Soulmate (гет)

Июнь-июль 2000 года

Они встретились на следующий день, и через день, и через два. Это не было похоже на роман — во всяком случае, сначала. Это было похоже на открытие нового мира — Джуди знакомила Фреда с Нью-Йорком, и в её компании этот город уже не казался ему таким искусственным и ярким — теперь Фред видел и впитывал и его историю, и архитектуру, и настроение...

* * *

Бруклинский мост

Фред ждал её у входа на мост, чувствуя себя мальчишкой, который боится, что про его приглашение на свидание забыли. Он даже успел придумать три варианта острот на случай, если она не придёт («Я всегда знал, что американкам нельзя доверять», «Видимо, мой британский юмор слишком тонок для этих берегов», «Ну и ладно, пойду один, всё равно я хотел посмотреть на статую Свободы, а она вообще-то тоже девушка»)...

Но Джуди появилась ровно в восемь — в лёгком сарафане в цветочек, с распущенными волосами и с двумя бумажными стаканчиками в руках.

— Ты пьёшь кофе? — спросила она вместо приветствия, протягивая ему один. Они перешли на «ты» как-то незаметно и очень легко, несмотря на то, чтобы были знакомы всего несколько дней: просто так оказалось проще.

— Пью, если это не американо. — он осторожно взял у неё стаканчик. Джуди улыбнулась:

— Это американо. Привыкай, ты теперь в нашей стране.

Фред сделал глоток и скривился.

— Это даже не кофе. — сказал он и тут же отпил ещё. — Это вода с запахом кофе. И вообще, американо придумали итальянцы! И, на мой взгляд, сделали это зря.

— Ты драматизируешь, — хмыкнула Джуди и, взяв его под руку, неспешно повела на мост. Они шли медленно, останавливаясь у каждого фонарного столба, смотрели на солнце, медленно клонящееся к горизонту, и молчали. Внизу шумела вода, проносились машины, а между ними — впервые за эти два дня — не было ни алкоголя, ни полумрака бара, ни масок.

— Почему ты согласилась? — спросил Фред, когда они дошли до середины моста. Джуди посмотрела на него удивлённо и уточнила:

— На что?

— Встретиться сегодня. И вчера. И вообще — разговаривать со мной в том баре.

Джуди остановилась, отвернулась от него и облокотилась на перила, вглядываясь в горизонт. Солнце почти ушло, и теперь их освещал только свет фонарей, и это было почему-то очень романтично. Джуди помолчала пару минут, а потом ответила:

— Потому что ты не смотрел на меня, как на кусок мяса. Потому что ты спросил про книгу. Потому что... — она запнулась, — потому что у тебя глаза живые, даже когда ты грустишь.

Фред не нашёлся, что ответить — на ум приходили только шутки, а шутить рядом с ней ему не хотелось, да и момент был... Неподходящий.

— А ты почему подошёл? — спросила Джуди, не оборачиваясь. Он задумался на мгновение, пытаясь подобрать слова, но решил говорить так, как есть:

— Потому что ты читала книгу — а девушки, которые читают книги в барах, обычно ищут не приключений, а что-то другое.

— Что? — она всё-таки повернулась и посмотрела на него со странным выражением — как будто от того, что он скажет, зависело что-то важное, что-то, что может всё изменить. Он пожал плечами:

— Не знаю. Может быть, ответы.

— Ты странный, Фред Уизли. — через несколько секунд сказала Джуди, снова улыбаясь и качая головой.

— Я знаю.

— Мне это нравится.

* * *

Музей современного искусства

Джуди водила его по залам с видом заправского экскурсовода, и она, кажется, знала всё: кто написал какую картину, когда, почему и зачем, и это было странно для чистокровной волшебницы — хотя Фред уже понял, что тут, в Америке, к магглам относятся куда терпимее, чем в Британии, но никак не мог к этому привыкнуть. Он ходил за ней, разглядывая не столько картины, сколько её саму — то, как она жестикулирует, как хмурится перед экспонатами, как закусывает губу, пытаясь подобрать слова.

— Тебе правда интересно? — вдруг спросила она, заметив его взгляд.

— Мне интересно смотреть на тебя, когда тебе интересно. — ответил он, улыбаясь.

Джуди покраснела. Фред отметил это с удовлетворением — значит, не ему одному все эти две недели сносит крышу.

— А что ты любишь? — спросила она, отворачиваясь к очередному полотну. — Кроме розыгрышей и брата?

— Музыку.

— Какую?

— Ту, под которую хочется жить.

Джуди глянула на него искоса, как будто проверяя, не смеётся ли он над ней.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу дать, потому что последние два года я слушал только тишину. Тишину в больничной палате, тишину, когда все думали, что я сплю, тишину, когда Анджелина... Моя бывшая девушка уходила от меня. А теперь... — он замолчал.

— А теперь? — тихо спросила Джуди.

— А теперь я слышу тебя — и это лучшая музыка, которую я знаю.

Она долго молчала, разглядывая картину, а потом взяла его за руку:

— Пошли. Я покажу тебе ещё один зал.

Он не отпускал её руку до самого выхода из музея.

* * *

Маленькая Италия

Июль 2000 года

Они сидели в крошечном ресторанчике, ели фантастически вкусную пасту и запивали её недорогим, но удивительно приятным вином. В ресторане играла живая музыка, которая делала обстановку вокруг камерной и уютной, а свечи, которые были тут единственным источником света, погружали ресторан в полумрак, и эта атмосфера располагала к самым личным разговорам.

— Расскажи мне про вашу войну, — неожиданно попросила Джуди, откладывая вилку в сторону и глядя на Фреда. Он поперхнулся:

— Зачем?

— Затем, что ты носишь это в себе, и это тебя гложет. И затем, что я хочу знать тебя. Настоящего.

Фред бросил на неё быстрый взгляд, пытаясь проверить, не издевается ли она над ним, и нахмурился.

— Настоящий Фред тебе не понравится.

— Позволь мне судить самой.

Фред молчал долго, очень долго, накручивая на вилку пасту. Вино в бокале казалось вдруг ему слишком кислым, а музыка вокруг — чересчур громкой, чересчур вызывающей, чересчур раздражающей. Джуди ждала — не засыпала вопросами, не хмурилась, не обижалась — просто давала ему возможность собраться с силами перед рассказом.

— Я почти умер, — сказал Фред наконец. — Рядом со мной взорвалась стена, и меня засыпало осколками. Я долго не приходил в сознание, пропустил окончание битвы... Даже мои родные думали, что я погиб. Очнулся уже в Мунго — это наш волшебный госпиталь, через три дня. Несколько месяцев был между жизнью и смертью, потом целители совершили какое-то чудо, и я пошёл на поправку, но выписали меня только через полгода. Ещё год я учился заново жить, долго не мог нормально спать, колдовать, ничего серьёзнее «Люмоса» не получалось, и это меня почти добило. Джордж всё это время один занимался магазином и как-то умудрялся всё вытаскивать. Постепенно всё вернулось, но я всё время чувствовал себя чужим в собственном теле. Всё боялся, что развалюсь, что меня снова накроет чем-то...

— Но ты не развалился, — негромко сказала Джуди.

— Нет. Но я боялся, что развалюсь. И этот страх был хуже любой боли. Я понимаю, почему Анджелина ушла от меня в итоге — она и так пыталась быть рядом полтора года. Но никому не нужен человек, который и колдовать-то не мог самостоятельно. Сейчас могу, конечно, но...

Он сбился и замолчал, повернув голову в сторону и окидывая взглядом зал. Джуди протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей, чуть сжав его руку, и ободряюще улыбнулась.

— Всё будет хорошо, Фред. Я рядом.

Это было глупо — говорить так, когда они знали друг друга всего три недели. Но в этот момент Фред поверил, что всё действительно может быть хорошо.

* * *

Променад Кони-Айленда, Бруклин

23 июля 2000 года

В этот июльский день солнце светило как-то особенно ярко, и Фред, который уже привык к тому, что Джуди обычно полна энергии и любопытства, вдруг заметил, что сегодня она ведёт себя иначе — идёт медленнее, улыбается невесело, вымученно, как будто её что-то расстраивает — что-то, о чём она не хочет ему говорить. Они шли вдоль пляжа, и Фред, наблюдая за ней, чувствовал, как внутри растёт беспокойство.

— Эй, — мягко сказал он, останавливаясь, — ты в порядке?

Джуди подняла на него глаза и несколько секунд молчала, словно решая, сказать ему правду или снова спрятаться за привычной вежливой улыбкой.

— Всё хорошо, — ответила она наконец, отворачиваясь в сторону залива.

Фред покачал головой, давая понять, что врать бесполезно, и взял её за руку.

— Джуди, ты можешь не говорить, если не хочешь. — осторожно сказал он. — Но не надо делать вид, что ничего не случилось. Я же вижу.

Она отвела взгляд, глядя на воду внизу, на медленно проплывающие катера, на чаек, которые кружили над рекой, и её губы тронула невесёлая улыбка.

— У меня сегодня день рождения, — сказала она тихо.

Фред замер. Он почувствовал себя ужасно — это было нелепо, конечно, ведь он не мог знать, не мог догадаться о её дне рождения, потому что она ни разу не обмолвилась об этом за все недели, но всё равно внутри он чувствовал глупую, иррациональную вину за то, что не поздравил, не заметил сразу её настроение, не понял, почему она грустит.

— Прости, — выдохнул он. — Я же даже без подарка...

— Ты же не знал, — перебила она его и осторожно — кончиками пальцев — погладила его по руке, и по его коже побежали мурашки. — Никто не знает. Я никогда не говорю о своём дне рождения.

— Почему? — недоумевающе спросил Фред.

Джуди пожала плечами и откинула с лица прядь волос, которая лезла ей в глаза.

— В моей семье день рождения не был праздником, — сказала она. — Родители всегда устраивали приёмы — было много гостей, которых я не знала, с фальшивыми улыбками, ненужными подарками и пустыми поздравлениями. Я должна была сидеть прямо, улыбаться и делать вид, что я счастлива. А после того, как все расходились, я оставалась одна. И этот день никогда не был моим.

Фред слушал её, не перебивая, хотя внутри у него всё кипело — в его семье день рождения был поводом для смеха, для пирога, испечённого мамой, для подарков и поздравлений, и он никогда не думал, что у кого-то может быть по-другому.

— Так что теперь я просто не праздную, — закончила Джуди с фальшивой улыбкой, делая вид, что её это совсем не задевает. — Он проходит, как обычный день, без вечеринок и пафоса. Так проще.

Фред задумался на минуту, глядя куда-то вдаль, на залив, на пляж, который заполнялся людьми, на воздушного змея, который запускал какой-то мальчик, а потом решительно сказал:

— Так не пойдёт, Джуди. Мы должны это исправить. Сейчас же.

— Что? — удивлённо и даже испуганно спросила она, глядя на него расширившимися глазами. Фред улыбнулся — так, как улыбался всегда, когда замышлял очередную шалость.

— Сегодня твой день рождения, Джуд. — сказал он, оглядываясь по сторонам. — И мы будем праздновать его так, как нужно. Потому что ты заслуживаешь праздника в этот день, такого, чтобы он запомнился навсегда.

— Фред, не надо, — попыталась возразить она, но он уже потянул её за собой, не обращая внимания на её протесты. Они шли в парк аттракционов, который Фред заметил издалека, и Джуди сначала сопротивлялась, пыталась объяснить, что это глупо, что она уже взрослая, но он только рассмеялся и потащил её к билетной кассе, на ходу доставая из кармана портмоне с маггловскими деньгами, в которых уже почти не путался.

— Я никогда не была в парке аттракционов, — призналась Джуди, когда они уже вошли внутрь.

— Тем лучше, — деловито ответил Фред, — первый раз надо запомнить.

...И начался долгий, шумный, полный смеха день. Они катались на американских горках, и Джуди кричала так громко, что у неё потом болело горло, и смеялась при этом так, как не смеялась, наверное, очень давно. Они кружились на карусели под старую мелодию, которая почему-то казалась им самой волшебной музыкой в мире, и улыбались друг другу, как дети. Они ели сладкую вату, которая прилипала к пальцам, и мороженое, которое таяло быстрее, чем они успевали его съесть.

Фред выиграл для неё огромного плюшевого кролика в тире — Джуди смеялась и говорила, что он слишком большой, что его неудобно носить, но весь день прижимала его к себе и не отпускала.

К вечеру, когда солнце уже почти село и огни города зажглись ярче, они сидели на набережной, свесив ноги с парапета, и ели пирожные из маленькой маггловской кондитерской, которую Фред нашёл тут же, на пляже. Плюшевый кролик сидел между ними, и Джуди всё время поправляла его ухо, которое падало на глаз, параллельно с этим болтая с Фредом о каких-то глупостях. Потом она замолчала, глядя на тёмную воду, на отражения огней, на мост, который светился вдалеке, и Фред тоже ничего не говорил, чтобы не разрушать эту хрупкую тишину.

— Фред, — сказала она тихо, не поворачиваясь, — это был лучший день рождения в моей жизни.

Он посмотрел на неё — на её профиль, на волосы, которые развевались от ветра, на этого нелепого кролика, который почему-то делал всё более трогательным, — и не нашёл слов, которые были бы сейчас уместными. Поэтому он просто обнял её за плечи, притянул к себе, чувствуя, как она замерла на секунду, а потом расслабилась, положила голову ему на плечо и выдохнула — так как будто отпустила что-то, что держала в себе очень много лет.

Они сидели в тишине, слушая, как вода плещется внизу, и Фред думал о том, что этот день был лучшим не только для неё.