь, пока друзья рядом, пока сила ещё слушается.

Ай шагнула к нему. Её рука поднялась — медленно, неосознанно, пальцы потянулись к его плечу. К напряжённой ткани, к теплу под ней. Она почти коснулась. Сама не поняла, зачем. Жест не успел оформиться в мысль.

Пальцы замерли в сантиметре от ткани.

Ай опустила руку.

— Спасибо, — сказала она.

Слово вышло тихое, негодное, пустое. Она это знала. Знала, что оно не покрывает и десятой доли того, что он только что сделал. Но ничего другого у неё сейчас не было, а если она останется в этой комнате ещё на одну секунду, то скажет то, чего говорить нельзя.

Тени сомкнулись вокруг неё, холодные и послушные, и комната погасла.

Последнее, что она услышала — глухой удар кулака о стену.

* * *

Тени вынесли её в коридор и отпустили.

Ай побежала.

Босые ступни ударяли о мрамор — гулко, дробно, на весь пустой этаж. Сила гудела под кожей, отзывалась в каждом шаге, толкала вперёд. Узоры на предплечьях шевелились, тянулись к теням на стенах. Тени слушались. Впервые за недели — слушались, льнули, бежали рядом по полу, по потолку, обгоняя её.

Коридоры Лас Ночес разворачивались один за другим — белые стены, мёртвый свет, холодный воздух. Где-то далеко, за десятками перекрытий, вспыхивали чужие рейацу — рваные, яростные, сталкивающиеся друг с другом. Она ловила их краем сознания: Ренджи, Урюу, Чад. Бьются. Живы.

Ай свернула за угол. Ещё один. Ещё.

Мысль пришла сама — непрошенная, горячая. Его рука на обруче. Рейацу, продавившее замок. Глухой звук металла о мрамор.

Ай стиснула зубы и прибавила шагу.

Не сейчас.

Рейацу упало сверху — тяжёлое, давящее, вбившее её ступни в пол.

Ай остановилась. Тени у её ног дёрнулись и замерли.

Гин стоял в дальнем конце коридора, привалившись плечом к стене. Руки в рукавах, голова чуть склонена набок. Он смотрел на неё — или делал вид, что смотрит; за щёлками глаз невозможно было разобрать.

— О-ох, — протянул он. — А давление-то какое. Прямо в ушах звенит.

Ай не двинулась. Пальцы сжались в кулаки. Тени потянулись к ней по полу, облизывая щиколотки.

Гин отлепился от стены. Шагнул ближе — неторопливо, мягко. Его взгляд прошёлся по ней — по растрёпанным волосам, по разорванному подолу — и остановился на шее.

На голой шее.

Пауза длилась секунду. Может, две.

Гин не сказал ни слова. Просто перевёл взгляд обратно ей в лицо — и Ай поняла, что он знает. Всё. Кто, зачем, почему.

Ладонь Гина легла на рукоять Синсо.

— Ну и куда ты теперь? — спросил он, и в голосе не осталось ничего ленивого.

Синсо вышел из ножен тихо — без замаха, без предупреждения. Клинок удлинился и рассёк воздух перед её лицом, срезая прядь у виска.

Ай ушла вбок. Тени рванулись за ней, облепили пол, стены, потолок — коридор потемнел. Узоры на предплечьях потекли к пальцам, и в правой руке сгустилась знакомой тяжестью катаны. Рукоять легла в ладонь — и пальцы сжались слишком сильно, с судорогой.

Гин шагнул к ней. Синсо скользнул обратно, укоротился до вакидзаси, и следующий удар пришёл сбоку — короткий, хлёсткий, на уровне рёбер. Ай парировала. Сталь лязгнула, отдача прошла по запястью до локтя.

Он бил легко. Экономно. Каждое движение ровно такое, какое нужно, — ни грамма лишнего усилия.

Она рубанула наискось — в запястье, туда, где перехват. Гин отклонился на полшага. Клинок прошёл мимо. Ай довернула корпус, уходя в тень, — и вынырнула за его спиной.

Синсо уже ждал. Лезвие выстрелило назад, вслепую, и кончик чиркнул по щеке. Горячая линия, тонкая, точная. Капля скатилась к подбородку.

Он даже не обернулся.

— Этот фокус ты уже показывала, — сказал Гин, и Синсо втянулся обратно.

Ай отступила. Кровь ползла по щеке, щекотала кожу.

Сила гудела внутри — много, слишком много. Она толкалась в пальцы, рвалась наружу, и катана в руке дрожала мелкой вибрацией. Тело помнило бой. Печати помнили команды. Но между командой и исполнением лежал зазор — доля секунды, которой раньше не было. Недели без силы выели точность.

Гин это видел.

Он сократил дистанцию — два шага, мягких, бесшумных. Синсо мелькнул на уровне горла. Ай отбила, перехватила, рубанула в ответ — и промахнулась. Лезвие рассекло воздух в сантиметре от его рукава. Гин качнулся в сторону и вернулся, и Синсо прочертил вторую линию — по ключице, через ткань, до кожи.

Ай зашипела сквозь зубы. Отпрыгнула, вскинула катану перед собой. Кровь проступила на белой ткани тёмным пятном.

Две царапины. Щека и ключица. Обе — ровно там, где он хотел. Обе — на глубину, которую он выбрал.

Он играл.

И она это понимала.

Ай ударила ладонью в пол.

Узоры сорвались с кожи, хлынули по мрамору чёрной волной. Коридор пошёл трещинами — из швов между плитами рванулись шипы, длинные, гибкие, раскидывая осколки камня. Они заполнили пространство в секунды, перекрывая проход, стены, потолок — сплошная стена игл и лезвий, прущая на Гина.

Гин сместился. Быстро, без суеты — перетёк из одной точки в другую, пропуская мимо себя первую волну. Синсо мелькнул дважды, срезая шипы, которые целили в горло и колено. Ай увидела: он выбирал. Перерубал только те, что угрожали, остальные игнорировал. Экономил движения даже здесь.

Она вложила больше. Узоры на плечах зашевелились, и из стены за спиной Гина ударили новые — толще, грубее, разворачиваясь веером. Мрамор вокруг него трескался, пол вспучивался. Коридор перестал быть коридором — стал ловушкой.

Гин остановился.

На долю секунды его движения изменились. Стойка стала уже, Синсо перешёл в обратный хват, и он провернулся на месте, срубая три шипа одним движением. Обломки брызнули в стороны. Ай поймала этот момент — короткий, едва заметный — когда он перестал играть и начал работать.

Она бросила всё. Катана в правой руке, шипы из стен, чернильная масса с потолка — всё одновременно, со всех сторон. Грубо, размашисто, на чистой мощности. Тело горело. Сила рвалась из печатей быстрее, чем она успевала её направлять.

Гин прошёл. Мимо шипов, под чернильной волной, сквозь щель, которой секунду назад ещё не было. Ай развернулась за ним, вскидывая катану, — и Синсо ударил.

Лезвие удлинилось и вошло со спины. Между рёбер. Точно, глубоко, одним коротким толчком. Боль запоздала — сначала пришло только тепло. Мокрое, растекающееся, пропитывающее ткань.

И сквозь тепло — чужое желание.

Сталь, пронзившая её тело, стала проводником, и оно ударило в полную силу — настолько огромное, что собственные мысли смыло. Защитить. Кого-то, кого потеряли. Кого-то, кого не уберегли. Тоска, прожигающая насквозь, запрятанная так глубоко, что владелец, вероятно, сам забыл, когда в последний раз позволил ей подняться. Тупое, яростное, безнадёжное упрямство, запертое под улыбкой и ленивым голосом.

Гин вздрогнул.

Ай не видела — почувствовала через клинок: короткая судорога прошла по стали, и лезвие внутри неё сместилось на миллиметр. Рукоять в его руке дрогнула.

Синсо вышел из тела. Резко, одним движением — Гин выдернул его сам. Ай шатнулась вперёд, колени подогнулись, но она устояла. Ладонь прижалась к боку. Пальцы стали мокрыми сразу.

Катана рассыпалась — держать её сил уже не было. Ай стояла, согнувшись, слушая, как кровь стучит в ушах. Три удара сердца. Четыре. Каждый отдавался в ране.

За спиной — тишина. Гин не двигался.

Шорох ткани. Тихий металлический звук — лезвие скользнуло по рукаву.

— Тебе бы перевязать это, — сказал Гин.

Голос звучал обыденно. Привычная ленца, привычная интонация — всё вернулось на место. Ай могла бы подумать, что ей показалось. Что судорога в клинке, чужая тоска, секундная трещина в его маске — всё это бред, рождённый болью и кровопотерей.

Но она знала, что нет.

Синсо щёлкнул, входя в ножны. Шаги — мягкие, лёгкие — удалились. И стихли.

Ай стояла в пустом коридоре, упираясь плечом в стену. Кровь текла между пальцев, пропитывая ткань платья.

Он мог её убить. Следующий удар мог войти в сердце, в позвоночник, куда угодно. Она бы не успела ничего сделать. Он мог забрать её обратно к Айзену — и это был бы самый простой, самый логичный исход.

Но он вытер клинок и ушёл.

Ай сделала вдох.

Воздух вошёл мелко, обжёг грудь и оборвался на середине. Под ладонью было мокро. Кровь просочилась между пальцев, потекла по запястью, собралась в сгибе. Платье липло к боку, тяжёлое от влаги.

Она оттолкнулась от стены.

Пол качнулся. Ай успела выставить руку, упёрлась ладонью в мрамор и удержалась на ногах. Силы уходили быстро, вместе с кровью, и каждое движение забирало больше, чем должно было.

Коридор оставался открытым.

Гин ушёл, но пустота вокруг не обещала безопасности. В Лас Ночес любой поворот мог вывести к слуге, патрулю, скучающему арранкару. Сейчас Ай хватило бы одного удара. Одного рывка за плечо. Одного колена в живот, чтобы она уже не поднялась.

Она прижала ладонь к ране сильнее. Нужно было уйти.

Она сделала ещё шаг.

Мрамор ушёл из-под стопы. Она задела плечом стену, пальцы скользнули по белому камню и оставили мокрый след.

Времени выбирать направление не осталось.

Ай сжала зубы, собрала остаток силы где-то под рёбрами и толкнула себя прочь из коридора.

Хлоп.

Белые стены исчезли.

Её выбросило на колени. Боль ударила через рану — резкая, ослепляющая. Ай согнулась, успела упереться одной рукой в пол, другой снова вжалась в скользкий от крови бок.

Под ладонью хрустнул песок.

Ай подняла голову.

Коридора больше не было. Вокруг стоял чужой зал, большой и пустой: колонны уходили в темноту, над ними висел треснувший купол, у стен лежала пыль. Лунный свет падал сверху бледными пятнами и терялся на камне.

Заброшенная часть Лас Ночес.

Смещение сорвалось. Рана сбила точность, и дворец выплюнул её туда, где давно никто не ходил.

Ай попыталась вдохнуть глубже. Не вышло. Воздух застрял в груди, боль расползлась под рёбрами, и на секунду зал качнулся вместе с колоннами.

Она опустила взгляд на пол.

На песке под ней темнели багровые капли.

Ай стиснула пальцы на боку и попыталась подняться.

Ладонь скользнула по песку. Колено дрогнуло, мышцы в бедре свело, и тело осело обратно. Из горла вырвался короткий сорванный звук. Она прикусила его, зажмурилась, переждала первый приступ боли.

Потом второй.

Рана пульсировала под ладонью. Кровь расползалась по ткани, стекала к талии, впитывалась в складки платья. Ай попыталась сильнее вжать пальцы в разрез, но рука уже плохо слушалась. Кисть немела. Плечо трясло мелкой усталой дрожью.

Узоры на коже шевельнулись.

Ай почувствовала это сквозь жар и слабость: тёмные линии под тканью пришли в движение, сбиваясь, ломая привычный порядок. Она не звала их. Не управляла. Сил на команду уже не осталось.

Песок вокруг коленей потемнел.

Тени под колоннами дрогнули и потянулись к ней рваными полосами. Они цеплялись за пол, за подол, за кожу на запястьях. Ай рвано вдохнула, когда холод коснулся раны. Тело выгнуло судорогой. Пальцы сами вцепились в песок.

Тьма легла на бок грубо, вслепую. Стянула края раны, сдавила так, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Ай попыталась оттолкнуть её, остановить, взять под контроль, но тело уже решало за неё.

Ещё вдох. Короткий, с болью.

Ещё.

В ушах поднялся гул. Колонны перед глазами вытянулись, поплыли вверх, растворяясь в темноте под куполом.

Ай опустила лоб к холодному камню.

Песок пах пылью и кровью. Далеко в Лас Ночес что-то глухо дрогнуло, но звук уже не добирался до неё целиком.

Сознание провалилось в темноту.

* * *

Сначала вернулся холод.

Он забивался в пальцы песком, тянулся по голым ступням. Ай открыла глаза и несколько секунд смотрела перед собой, не понимая, где находится.

Серый камень. Пыль. Песок у самого лица.

Она моргнула.

Над головой висел треснувший купол. Через пролом падал неподвижный лунный свет, и в зале было так тихо, что собственное дыхание казалось чужим.

Ай пошевелилась.

Бок вспыхнул болью.

Она зажмурилась, переждала, пока боль схлынет до тупого жжения, и только потом медленно перевернулась на спину. Ткань платья присохла к коже. Под пальцами, там, где Синсо проткнул её, была жёсткая неровность.

Ай задержала руку на боку, потом подняла ладонь к лицу. На пальцах остались песок и высохшая кровь.

Она жива.

Мысль не принесла облегчения. Просто факт, который тело приняло раньше неё.

Ай попробовала сесть. Мир тут же качнулся, и зал потемнел. Она ухватилась за ближайшую колонну, ногти скользнули по камню, плечо ударилось о холодную поверхность. Несколько вдохов ушло только на то, чтобы не свалиться обратно.

Внутри было пусто.

Сила, вернувшаяся вместе со снятым обручем, лежала где-то глубоко, на самом дне. Тлеющая крупица под толщей пепла. Ай попыталась дотянуться до неё и тут же оставила попытку: от одного усилия в висках застучало.

Она прижалась спиной к колонне.

Песок прилип к платью, к коленям, к ладоням. Горло пересохло. Тело казалось чужим грузом, который ей снова придётся тащить на себе.

Ай закрыла глаза.

Тишина вокруг была оглушающей.

Сначала были только собственное сердце и сухой хрип в горле. Но затем, сквозь гул в висках, проступило чужое давление. Далёкое. Разорванное стенами Лас Ночес, песком, пустыми переходами, но знакомое.

Ренджи.

Его рейацу било резкими толчками, грубое, сопровождаемое рёвом Забимару. Где-то далеко он дрался, живой и злой.

Следом она нащупала Урюу. Холоднее, тоньше, собраннее. Его сила держалась натянутой тетивой, дрожала от напряжения. Потом Чад, тяжёлый, глухой, с короткими всплесками после каждого удара.

Живы.

Все трое были живы.

Ай выдохнула. Воздух вышел из груди слишком быстро, и рана тут же отозвалась болью. Она замерла, пережидая, пока перед глазами погаснут белые точки, и заставила себя слушать дальше.

Давление ударило в грудь знакомой тяжестью: прямое, горячее, лишённое всякой сдержанности.

Ичиго. Она узнала его сразу. В нём горела усталость, злость, упрямство, та самая безрассудная готовность идти вперёд, пока ноги держат. Ай открыла глаза.

Ичиго был близко.

Слишком близко к пределу.

Она вцепилась пальцами в камень у бедра. Ногти заскребли по колонне, срывая пыль.

Рядом с его давлением билось другое.

Сначала она уловила только силу: грубую, яростную, голодную.

И тут же поняла — Гриммджоу.

Ай вздрогнула. Бок ответил болью, но боль на мгновение ушла куда-то вглубь. Остался только голый факт: Ичиго и Гриммджоу. Два рейацу, сцепленные вплотную, без отступления, без места для чужого голоса между ударами.

Гриммджоу давил с яростью и наслаждением. Каждый всплеск его силы бил по стенам и возвращался дрожью под кожу. Ичиго отвечал упрямо, с тем отчаянным напором, который Ай знала слишком хорошо.

Они шли друг на друга, не оставляя себе пути назад.

Ай сидела у основания колонны, с рукой на ране, а где-то в мёртвой глубине Лас Ночес эти двое рвали пространство на части.

Они убьют друг друга.

Ай поняла это без вспышки страха, сразу. В этом бою не было места отступлению, и каждый новый удар оставлял меньше воздуха вокруг.

С Ичиго всё было просто. Друг, свой, упрямый идиот, который пришёл в чужой мир и снова лез туда, где его могли разорвать. Ай не могла оставить его там. Тут не требовалось объяснений или выбора между правильным и неправильным.

А Гриммджоу...

Мысль споткнулась на его имени.

Ай стиснула зубы. Сейчас было не время разбирать, почему она не смогла поставить его рядом с остальными арранкарами Лас Ночес, почему от одного представления, что его рейацу оборвётся там, рядом с Ичиго, пальцы сильнее вдавились в камень.

Она не стала додумывать.

Злость была проще. На Ичиго, который опять шёл до конца. На Гриммджоу, которому, конечно, нужно было выбрать именно этот бой, именно сейчас, именно с ним. На себя, потому что даже в таком состоянии она тратила драгоценные секунды на имя, к которому не хотела подступаться.

Она упёрлась ладонью в колонну.

Камень под пальцами оказался холодным, шершавым от пыли. Ай попыталась подняться, и рана вспыхнула так резко, что зал исчез на несколько ударов сердца. Осталась только боль, выбивающая воздух из лёгких.

Колени подогнулись.

Ай вцепилась в колонну сильнее. Ногти сорвались по камню. Песок заскрипел под стопами, тело потянуло вниз, обратно на пол, к холоду, где можно было остаться живой ещё несколько минут.

Узоры под тканью дрогнули. Тени у основания колонны зашевелились следом, рваные, послушные чужому для неё ритму. Отозвались, когда она снова заставила ноги выпрямиться.

Боль прошла через бок, по рёбрам, в плечо. В глазах вновь заплясали белые пятна.

Ай поднялась.

Не сразу. Содрала ладонь о камень, оставив на колонне тёмный след. Согнулась, дрожа всем телом.

Но поднялась.

Где-то далеко два давления снова столкнулись, и пол под ногами ответил едва заметной дрожью.

Она больше не могла сидеть здесь.

Ай оторвала ладонь от колонны.

На коже остались пыль и кровь. Пальцы дрожали, плохо сгибались, и ей пришлось несколько секунд просто стоять, собирая дыхание по кускам.

Далеко в Лас Ночес снова вспыхнуло рейацу Ичиго. Следом ударило грубое давление Гриммджоу. Ай повернулась на этот зов всем телом.

Она вытянула руку перед собой. Жест был лишним, но помогал удержать точку, за которую цеплялось внимание. Пространство упрямилось: белые стены дворца, пустые переходы, песок под ногами, собственная кровь, слабость в коленях. Всё тянуло назад, к камню и холоду.

Ай потянулась дальше.

Сила отозвалась тускло, больно, тонкой горячей нитью. Узоры под платьем шевельнулись. Тени у ступней дрогнули, расползлись по песку неровными пятнами.

Нужно было попасть туда, где эти двое рвали друг друга на части.

Она удержала в голове их давления: Ичиго, прямой и выжженный до предела; Гриммджоу, яростный, живой, слишком близкий к обрыву.

Рот наполнился металлическим привкусом.

Ай шагнула.

Воздух хлопнул сухо и резко. Песок ушёл из-под босых ступней, холод заброшенного зала оборвался, и Лас Ночес провалился в белую вспышку.

* * *

Куросаки снова рванул вперёд.

Гриммджоу встретил его движением, в котором уже не осталось расчёта. Только песок под ногами, жар в крови и чужое рейацу, летящее навстречу. Зангецу шёл снизу, тяжёлой чёрной полосой. Гриммджоу видел плечо Куросаки, разворот корпуса, хриплый выдох сквозь зубы, и оскал сам полез на лицо.

Вот так.

Ещё один удар. Ещё один шаг. Ещё немного, и станет ясно, кто из них останется стоять.

Он выбросил руку вперёд.

Воздух между ними лопнул.

Не от удара.

Гриммджоу успел только почувствовать сдвиг. Резкий, неправильный. Песок взметнулся перед самым лицом, белизна Лас Ночес вспыхнула и разорвалась тёмными рваными пятнами.

Куросаки сбился первым. Его меч ушёл в сторону, и атака развалилась на полпути. Гриммджоу тоже остановился, врезавшись пяткой в песок. Инерция протащила его ещё на шаг, плечи подались вперёд, пальцы сжались сильнее.

Между ними стояла Ай.

Она появилась внезапно. Пространство просто выплюнуло её в точку, где через мгновение должны были сойтись клинки. Песок осел вокруг босых ног. Тёмные разводы у ступней дрогнули и распались, не удержав формы.

Гриммджоу смотрел на неё и несколько секунд не понимал, что именно видит.

Белое платье, изорванное и грязное. Волосы спутаны, прилипли к щекам. На ладонях засохшая кровь. Дыхание рваное, с хрипом. Плечи согнуты, одна рука прижата к боку, пальцы вцепились в ткань так, что костяшки побелели.

Она стояла между ним и Куросаки, бледная, босая, вся в песке и крови, и смотрела прямо на него.

Сам Куросаки уже не смотрел на него.

Это Гриммджоу заметил первым. Не кровь. Не платье. Не то, что она вообще стояла здесь, хотя должна была бежать куда угодно подальше от Айзена и его дворца.

Куросаки смотрел на неё.

Зангецу всё ещё был в его руке, но хватка изменилась. Лезвие опустилось на пару дюймов, плечи перестали держать удар. Только что он шёл вперёд с этим своим тупым, бешеным упрямством, а теперь застыл и таращился на девчонку, которую они оба едва не разрубили.

Гриммджоу скрипнул зубами.

Бой сорвался. Не закончился, не дошёл до края, не выбрал победителя. Его выдернули из рук в тот самый миг, когда кровь уже пела от близкого удара.

И выдернула она.

Ай стояла к Куросаки спиной. Она появилась между ними и повернулась лицом к Гриммджоу. Не к тому, кто пришёл её спасать. Не к тому, кто сейчас смотрел на неё с таким видом, с каким смотрят на чудо, вытащенное из пепла.

К нему. К тому, кого пришла остановить.

Пальцы Гриммджоу сжались на рукояти Пантеры. Кожа на костяшках натянулась. Он видел, что она едва держится: колени дрожали, дыхание сбивалось, под белой тканью у бока темнело пятно. Песок лип к босым ступням, к подолу, к крови на руках.

И всё равно она стояла.

Это бесило сильнее раны, сильнее сорванного удара, сильнее Куросаки за её спиной. Это её упрямое, полумёртвое присутствие посреди чужой драки, в точке, где ей вообще не должно было быть места.

Куросаки сделал шаг.

Гриммджоу не повернул головы, но услышал движение. Песок хрустнул под сандалией, чужое дыхание сорвалось на вдохе.

— Ай, — произнёс Куросаки за её спиной, и в голосе уже не осталось гнева.

Ай не обернулась.

Гриммджоу увидел, как дрогнули её пальцы на боку. Лицо осталось повернуто к нему, бледное, жёсткое, с тёмными глазами, в которых держалось одно простое предупреждение.

Не тронь его.

Воздух между ними стал плотным и мерзким.

Гриммджоу медленно выпрямился и сделал шаг к ней.

Ай даже не моргнула. Только сильнее прижала руку к боку, и пальцы ушли в грязную белую ткань.

— С дороги, — сказал он.

Голос вышел ниже, чем он хотел. Песок шуршал под ногами, Пантеру тянуло в ладони, Куросаки дышал за её спиной, уже сбитый, уже бесполезный для битвы.

Ай стояла.

Гриммджоу оскалился.

Перед глазами вдруг встала другая картинка: её шея под его пальцами, холодный металл обруча, замок, который поддался только после того, как он загнал в него рейацу. И глухой стук обруча о мрамор.

Он слышал этот стук до сих пор.

После такого бегут. Рвут когтями стены, исчезают в любой дыре, пока Айзен не протянул руку обратно. После такого хватают свободу зубами и уносят прочь.

Эта идиотка притащила себя сюда.

Встала между ним и Куросаки, едва живая, и смотрела так, будто имела право что-то решать в его бою.

— Ты плохо слышишь? — Гриммджоу шагнул ещё ближе. Рейацу сдвинулось за ним тяжёлой волной, песок пополз от его ног. — Я сказал, с дороги.

Ай втянула воздух. Коротко, через боль. На секунду Гриммджоу увидел, что она сейчас согнётся.

Она удержалась.

— Нет.

Одно короткое слово ударило по нему сильнее, чем должно было.

Куросаки за её спиной дёрнулся.

— Ай, не надо...

— Заткнись, Куросаки, — бросил Гриммджоу, не глядя на него.

Его глаза оставались на ней. На тонкой полосе кожи, где металл ещё недавно держал её на поводке.

— Ты хоть понимаешь, куда влезла? — спросил он тише.

Ай подняла подбородок. В этом движении было столько знакомого упрямства, что у него свело челюсть.

— Лучше, чем ты думаешь.

Гриммджоу коротко рассмеялся. Смех вышел сухой, злой.

— Да ни черта ты не понимаешь.

Он поднял Пантеру, но не ударил. Лезвие замерло. Воздух стал тяжёлым от духовного давления: Куросаки за её спиной перехватил меч, Ай стиснула пальцы на ране.

Гриммджоу видел их обоих.

И видел, что она всё равно не отойдёт.

Куросаки шагнул ближе.

— Ай, мы искали тебя, — сказал он. Голос просел на середине фразы, стал тише. — Все искали.

Ай не обернулась, но Гриммджоу заметил, что она услышала. Плечи дрогнули на коротком вдохе. На лице ничего не изменилось, взгляд всё ещё держался на нём, упрямый и мутный от боли.

Этого хватило.

Свобода была у неё в руках. Беги и прячься, пока можешь.

Но она выбрала этот голос за спиной.

Выбрала встать перед Куросаки с полураскрытой раной и дрожащими коленями, потому что этот рыжий придурок был для неё своим. Из тех, за кого цепляются обеими руками, даже когда пальцы уже в крови.

Гриммджоу понял это и почувствовал, как злость оседает тяжелее.

Куросаки снова пошевелился.

— Ай, ты ранена. Дай мне...

— Потом, — выдохнула она.

Одно слово, сиплое, сорванное. Куросаки замер на месте, послушался, и от этого Гриммджоу захотелось рассмеяться ему в лицо.

Вот значит как.

Она едва стояла, но всё равно держала их обоих: Куросаки голосом, его своим взглядом. Маленькая, полумёртвая дрянь в грязном платье, которая получила шанс исчезнуть и припёрлась обратно командовать там, где её могли раздавить одним ударом.

Гриммджоу повёл плечом.

— Трогательно, — сказал он глухо. — Аж тошнит.

Ай смотрела на него сквозь пыль и боль.

— Можешь язвить, — сказала она. Голос цеплял горло, каждое слово давалось с хрипом. — Но я не позволю ни ему, ни тебе умереть здесь.

Гриммджоу замер.

На долю секунды фраза просто не встала на место. Он ждал упрямства, оскорбления, очередной попытки закрыть Куросаки собой. Ждал чего угодно, что можно было бы раздавить привычной злостью.

Но Ай сказала другое.

— Ты не убьёшь Ичиго, — продолжила она. Пальцы сильнее вжались в бок, но взгляд не дрогнул. — А он не убьёт тебя.

За её спиной стало тихо.

Куросаки больше не двигался к ней. Гриммджоу видел его краем зрения: рука на мече, плечи напряжены, лицо бледное под грязью и кровью. После её слов он снова посмотрел на Гриммджоу.

Уже иначе.

Не так, как смотрят на противника, которого собираются добить. И от этого взгляда у Гриммджоу под кожей вспыхнуло что-то злое, горячее. Куросаки ничего не знал. Ни комнаты с решёткой на окне, ни обруча на её шее, ни того, как этот обруч упал на мрамор. Ни того, какой она была, когда молчала, думая, что никому не нужна.

Но этот рыжий придурок услышал одну фразу и что-то понял.

Прямо сейчас Гриммджоу ненавидел его за это.

В горле поднялся глухой рык.

— Тебе совсем мозги отшибло?

Ай медленно вдохнула.

— Может быть. Но если попробуешь продолжить, — сказала она, — сначала придётся пройти через меня.

Гриммджоу захотелось схватить её за шкирку и вышвырнуть с поля боя.

— Ты не выдержишь и одного удара.

— Значит, тебе хватит одного.

Пантера дрогнула в его руке.

Ай стояла, закрывая рану ладонью, и не отводила глаз. Куросаки молчал за её спиной. Песок между ними оседал после сорванного боя, и в этой тишине Гриммджоу вдруг понял, что ненавидит её упрямство сильнее, чем когда-либо.

Гриммджоу открыл рот, чтобы огрызнуться.

Не успел.

На миг всё стало белым. Пантера дёрнулась в руке, но пальцы сорвались с рукояти. Воздух выбило из груди одним глухим толчком.

Гриммджоу опустил взгляд.

Полумесяц лезвия Санта-Терезы торчал из его тела, тёмный от крови.

Ай побледнела, широко раскрыла глаза. В них впервые за всё это время появился чистый страх. Гриммджоу хотел рявкнуть. Сказать ей, чтобы отошла, пока её не задело следом. Сказать Куросаки, чтобы убрал её с дороги.

Вышел только хрип.

Куросаки что-то крикнул за её спиной, но звук дошёл рвано, сквозь пульс в ушах.

Боль пришла второй волной, горячей, слепой. Колени ударились о песок раньше, чем он понял, что падает.

Сзади раздался ленивый смешок.

— Ну и представление вы тут устроили.

Гриммджоу попытался подняться на локти.

Бок прорезало болью, рука сорвалась с песка, и тело рухнуло обратно. Кровь уходила быстро. Он чувствовал её под собой, горячую, липкую, слишком настоящую.

Ннойтра обошёл его сбоку. Санта-Тереза волочила свою цепь по песку, оставляя тёмную полосу.

— Я же тебе говорил, Джагерджак, что ты ещё пожалеешь, — сказал он. Ухмылка расползлась шире. — А теперь сдохни.

— Кто ты?! — Куросаки вскинул Зангецу.

Гриммджоу повернул голову на голос. Мир дёрнулся, поплыл, собрался обратно кусками: чёрный клинок, рыжие волосы, белый песок.

— Нной… тра… — выдавил он. Горло забилось кровью. — Ублю… док…

Пятый Эспада посмотрел вниз.

— А? Ты ещё жив?

Он поднял Санта-Терезу.

Гриммджоу увидел движение лезвия и вскинул руку к лицу. Рефлекс сработал быстрее мысли. Предплечье легло поперёк лба, тело сжалось, ожидая удара. 

Бесполезно.

Он знал это в ту же секунду. Санта-Тереза разрежет кость, плечо, грудь, всё, что попадёт под лезвие. Знал и всё равно вжал затылок в песок.

— Нет!

Голос Ай сорвался рядом.

Песок хрустнул под босыми ногами. Слишком близко. Чертовски близко.

Гриммджоу дёрнулся, и боль тут же вцепилась в бок. Воздух вышел сквозь зубы. Он успел только услышать её шаг, резкий и неровный.

Лязг металла.

Давление Санта-Терезы рухнуло вниз и остановилось, не дойдя.

Гриммджоу ждал удара.

Удара не было.

Секунда.

Ещё одна.

Гриммджоу услышал дыхание. Близкое, рваное, с тонким надрывом на каждом вдохе.

Что-то тёплое легло ему на грудь.

Он замер.

Пальцы всё ещё закрывали лицо, но тело уже знало: рядом кто-то есть. Слишком близко. Вес лёг неровно, осторожно, дрожа. Ткань на его груди натянулась под чужой хваткой.

Гриммджоу медленно опустил руку.

Ай была над ним.

Сидела на коленях в песке, согнувшись так низко, что спутанные волосы касались его рубашки. Одна рука упиралась рядом с его плечом, вторая вцепилась в ткань у него на груди. Пальцы дрожали. Кровь с её ладони размазалась по белому.

Перед ними стоял Куросаки.

Его меч держал Санта-Терезу на весу. Два клинка скрежетали друг о друга, и песок под ногами Куросаки проседал от давления.

Гриммджоу смотрел на Ай.

Она не поднимала головы. Дышала часто, хрипло, вся напряжённая, готовая принять то, что не успела бы остановить.

И только тогда до него дошло.

Она бросилась под удар.

Куросаки рванул Зангецу в сторону.

Санта-Тереза скользнула по чёрному лезвию и ушла вверх с визгом стали. Песок взметнулся у ног Ннойтры. Пятый Эспада отступил на шаг и рассмеялся.

— На тебя тошно смотреть, Гриммджоу, — протянул он. — Подумать только! Враг спасает твою жизнь.

Гриммджоу его слышал.

Слова дошли, осели где-то рядом с болью и остались там, пустые и ненужные. Ннойтра мог говорить что угодно. Куросаки мог стоять перед ними с мечом. Весь проклятый Лас Ночес мог рухнуть им на головы.

Потому что прямо сейчас всё его внимание занимало другое.

Ай всё ещё держалась за его рубашку. Она дышала у него над грудью, часто, сбито, и каждый вдох отдавался дрожью в её плечах.

— Ты... — выдавил он.

Одно слово оказалось хуже удара. Она подняла голову, и их взгляды встретились.

На мгновение у неё на лице не осталось ничего, за чем можно было спрятаться. Ни злости. Ни привычной колкости. Ни той упрямой стены, которой она отгораживалась от него и всего Уэко Мундо.

Вместо этого Гриммджоу видел страх. Видел боль. Видел усталость, такую глубокую, что она уже не помещалась в теле. Но под всем этим было другое.

Облегчение.

Грязное, живое облегчение, которое она не успела спрятать.

Песок за их спинами взорвался от очередного удара. Куросаки что-то крикнул, Ннойтра ответил смехом, клинки снова сцепились.

Ай продолжала смотреть на Гриммджоу.

И поняла, что он понял.

Она отстранилась.

Рука соскользнула с его рубашки, пальцы разжались не сразу, цепляясь за ткань до последнего. На белом остались следы крови.

Гриммджоу хотел схватить её за запястье.

Рука не поднялась.

Боль прошила бок, в глазах потемнело, и он только сильнее вдавился лопатками в песок. Бесполезное тело. Бесполезная злость, которой сейчас нельзя было ничего сделать.

Ай села ровнее. Плечи дрожали. Она отвела взгляд в сторону, но было поздно. Слишком поздно.

Гриммджоу уже видел.

Мокрая дорожка прошла по грязной щеке к подбородку. Ай моргнула, и вторая сорвалась следом. Она не вытерла их. Не заметила или не смогла заставить себя заметить.

— Эй, — выдохнул он.

Слово вышло тихим. Жалким.

Ай посмотрела на него ещё раз. Коротко. Взглядом, в котором не осталось ни вызова, ни защиты. Только голый ужас перед тем, что уже случилось и теперь стояло между ними, живое, видимое, без права отступить назад.

Гриммджоу стиснул зубы.

«Скажи что-нибудь.»

Мысль была злой, почти приказом. К ней. К себе. К этой проклятой тишине, которая оказалась хуже любого удара.

Ай открыла рот.

И ничего не сказала.

Где-то сбоку раздался торопливый шорох песка.

— Ай!

Голос прорезал шум боя.

Гриммджоу увидел, как она обернулась. За плечом Куросаки, за пылью и взметнувшимся песком, к ним бежала рыжая девчонка в белом платье. Лицо у неё было испуганное, руки уже тянулись вперёд.

Ай смотрела на неё несколько секунд. А затем поднялась на колени.

Песок осыпался с подола. Рана снова открылась, по белой ткани поползло свежее тёмное пятно. Но она даже не посмотрела вниз.

— Ай! — Орихиме была уже ближе. — Подожди, я сейчас...

Ай дёрнулась.

Не от боли. От этого «сейчас». От рук, которые тянулись помочь. От голоса, в котором были страх и облегчение, и вопросы, слишком живые для этого места.

— Иноуэ! Назад! — рявкнул Куросаки.

Санта-Тереза снова ударила по Зангецу. Куросаки принял удар и скользнул назад, врезавшись пяткой в песок. Ннойтра довольно засмеялся.

Орихиме остановилась в нескольких шагах.

Ай воспользовалась моментом и обернулась к Гриммджоу. Всего на миг.

Губы дрогнули. Слова там были. Он увидел их раньше звука. Увидел и понял, что она не скажет ни одного.

— Не смей, — выдохнул он.

Ай закрыла глаза.

Тёмные узоры под грязной тканью дрогнули. Песок у её коленей пошёл мелкой рябью. Воздух вокруг неё натянулся, тонко, болезненно, с сухим треском.

Орихиме шагнула вперёд.

— Ай, подожди!

Слишком поздно.

Пространство хлопнуло.

Орихиме добежала до пустого места.

Опустилась на колени, слишком резко, обеими руками в песок. Пальцы прошли там, где мгновение назад была Ай, и не нашли ничего, кроме рыхлой белой пыли и нескольких тёмных капель.

— Ай...

Голос сломался на имени.

Гриммджоу не смотрел на неё.

Тяжесть с груди исчезла. Осталась пустота там, где секунду назад было её тело, её дыхание, её рука, вцепившаяся в его рубашку.

Орихиме подняла голову. Глаза у неё были мокрые, испуганные, злые от бессилия. Она посмотрела на Гриммджоу так, будто он мог знать, куда Ай исчезла.

Он отвернулся. 

Рана снова дёрнула бок. Воздух сорвался с губ хрипом, и Гриммджоу сжал пальцы в песке.

Орихиме подалась к нему.

— Я...

— Не трогай, — прохрипел он.

Она замерла.

Гриммджоу сам не понял, кого имел в виду. Себя. Следы её крови. То место на рубашке, где ткань ещё хранила форму чужой хватки.

Куросаки снова столкнулся с Ннойтрой, и удар прокатился по песку глухой волной.

Гриммджоу всё ещё смотрел на свою грудь.

Ай исчезла.

След её пальцев остался.